Перекрестки судеб

Январь 1603 года. Османская империя.

      Пламя свечей освещало роскошное убранство главных покоев султанского дворца. Тени скользили по стенам, и Халиме Султан, сидящая подле господина на большой подушке, задумчиво наблюдала за причудливыми узорами, рождёнными пламенем. Ее утренняя тошнота сошла на нет, дитя под сердцем продолжало крепнуть, она слегка раздалась в талии так, что пришлось заказывать в мастерской новые наряды. Халиме Султан отсутствовала в Топкапы три с половиной месяца, но за это время многое изменилось. Прежде всего: Повелитель выслал многочисленных фавориток в Старый Дворец после покушения на Назрин-хатун, которая почти два месяца не посещала его покои и восстанавливала здоровье. Пока новое увлечение господина восстанавливалось, он делил ложе с Хандан Султан и с Райхан Султан. Однако обе султанши теперь не могли делить с ним постель. Хандан Султан была повинна во многих преступлениях и в глазах господина пала на самое дно. После выкидыша Повелитель отослал некогда любимую жену, выкинул из своей жизни, как ненужный мусор, словно не было последних двенадцати лет.              Халиме посочувствовала бы Хандан, но ей была безразлична судьба истеричной и глупой женщины. Хандан, зная господина много лет, надеялась на его милосердие, что он помилует ее и простит. Это ли не глупость?              Впрочем, Халиме Султан не была наивной. Она знала нрав Хандан. Первое покушение на Долунай-хатун сорвалось, и хатун не потеряла ребёнка. Дефне Султан скрыла правду, наверняка она провела душеспасительную беседу с Хандан и напугала ее, что расскажет все падишаху. Хандан была очень трусливой особой, и если Халиме что-то понимала в этой жизни, то только то, что Хандан не идиотка, чтобы снова покушаться на Долунай. Вывод — на Долунай покушался кто-то другой. Но кто? Мехрибан нет смысла это делать. Она в Амасье да и беременные наложница султана ее мало волновали, Мехрибан труслива и слаба. Она не сможет покуситься на наложницу султана, зная, что господин их жесток и суров. Райхан Султан никогда не боролась за внимание падишаха, скорее наоборот. Хандан после первого покушения должна была быть напугана до полусмерти. Назрин-хатун? Для того, чтобы достать яд, нужно влияние в гареме. Если верить слухам, которые тщательно собирала для халиме Менекше, фаворитку волнует только султан и близость с ним. Ни с кем из гарема хатун не дружит и ведёт замкнутый образ жизни, не понимая, что таким образом становится лёгкой мишенью для интриг. В случае чего ее никто не поддержит и не защитит.              Вывод напрашивалась один — за покушением на Долунай стоял кто-то еще. Халиме предпочитала контролировать ситуацию всегда и везде. В Конье это выливалось с многочисленные конфликты с Махмудом, который терпеть не мог чью-либо власть над собой. Вся эта мутная история нервировала султаншу очень сильно, она пыталась в ней разобраться для успокоения души. Да и получить в руки ценную информацию и новую марионетку, связанную по рукам и ногам, не помешало бы.              — О чем ты задумалась, госпожа моя? — спросил султан Мехмед, который прежде работал с какими-то документами. Конечно, у Халиме был соблазн заглянуть в них, но она знала нрав господина и не рисковала. Султан Мехмед не станет слушать наложницу и выгонит ее. Она не получит ничего, кроме испорченных отношений с султаном. Так уж вышло, что женщины в этом мире мужчин не значили ничего. Они были дополнением к мужчине, красивым украшением их постелей. Халиме смирилась с этим, точнее делала вид, что смирилась.              — Не уверенна, что имею право просить вас о чем-то, — отведя на мгновение взор, молвила Халиме Султан максимально спокойным голосом. Почувствовав прикосновения шершавых пальцев к подбородку, султанша подняла взгляд подведённых сурьмой глаз на падишаха, чувствуя, что он заинтересовался ее словами.              — Ты не так часто меня о чем-то просишь, Халиме, — сказал султан Мехмед, глядя в ее глаза. Он был спокоен и расслаблен. Видимо, многочисленные проблемы отступили и дали ему передышку. Халиме не без страха заметила в волосах султана Мехмеда новые седые волосы, подметила, что морщины его стали глубже.              — Я хотела бы выйти в город, — максимально покорно сказала Халиме Султан, закусив губу. Она опустила взгляд, показывая смирение чужой воле. Султан нахмурился, не понимая, к чему она выйдет. — Мы не покидаем стен дворца, мой султан, ног мир же не заканчивается на них. В детстве отец часто брал меня с собой по делам в город. Там было так ярко и захватывающее, но я больше двадцати лет заперта в золотой клетке, а так хочется свободы.              Халиме старательно подбирала слова, плела паутину, что должна была надавить на сердце султана, на его слабые места. Казалось бы, у падишаха их нет, но за почти двадцать лет Халиме поняла, что султан Мехмед всегда жаждал свободы, а не золотой клетки, коей для него стал османский престол. С одной стороны трон отнял у него свободу, но даровал жизнь. Вот такой парадокс выходил.              — Как твоё здоровье? — спросил Повелитель, вглядываясь в глаза жены. На его лице появилось задумчивое выражение.              — Мне намного лучше. Тошнота отступила, чувствую себя полной сил, как никогда, словно мне снова семнадцать, — улыбнулась Халиме Султан, выбрав тот самый ласкающий тон, способный повлиять на султана. Она знала, что нельзя переходить границ допустимого, знала, что нельзя лезть в политику, знала, какие темы могут вызвать его гнев. Халиме потратила годы, чтобы изучить личность государя и теперь могла найти с ним общий язык и получить желаемое. — Это моя первая просьба, мой господин.              — Значит, следует ждать вторую? — криво усмехнулся султан Мехмед, и эта улыбка все-таки дошла до его глаз, которые словно осветились тёплым светом. Халиме замерла. Повелителю шла улыбка, но он так редко улыбался. Кто знает, будь он чуточку другим, она бы влюбилась в него без остатка.              — Не сочтите за дерзость, хозяин, — покорно склонила голову Халиме и подняла на мужа и господина хитрый взгляд исподлобья.              — Смотря, что ты попросишь, жена, — у Халиме сердце забилось чаще. Он назвал ее женой, мало кто удостаивался этой чести.              — Скоро у нас родиться ребенок, мой султан. Да, Амаль переехала в новые покои, но она редко в них ночует, предпочитает находиться подле меня, да и Дильруба часто проводит время с Мустафой… — тщательно подбирая слова, говорила Халиме, глядя в глаза падишаха. Тот пока не выглядел разгневанным, скорее наоборот спокойным и расслабленным.              — Ты хочешь получить новые покои? — спросил султан Мехмед. Халиме кивнула.              — Если вы сочтёте необходимым, — сказала султанша.              — Ты имеешь ввиду определенные покои, не так ли? — спросил султан вновь.              — Да, — помедлив, ответила Халиме. Она не понимала, как он отреагирует. — Покои, что прежде принадлежали Хандан Султан… Они самые теплые во дворце, еще там большая терраса…              Повелитель нахмурился, услышав про опальную жену. Халиме не было жаль Хандан Султан, ее падение было ожидаемым. Вся ее власть держалась на внимании султана Мехмеда, стоило ему разгневаться, как Хандан рухнула в пропасть. Странно, что она вообще рискнула вредить фавориткам Повелителя, неужели думала, что он смилуется над ней? Тогда Хандан глупее, чем думала Халиме.              Признаться, Халиме завидовала Хандан. Эта женщина имела колоссальную привязанность господина. Даже после выкидышей он делил с ней постель и не отлучил от себя, это о многом говорило. Халиме никогда не имела такого влияния на падишаха. Будь у нее в руках такое внимание господина, она свернула б горы.              -Полагаю, Хандан они больше не нужны, — ответил султан Мехмед спокойно. — Они отныне твои, султанша.              Халиме удовлетворенно улыбнулась, радуясь, что смогла провернуть небольшую интригу за спиной у Дефне Султан. Госпоже это вряд ли придётся по вкусу, но сейчас она не в том состоянии. Валиде Султан снова захворала. И из-за этого сыновей Хандан переселили в смежные покои с покоями управляющей, чтобы они, не дай Аллах, не заболели. Конечно, Халиме думала сперва забрать мальчишек к себе, попросить Повелителя опеку над бедными детьми, но быстро отмела эту идею. Она беременна, один только Мустафа может ее так утомить, что под вечер султанша не соображала, кто она.              Гарем временно остался без управляющей. Конечно, всем заправляла Нефизе-калфа. У Халиме был соблазны прибрать к рукам и эту должность, но здравый смысл подсказывал сидеть тихо и не привлекать внимание. Повелитель не понравится ее рвение к власти над гаремом. Он все-таки дорожил матерью и не видел во главе гарема никого, кроме нее. Но если Дефне султан в ближайшие дни не станет лучше, что-то подсказывало Халиме, что государь временно отдаст печать Ханзаде Султан.              Спустя некоторое время Халиме Султан, сидя на султанском ложе за спиной у господина старательно разминала его плечи. Повелитель был обнажён по пояс, и Халиме касалась руками разгорячённой кожи мужчины, размышляя о дальнейших действиях.              — Твои руки несут рай, — испустив стон, сказал султан Мехмед, и Халиме довольно улыбнулась. Она, словно в приступе нежности, обняла его со спины и прижалась грудью к нему.              — Вы не представляете, мой султан, как я по вам тосковала, — проворковала Халиме, выбрав тот самый чарующий тон, который так ему нравился.              — Теперь ты рядом со мной… Твоя тоска угасла? — спросил султан со смешком в голосе.              — Мне всегда будет вас мало, — улыбнулась Халиме, касаясь губами его уха. Мехмед ничего не ответил, а после повернулся корпусом и схватил ее поперек талии, рывком усадил султаншу себе на колени и прижал к себе.              — К сожалению, я принадлежу государству, а не семье, — ответил падишах. — Уже поздно, нам пора отходить ко сну. Завтра утром совет.              Повелитель коснулся губами губ султанши, после чего Халиме покинула его колени, подобрав юбки платья. Она разгладила складки и поправила причёску, поклонилась султаншу.              — Доброй вам ночи, мой султан, я вернусь в гарем… — сказав это, Халиме начала пятиться к выходу, опустив голову, она всем видом показывала покорность и следование правилам.              — Оставайся на ночь, — молвил султан Мехмед, и госпожа замерла, не веря своему счастью. Он редко когда позволял ей оставаться с ней на ночь.              — Как вам угодно, — скрыв радость, ответила Халиме.              Утром во время завтрака Халиме Султан как бы случайно затронула тему грядущего замужество Дильрубы Султан. Ее дочери было уже почти шестнадцать лет, она давно расцвела и должна создать семью с правильным человеком.              — У тебя есть кандидатура на роль нашего зятя? — спросил султан Мехмед, отпивая щербет из кубка.              — Да, — ответила Халиме уверенно. — Девлет-паша, бейлербей Анатолии.              — Девлет? — переспросил Мехмед. — Он, по-моему, старше меня и у него уже есть три жены.              — Возраст мужчины — признак мудрости и силы, государь, вам ли не знать, — пожала плечами Халиме Султан. Она уже говорила с Девлетом-пашой, он обещал поддержать притязания Махмуда, как бей Анатолии. В его руках вся военная сила этого региона. — Ради женитьбы на султанше династии паша должен развестись. И Девлет-паша согласен на это.              — Я подумаю над твоими словами, Халиме, — ответил султан Мехмед. Он хотел еще что-то сказать, как вдруг в покои с поклоном вошёл Давуд-ага. Халиме Султан поспешила накинуть на голову зелёный платок.              — В чем дело, Давуд? — строго спросил султан Мехмед, недовольный, что его покой нарушили.              — Шехзаде Джихангир просит принять его, — сказал ага, опустив голову. Халиме следила за реакцией государя и заметила тревогу на его лице.              — Проси, — велел султан, и Давуд-ага покинул покои. Через некоторое время в опочивальню быстрым шагом вошел шехзаде Джихангир.              — Джихангир, мой храбрый лев, — султан жестом поманил мальчика, но тот остановился посреди покоев и впился в отца напряжённым немигающим взглядом. Он был почему-то бледным, брови его хмурились, губы были упрямо поджаты, а подбородок вздёрнут. Выражение гнева на детском лице казалось диким и отчасти забавным.              — Халиме Султан, оставьте нас с отцом одних, — сказал мальчик, даже не взглянув на султаншу. Он сверлил взором отца. — Я вам приказываю.              Халиме вздрогнула и посмотрела на султана Мехмеда. Тот медленно кивнул, и женщина покинула опочивальню, поклонившись и султану, и его сыну.              Проходя мимо гарема, озадаченная Халиме Султан увидела Долунай-хатун, которая восседала на тахте в окружении подруг и поедала с вазочки луккум. Девушка хоть и была красива, но временам не могла скрыть своего истинного происхождения. Она как была дочерью бедняка и служанкой, так и осталась, хотя теперь облачалась в парчу и золото. Хатун, забываясь, горбилась, могла что-то ляпнуть, не подумав, но пока не была причиной конфликтов. Взор Халиме остановился на большом животе наложницы, в котором, возможно, рос очередной соперник ее сыновей. Наложницы, увидев султаншу, оставили свои дела, встали и поклонились. Все, кроме Долунай.              — Видимо закон писан не для всех, — сказала, усмехаясь, Халиме Султан, глядя на Долунай, которая вскинула на нее наглый взгляд карих глаз.              — Прошу прощения, султанша, ребёнок растёт слишком сильным, я с трудом хожу, — промолвила девушка, все-таки вставая с тахты.              — Да, действительно, — усмехнулась Халиме, которая терпеть не могла неуважительного отношения. Подумать только, она хотела эту хатун отправить к сыну. Хвала Аллаху, все сорвалось и рядом с Махмудом оказалась спокойная и мягкая Дидар.              Решив, что с нее достаточно, Халиме вернулась в покои и велела Менекше-хатун узнать в лазарете, кто осматривал Долунай-хатун после второго покушения. Ей казалось, что в этом покушении что-то было не чисто. Хандан при всей своей глупости не стала бы хранить пузырёк из-под яда в своих покоях будь она ответственна за покушение.       Топкапы. Османская Империя. Покои Назрин-хатун.              Почти всю ночь она провела без сна, терзаясь ревностью. Она и не думала, что душевная боль может быть такой сильной. Действительно, к хорошему отношению, к любви и нежности, быстро привыкаешь. Когда не получается получить привычное тепло и ласку, мир становится серым.              Накануне Назрин-хатун облачилась в лучшее из платьев, новое, синее, как весеннее небо, расшитое золотыми узорами. Ее волосы уложили в высокую причёску, такую не привычную, но роскошную. Два месяца после выкидыша уже вышли, и хатун надеялась вернуться в постель Повелителя, начать ублажать его. Ведь пока она не могла с ним делить ложе, он обращал внимание на других женщин. Хандан, Райхан, теперь Халиме Султан, которая к тому же была беременна. Обычно беременные наложницы не посещали опочивальню господина, но для Халиме Султан эти правила были безразличны.              Она, вернувшись из Коньи, очень быстро заполучила доверие государя и теперь часто проводила с ним вечера. Назрин терзалась ревностью и обидой. Она с трудом усмиряла буйный нрав, держалась, чтобы не закатить султану истерику… Но было тяжело.              Халиме Султан была красива и умна. Она не походила нравом на слабую и истеричную Хандан Султан и, судя по всему, являлась по-настоящему опасной женщиной. Почти двадцать лет она была подле государя и знала его, как себя.              Минувшим вечером, когда Назрин, полная надежд, прошла по Золотому пути, ее встретили закрытые двери султанских покоев и Давуд-ага, который, высокомерно ее оглядев, промолвил:              — Возвращайся в гарем, хатун, господин проводит время с женой, — в карих глазах аги царила насмешка, и Назрин разозлилась, но сдержала гнев.              Давуд-ага благоволил Халиме Султан, шехзаде Махмуду и шехзаде Мустафе. Для маленького наследника он своими руками мастерил игрушки из дерева. Назрин поняла, что Давуд-ага никогда ее не поддержит, а ей нужны друзья и союзники в этом дворце. Полагаться на внимание султана глупо… Сегодня оно есть, а завтра его уже не будет. Пример Хандан Султан стоял перед глазами.              Нужны союзники, но как и где их искать. К сожалению, Назрин была довольно замкнутой и нелюдимой особой, ей не нравились шумные компании, не нравились взгляды наложниц да и беседы давались с трудом.              И почему она не похожа на ту же Долунай? Хатун быстро нашла общий язык со слугами и наложницами, ее часто можно было увидеть в ташлыке, беседующей с подругами. У самой Назрин были лишь султан да брат, который теперь был стражником на мужской половине дворца.              Проведя ночь без сна, Назрин утром чувствовала себя разбитой. Перед завтраком девушка передала через евнуха записку для брата с просьбой встретиться в саду. Ей нужна была поддержка, нужна была опора в столь трудные времена. Может, хасан скажет, что делать.              За завтраком Назрин то и дело поглядывала на двери в слабой надежде, что султан Мехмед придёт к ней, как делал прежде, если ему не удавалась остаться с ней на ночь. И, когда двери открылась, хатун взвилась на ноги и поклонилась. Но вместо султана в опочивальню вошла мрачная Ягмур Султан.              — Султанша, — поклонилась девочке Назрин. Ягмур Султан держала в руках лук, который ей подарила Назрин-хатун с позволения султана. Ягмур Султан подошла к наложнице и протянула ей подарок.              — Мне он больше не нужен, — сказала султанша с грустью в голосе.              — Почему? — спросила Назрин, глядя в карие глаза госпожи, которая была огорчена и вся поникла. — Вы же так любите стрельбу из лука…              — Маму я люблю намного больше, — ответила султанша, отведя взгляд. Она закусила губу, будто боролась со слезами. — Когда матушку отравили и она лежала, словно мёртвая, я молилась за нее и пообещала, что сделаю ради нее все, что угодно, пообещала, что брошу стрелять из лука, перестану пропадать в конюшне, буду вышивать и носить платья. Мама выжила, и я не хочу ее больше расстраивать.              Договорив, султанша быстро утёрла с щеки одинокую слезинку и покинула покои Назрин-хатун, которая тяжело вздохнула, сжимая в руках лук. У Ягмур был талант, но ради матери она готова была бросить все, что доставляло ей радость. После отравления госпожа перестала посещать Назрин и проводить с ней время. Теперь Ягмур Султан довольствовалась обществом Райхан Султан, хотя прежде они на дух друг друга не выносили. Но неужели Райхан не замечает, что запретами ломает дочь?              Спрятав лук в сундук, Назрин закончила завтракать и умылась. Вернулся евнух с запиской от Хасана, и настроение наложница немного улучшилось.              Через некоторое время брат и сестра брели по заснеженному саду. К сожалению, они не могли взяться за руки, как прежде, что огорчало Назрин-хатун.              — В этом дворце все против меня, — пожаловалась Назрин, которая устала быть сильной. — Дефне Султан, наложницы, хранитель покоев… Ты бы видел, как высокомерно он на меня глядел…              — Хранитель покоев? — зачем-то спросил Хасан, обратив на сестру взор светло-голубых глаз. Назрин кивнула. — Хорошая должность, наиболее приближенная к султану и его тайнам…              — Ты хотел бы стать хранителем покоев? — спросила Назрин-хатун. Хасан, не задумываясь, кивнул. — От Давуда-аги не так-то просто избавиться, он умен…              — Недостаточно, раз спутался с дочерью господина, — хмыкнул Хасан пренебрежительно.              — О чем ты? — спросила Назрин, заинтересовывавшись.              — О Давуде-аге и Дильрубе Султан, Назрин, — сказал устало Хасан, остановившись. Он встал напротив сестры и усмехнулся. — Я видел их в саду не так давно. Одних. И более того, Давуд-ага вел себя не как слуга, а Дильруба походила на уличную девку…              — Тише… — шикнула Назрин, заозиравшись по сторонам. Если его услышат и донесут сказанное султану, Хасан в лучшем случае лишится языка, в худшем — головы.              — Они целовались, — рассказал Хасан. — Спрятались за большим деревом и целовались.              Назрин замерла, как громом поражённая. Давуду нельзя даже смотреть на госпожу, а он ее целовал. За такое ему отрубят голову.              — Почему ты не рассказал султану? — спросила Назрин.              — Я не настолько с ним близок, сестра, — усмехнулся с намёком в глазах Хасан, и Назрин покраснела. — Это должна донести ты, сестра. Тебе он поверит.              — Ты хочешь втянуть меня в интриги? — ужаснулась Назрин, которая ничего не смыслила в интригах и в людях.              — Ты уже втянута в них, сестра, — ответил Хасан. — И тебе нужны сильные союзники при дворе. Поверь, будучи стражником, я тебе ни чем не помогу. Другое дело должность хранителя покоев…              — Я все сделаю, — согласилась Назрин, понимая, что брат прав. — Мне нужна твоя помощь.              — Убить кого-то? — спросил Хасан, положив руку на рукоять меча в ножнах. Назрин покачала головой.              — Найди в городе хорошего лекаря, можно ведьму или гадалку. Мне нужно снадобье, чтобы поскорее понести от господина.              — Ты настолько в себе сомневаешься?              — Я просто боюсь и хочу иметь запасной план в случае неудачи.       

***

      Плач сына, протяжный и горький, он услышал еще из коридора. Мехмед тяжело вздохнул, понимая, что должен подобрать правильные слова, чтобы успокоить безутешного сына, так похожего на мать. В ушах его все еще звенели слова Джихангира. Подумать только, мальчишка, ребёнок, смел его в чем-то упрекать. Чего-чего, а непокорности и вспышки гнева султан не ожидал от весёлого и жизнерадостного ребенка.              Войдя в опочивальню, Мехмед поморщился от запаха лекарств. Шехзаде Джихангира и шехзаде Ахмеда переселили в небольшие покои по соседству с покоями управляющей гаремом, чтобы мальчики не мешали Валиде Султан, которая снова захворала. В последнее время беды сыпались на семью Мехмеда одна за другой, и им не было конца.              Навстречу Мехмеду вышел Джихангир, переодетый ко сну. Мальчик был растрёпан и бледен, губы его упрямо сжаты, а в глазах тлела злость, так несвойственная его нраву. Мехмед протянул руку, как и всегда, ожидая, что сын поцелует ее, но Джихангир не сдвинулся с с места, вновь проявляя непокорность.       — Видимо, от учителей этикета нет толка, — промолвил спокойно Мехмед.              Его с одной стороны забавляло подобие бунта со стороны сына. Но с другой тревожило. Его брат, Ибрагим, начинал так же. О нраве покойного шехздае до сих пор судачили. Сегодня — непокорность, завтра — измена. Мехмед знал поговорку. Но из его сыновей только Махмуд мог проявить упрямство, но под натиском матери шехзаде быстро остывал и просил прощения. На Джихангира, кажется, влиять теперь некому. Хандан отбыла в Бурсу, где ей самое место, Гюльбахар мертва, Ханзаде занята своей семьей.              — Подойди ко мне, — велел Мехмед спокойным тоном. Джихангир не шелохнулся, продолжая стоять на месте и глядеть на него немигающим взором голубых глаз. Ханзаде и Осман ему всегда повиновались, да и никогда не переходили границ допустимого. Если Джихангиру спустить выходку с рук, он потеряет границы дозволенного окончательно.              Мехмед, ощутив раздражение, подошёл к сыну, но тот не отпрянул, когда султан навис над ним, продолжил сверлить его взглядом, словно испытывал.              — Ты забываешься, шехзаде, — произнёс Мехмед положив руку на затылок сына, который не дрогнул. Вот это упрямство. Махмуд в детстве пугался, стоило ему подойти к нему, когда шехзаде делал что-то плохое. Конечно, Махмуд пытался храбриться, но бегающий взгляд и дрожащие губы говорили сами за себя. Мехмед хорошо чувствовал в людях страх, но в Джихангир его не было. — Я не только твой отец, Джихангир, я твой падишах и господин, то, что может простить отец, не простит Повелитель.              — Верните маму домой, — снова попросил, нет, потребовал мальчишка, вскинув подбородок. Мехмед заскрипел зубами.              — Хандан провинилась, — ответил он на просьбу сына. — Она убила твоего брата или сестру, покалечила Назрин, покушалась на Долунай.              — Неужели эти две хатун для вас важнее мамы, меня и Ахмеда? — с горечью в голосе спросил Джихангир, продолжая глядеть в его глаза.              — Твоя валиде наказана, — сказал Мехмед резко. — Каждое действие имеет последствия, Джихангир. Хандан Султан нарушила закон и получила справедливое наказание за содеянное.              — А за что вы наказываете меня и Ахмеда, отец? — спросил шехзаде, и Мехмед опешил. — Почему лишаете нас мамы? — продолжил он. — Ахмед плачет каждый день, не ест, не хочет играть… Мне тоже больно и тоскливо без мамы. К тому же моя кровная валиде умерла из-за меня, вернее это вы приказали спасать меня, а нее ее… Теперь вы забрали у меня вторую маму, — голос Джихангира сочился горечью и тоской. Он отвел взгляд, но только для того, чтобы утереть с щеки слезу, после чего устремил его на Мехмеда вновь.              — Послушай, Джихангир, если я верну Хандан Султан во дворец, нарушится равновесие. Люди на ее примере поймут, что я могу простить любое зверство, и начнется хаос.              — Тогда отправьте нас с Ахмедом к маме, — возразил упрямо Джихангир.              — Довольно! — жёстко рявкнул Мехмед, потеряв терпение. Джихангир вздрогнул и отпрянул. В глазах его отразился страх. Мехмед взъерошил рыжие кудри сына. — Позже поговорим, — сказал он и прошёл в смежную комнату, оставив поникшего непокорного сына одного.              Ахмед лежал под одеялом, свернувшись в маленький комочек и плакал, точнее скулил, как щенок. Мехмед подошел к постели и, отодвинув одеяло, сел на край кровати. Он коснулся волос сына, и Ахмед затих, открыл глаза и посмотрел на него слезящимися серыми глазами.              — Когда мама вернётся? — проскулил он. — Я хочу к маме.              «Аллах, дай мне сил», — взмолился Мехмед. Управлять государством было проще, чем быть отцом. В детях он ничего не смыслил, их воспитанием обычно занимались матери.              — Твоя матушка временно уехала, но однажды она вернётся, — солгал Мехмед. Ему нужно было успокоить слабого и болезненного сына, у которого от волнения могла начаться трясучка. Лекарь ясно дал понять: еще два или три таких приступа и шехздае отправится к Всевышнему.              — Когда? — спросил Ахмед плаксиво.              — Через год, — ответил Мехмед, продолжая гладить сына по волосам. Ахмед снова расплакался, и это вызвало раздражение у султана. Хандан слишком его разбаловала вниманием и лаской, своего мальчик добивался слезами.              — Это очень долго, — проскулил шехзаде. — Я хочу к маме, чтобы она мне читала на ночь, обнимала и целовала, — жаловался мальчик.              — Год пролетит быстро, — сказал Мехмед. Он, не долго думая, сгрёб сына в охапку и, завернув получше в одеяло, посадил себе на колени и прижал к груди. Радовало то, что Ахмед доверчиво прижался к его груди щекой и теперь рассматривал его лицо, прищурившись. Плохое зрение давало о себе знать. — Мы можем отправиться в плаванье на галере.              — На настоящей? — ахнул Ахмед, распахнув ввалившиеся от худобы глаза.              — Разумеется, — кивнул султан.              — Я даже смогу покрутить штурвал? — спросил шехзаде, позабыв о горестях на мгновение. Этого Мехмед и добивался.              — Конечно, ты будешь капитаном галеры, — усмехнулся падишах. — И еще… мы давно не проводили время вместе. Хочешь провести ночь в султанских покоях, я вам почитаю? — предложил Повелитель, зная, что мальчики не откажутся. Мехмед посмотрел на Джихангира, который стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди.              — Хочу, — с радостью отозвался Ахмед.              — А ты Джихангир? — спросил Мехмед у старшего сына.              — Я устал, хочу побыть один, — чеканя слова, ответил рыжеволосый шехзаде и покинул детскую. Мехмед мысленно взмолился Всевышнему, просил у него терпения и сил, чтобы найти подход к сорвавшемуся с цепи ребёнку.              Мехмед, понимая, что приказами ничего не добьётся, встал с постели, получше перехватив Ахмеда. Мальчик весил мало, был легче Мустафы, что пугало. Покидая опочивальню, султан пожелал доброй ночи Джихангиру, который сидел на тахте, сжимая в руке деревянный меч. Мальчик ничего ему не ответил. Нужно заняться его воспитанием, пока не случилось беды.              Вернувшись в султанские покои, Повелитель уложил сына в свою постель и поцеловал его в лоб.              — Ты голоден, разделишь со мной трапезу? — спросил Мехмед. Ахмед слабо кивнул, и Повелитель велел принести бульон для шехзаде, чтобы тот подкрепился. Пока приказ выполнялся, Мехмед сел рядом с сыном и впился в него изучающим взглядом. Ахмед выглядел скверно. Он похудел еще больше, черты его лица заострились, глаза ввалились, губы шелушились. Мальчик был бледен и слаб. Сказывалось пренебрежение едой. Проклятье, неужели, он настолько привязан к матери? Скорее всего, придётся вернуть Хандан в Топкапы. Пусть занимается воспитанием и заботой о детях. Но если совершит ошибку, отправится на плаху сразу же.              Когда слуги накрыли на стол, Мехмед помог сыну дойти до стола и посадил его на большую зеленую подушку, сам сел рядом.              — Джихангир говорит, что мама не могла кому-то навредить, — поделился Ахмед. Он, очевидно, знал, что Мехмед выслал Хандан в качестве наказания за преступление. — Я тоже не верю, что она могла желать зла той хатун. Мама же добрая.              Мехмед поджал губы, мальчишки наступали одним фронтом. Джихангир шел напролом, а Ахмед добивался желаемого слезами, как и Хандан в свое время.              — Попей бульон, — велел Мехмед, поднеся к губам сына кубок. Ахмед покорно отпил немного и тут же зашёлся кашлем. — Нравится? — спросил Мехмед, когда сын откашлялся и пригубил еще немного бульона.              — Он вкусный.              — Тогда съешь мясо перепелки, — сказал падишах, пользуясь случаем. Он приобнимал сына за плечи и ужасался тому, насколько он худ и слаб. Ему скоро семь, а он казался младше и слабее пышущего здоровьем шехзаде Мустафы. Глядя в серые глаза сына, султан с горечью думал, что это он во всем виноват. Не зря же его предки вывели правило, что после выкидыша наложницу отлучали от покоев господина и отсылали. Османам нужно здоровое потомство, а если хатун теряла дитя из-за слабого здоровья, значит, существовала вероятность, что это будет повторяться снова и снова. Пример Хандан — подтверждение правила. Он должен был сразу ее отослать, не взирая на привязанность к наложнице, но не смог отказаться от интересной игрушки. Теперь пожинал плоды слабости.              Ахмед съел немного и снова начал хныкать, прося вернуть ему мать, и Мехмед призывал себе на помощь все благоразумие и терпение. Из-за слабого здоровья Ахмеду многое прощали и позволяли, вот он и не знал отказа и считал, что слезами можно добиться всего. К счастью, шехзаде слишком сильно устал за день. Мехмед помог сыну забраться в постель, после чего взял книгу из книжного шкафа. Он давно никому не читал. В последний раз это было за пару дней до отбытия в поход на Сефевидов. Он читал сказку Осману и Ханзаде, которая вела себя непривычно эмоционально. Всегда спокойная и тихая султанша в те дни лила слезы, плохо ела и спала. Только присутствие обоих родителей ее успокаивало.              Память унесла Мехмеда в те далёкие дни. В тот вечер они провели время вчетвером: он, Гюльбахар и двое их детей. Осман уснул почти сразу, прижавшись к боку матери, а Ханзаде после первой сказки попросила вторую, после второй третью, а после третьей четвертую и никак не могла заснуть.              Шехзаде Ахмед не продержался даже до середины сказки. Его сразу сморил сон. Мехмед укрыл сына одеялом, чтобы тот не замерз, а сам сел за письменный стол, начал перебирать жалобы народа, собранные в прошлую пятницу.              «Довожу до вашего сведения, что Аяз-паша, великий визирь, занимается взятничеством», — прочел султан Мехмед и нахмурился. Аяз-паша никогда не переходил границ допустимого, зная, что Мехмед не простит взятничества и казнокрадства.              Маниса. Дворец санджак-бея. Январь 1603 года.              Она вошла в покои управляющей гаремом, которые прежде принадлежали ей и огляделась. Сафиназ-хатун, нынешняя управляющая гаремом, сидела на тахте и вышивала, очевидно, приданное для будущего ребенка. Хатун была облачена в голубое платье широкого кроя, скрывающее ее положение от любопытных глаз. Меньше, чем полгода оставалось до ее родов, и Нурефсун в гневе и в обиде желала Сафиназ не пережить эти роды. Или скинуть дитя. Пусть страдает так же, как и она сейчас.              — Нурефсун, какая неприятная встреча, — протянула Сафиназ-хатун, подняв взор карих глаз на султаншу, которая упрямо вздёрнула подбородок, призывая себе на помощь все благоразумие. Нурефсун никогда не умоляла о чем-то кого-либо в таких количествах. За последние дни она неоднократно приходила к шехзаде Осману, вставала перед ним на колени и просила, молила его, позволить ей хотя бы видеть сына. Сперва, конечно, она молила вернуть Баязида ей, но шехзаде не уступил султанше, и тогда Нурефсун начала молить о встречах, проглотив гордость.              Но шехзаде Осману были безразличные ее стенания и мольбы. Он глядел на нее холодным взглядом льдисто-серых глаз, на его красивом лице часто мелькало презрительное выражение, и Нурефсун впадала в отчаянье.              — Зачем пожаловала? — спросила Сафиназ-хатун, не отрывая взгляда от вышивки. Ее дочери, очевидно, были на уроках. Шехзаде Осман решил дать султаншам образование, достойное шехзаде. Зачем — не понятно, управлять страной никто из султанш никогда не сможет.              Нурефсун, потирая руки в волнении, начала оглядываться и навострила слух. Она пыталась услышать сына, своего маленького львенка, смысл своей жизни. Но в покоях было тихо.              — Если жаждешь услышать Баязида, то он на прогулке со слугами, — сообщила Сафиназ-хатун спокойно. — Не переживай, я хорошо о нем забочусь, он наследник шехзаде Османа.              Нурефсун шумно вдохнула и выдохнула. Да. Сафиназ заботилась о ее сыне, пока он был единственным сыном Османа, но стоит Сафиназ родить шехзаде, как она избавиться от Баязида. Нурефсун видела хатун насквозь.              — Сафиназ, прошу тебя, позволь мне увидеть сына, — проглотив обличительные речи, взмолилась Нурефсун, подходя к управляющей гаремом. Она даже опустилась перед ней на колени. — Ты, как никто понимаешь мои чувства, ты же тоже мать.              — Да, я мать, Нурефсун, — согласилась Сафиназ, глядя на нее, на законную жену наследника османского престола, с жалостью. — Но воля шехзаде — закон. Моли о снисхождении шехзаде Османа. Я не пойду против его приказа.              — Но шехзаде отбыл на пятничную молитву, — увещевала Нурефсун. — Никто не узнает. Пусть служанка приведёт Баязида с прогулки… — с надеждой говорила султанша, взяв руку соперницы в свои ладони. В избытке чувств она поцеловала тыльную сторону ладони Сафиназ и приложила ее ко лбу.              — Нет, Нурефсун, я не нарушу приказ, — возразила Сафиназ, отнимая руку. — Шехзаде Осман бывает упрям и резок, Нурефсун, но, к счастью, он быстро остывает. Веди себя благоразумно и достойно, и господин сменит гнев на милость.              Нурефсун подавила всхлип. Вспыльчивый нрав давал о себе знать, как обычно не вовремя. Она встала с колен и с обидой взглянула на Сафиназ. Проклятья едва не сорвались с ее губ, но распахнулись двери покоев и в низ забежала Фатьма-калфа, бывшая служанка Гюльбахар Султан, которая теперь служила сыну своей первой госпожи.              — Что случилось, Фатьма? — спросила Сафиназ, увидев серое лицо калфы и ужас в ее карих глазах.              — На ступенях мечети, после намаза, на шехзаде напали. Он ранен… Его принесла стража во дворец… Без чувств… — бормотала калфа и по ее щекам заструились крупные слезы.              От лица Сафиназ схлынули краски. Она, подобрав подол платья, кинулась прочь из покоев, и Нурефсун поспешила за ней, испытывая противоречивые чувства.              — Сафиназ, прошу вас, госпожа, не бегите, вы беременны, — причитала Фатьма-калфа, семенящая за любимицей шехзаде. Нурефсун глядела на происходящее со странным безразличием. И надеждой. Пугающей и иррациональной.              Они достигли главных покоев, у дверей почему-то отсутствовала стража, и Сафиназ ворвалась в покои, Фатьма и Нурфесун забежали следом.              Первое, что увидела Нурефсун — это белый кафтан, на котором алели пятна крови. Он валялся на полу у подножья постели, на котором возлежал бледный и неподвижный шехзаде. Над шехзаде кружили лекари.              — Стрелу нужно извлечь, — говорил один лекарь другому.              — Нельзя, задет сосуд, господин потеряет много крови, — возражал второй.              — Я дал шехзаде противоядие, но не уверен, что оно подействует, — говорил третий лекарь.              Сафиназ-хатун содрогнулась от немого крика, но быстро взяла себя в руки и подошла к изголовью постели.              — Что произошло? — спросила она дрогнувшим голосом, пытаясь скрыть панику и ужас.              — Мы выходили из мечети после молитвы, — заговорил надломленным голосом вездесущий Рамиль-ага, стоящий в стороне. Он держал в руке кинжал и крутил его в руке, хмуря русые брови. — Предатель подобрался слишком близко, прежде, чем я что-то успел сделать, в шехзаде вонзилась стрела.              — Кем был этот предатель, по чьему приказу действовал? — спросила Сафиназ-хатун, бледная и взволнованная.              — Пока не известно. Его не получится допросить, стража кинулась в погоню и переборщила с гневом. Стрелок мертв, — рассказал Рамиль-ага. — Но я обещаю, что найду этого мерзавца, кем бы он ни был.              — Не сомневаюсь, — ответила Сафиназ спокойно.              Нурефсун слушала их разговор, немигающим взором глядя на неподвижное и словно мертвое лицо шехзаде Османа. На душе была очень тихо и спокойно. Горя она почему-то не ощущала, скорее наоборот, нотки радости.              Если он умрёт, то Нурефсун станет свободна от оков этого брака. Шехзаде Ферхат станет султаном, он возьмет ее, Нурефсун, в жены, они будут воспитывать вместе сына, Баязида, и возможно Нурефсун подарит ему еще сыновей и дочерей. О, как же прекрасны были эти мысли. Помимо воли Нурефсун улыбнулась, но, спохватившись, нахмурилась, выражая скорбь. Никто не должен знать ее истинных чувств.       — Если Шехзаде переживет эту ночь, то будет жить, — некоторое время спустя сказал вышедший в коридор из главных покоев лекарь, хмурый и уставший. Сафиназ-Хатун тяжело привалилась к стене, словно боролась с дурнотой. — Но это будет очень долгая ночь.       — Аллах, спаси, — пробормотала Сафиназ и, вздрогнув, начала оседать на пол, как марионетка с подрезанными нитями. В глазах Хатун царил ужас и страх, но Нурефсун не испытывала сочувствия к ней. Она молилась, чтобы ее муж не пришёл в себя…