crush crush crush

Казалось, что этот день не мог быть хуже. Он и начался как-то по-дурацки – Хветэк перед уходом на работу вдруг ляпнул, что устал жить с «бессердечной сволочью». Хёнгу от растерянности даже ничего возразить не смог, потому что до такой кондиции доброго глупенького хёна ещё надо было довести, а он же ничего не сделал. Возможно, дело было в мерзкой мокрой погоде или в том, что кофе резко закончился (кто-то ебашил его литрами, пока доделывал проект, хотя ни разу не бодрило). Главный кошмар был не в словах, а в том, что Хёнгу ничего особенного по этому поводу не почувствовал. Поставил галочку на подкорке – Хветэк некоторое время не хочет его видеть – пожал плечами и пошёл переодеваться. Вопрос, насколько нехорошо просить в такой момент у старшего одолжить ему свитер, казался куда насущнее, поэтому теперь он просто мёрзнет в своей тоненькой водолазке и джинсовой куртке, рассекая по улице под мелким колючим дождём. Ну, подумаешь, когда-то всю осень так отходил. Переживёт (враньё, сырость пробирает до самых костей и медленно вливается в кровь вместе с никотином – сигарета в руке быстро промокает до фильтра). Если у Хёнгу спросить, чего он боится больше всего на свете, тот без промедления ответит – людей. «Это ты в своих книжках вычитал?» Назойливый смех Шинвона крутится в голове. Ни черта он не понимает, этот хён. Даже сейчас, когда прохожих на улице куда меньше, чем утром, Хёнгу боится поднять глаза от тротуара и столкнуться с направленными на него взглядами, полными осуждения. Шинвон говорит, что в реальности их не существует, но он скорее поверит, что это Шинвона – не существует. Хёнгу бы с радостью остался где-нибудь ещё, лишь бы избежать колких дружеских комментариев. Но- Правда в том, что он настолько некрасиво всё проебал, что пойти больше не к кому. Хёнгу окликают на светофоре у перехода. Он крупно вздрагивает, убирает мокрую чёлку с лица, тратит несколько мучительно долгих секунд на узнавание. А потом на осознание, которое заботливо подкрадывается и бьёт камнем по затылку. – Хонсок-хён? Всё то же растерянное смуглое лицо, негромкий голос – если бы у него был цвет, то обязательно тёплый оранжевый, как у закатного летнего солнца, которое они фотографировали миллион лет назад, забравшись на соседнюю крышу. С Хонсоком они в прошлом были знакомы по ощущениям вечность, так близко, что аж больно, хотя тот учился тремя классами старше. И уже тогда был слишком умным, слишком зрелым и невыносимо хорошим в чужом понимании. Скрытный и расчётливый, Хёнгу никак не мог уложить в сознании, что подобные люди существуют, и постоянно ждал, выискивал подвох или причину, чтобы разрушить чересчур светлый идеальный образ. Просто потому что сам не был милым и дружелюбным без причины: чтобы не стать изгоем, чтобы получить оценку повыше, чтобы не занимать очередь в столовой. Чтобы его любили. А старший был добрым бескорыстно и со всеми – в их маленькой компании он никогда ни с кем не ссорился и говорил, что к нему можно прийти в любое время суток с любыми проблемами. Пользовался этим, правда, в основном Хёнгу, которому в доме родителей подчас было невыносимо находиться. Иногда без предупреждения, он приходил и вынуждал Хонсока проводить с ним всё свободное время, опустошал чужой холодильник, спал на чужой кровати, и всё равно завидовал и злился, потому что не был единственным, кому это позволено. Будь он чуть менее гордым или чуть более осознанным, разобрался бы со своими чувствами прежде, чем всё испортить, но- Опять же, гребанный «трудный» возраст и желание самоутвердиться за чужой счёт. Возможно, Хёнгу так отчаянно хотел, чтобы его любили, что не смог смириться с очевидным. Их первый (единственный) поцелуй стал началом конца. Хёнгу толком не понимал, что делает, когда впечатался губами в склонившееся в нему лицо старшего. Он даже не знал, делает ли это правильно, но упрямо тянул его на себя за шею и жадно касался его губ, не замечая, как мороженое в незанятой Хонсоком руке стекает на кроссовки. Хонсок тогда не сердился, скорее недоумевал, а Хёнгу жалел, что не откусил ему нос вместо «вот этого». Всё началось с безобидных, казалось бы, шуток по поводу внешности – не то чтоб удивительно на волне лукизма, который из медиа постепенно переполз в повседневную жизнь. А кто-то просто был не очень умным. «Хён, как ты живешь с таким лицом?» – если бы Хёнгу мог вернуться лет на пять назад, с радостью бы треснул себе по лбу за эти слова. Хонсок если и обиделся, то отреагировал слишком спокойно, чем выбесил его ещё сильнее. Он даже не пытался защищаться, а младшего начало раздражать буквально всё: чуть косящие глаза, эти его несуразно толстые губы, едва заметная складка под подбородком. Да если бы Хонсок выглядел идеально, он всё равно нашёл бы, что в нём возненавидеть и о чём распускать слухи за его спиной. А сейчас этот ненавистный Хонсок стоит прямо перед ним, невозможно, на самом деле, красивый и взрослый. Стоит и ждёт чего-то, и от чувства вины даже в глаза ему стрёмно смотреть, но Хёнгу смотрит и зачем-то улыбается. И с ужасом читает в чужом взгляде нечто похожее на надежду. – Может, посидим где-нибудь, кофе выпьем? – Мне сейчас некогда, извини, – лжёт Хёнгу, не задумываясь, хотя спешить ему некуда, да и не к кому. У него нет права просить прощения, он, наверное, если и виноват, то в первую очередь перед собой отсутствием навыка отпускать прошлое (ему бы поучиться у Хонсока хоть раз, а не смотреть с тупой завистью и бежать, как от пожара). Хветэк может говорить что угодно, но лучше взаправду ничего не чувствовать, чем проживать сквозь себя заново то, что так долго и старательно прятал за фальшивым смехом и показной неискренностью. Страшная болезненная влюблённость никуда не делась, она всё ещё тлеет, готовая в любой момент вспыхнуть и сжечь Хёнгу дотла. Он бы не стал даже сопротивляться, но- Хонсоку это не нужно, ведь так?