Перекрестки судеб

      

***

Лето, как и всегда, выдалось жарким. Солнце палило нещадно, дул горячий, обжигающий ветер, поднимающий крупинки песка высоко в небо и обрушивающий их на город. Дожди были редкими и в народе зрело недовольство. Летний зной и отсутствие влаги губило посевы, из-за палящего солнца то и дело вспыхивали пожары, которые становились причиной множества бед.              Поэтому он был рад отправиться по делам в Венецианскую Республику, чтобы встретиться с союзником по неволе. Как там говорили в народе: враг моего врага — мой друг?              В тени святого престола от гнева тирана и убийцы, султана Мехмеда III, скрывался не только он, шехзаде Мурад, но и последний выживший сын шаха Исмаила, шахзаде Ахмад Мирза. И, если Мурад, имея дальнее кровное родство с понтификом, часто бывал в Риме, поскольку о его происхождении пока что знали единицы, то Ахмад прятался под сенью дворца венецианского дожа. Но даже там, по слухам, он не ведал покоя. Несколько лет Ахмад жил относительно спокойно. Инсценировав собственную смерть, Ахмад продолжал собирать союзников, искал армию для вторжения на османские земли дабы вернуть то, что принадлежит ему по праву крови.              Однако султан Мехмед узнал о том, что его враг жив. Падишаху не составило труда понять, что его предал тот, кого он отправил за головой Ахмада. Рамазан Эфенди был пойман при попытке побега из Алеппо, где он скрывался и передан в руки султана Мехмеда. О том, что с ним сделал падишах, Мурад предпочитал не думать. Всё-таки его, как предателя, могло ожидать то же самое.              Рамазана-эфенди долго пытали палачи, султан пытался узнать, кто еще помогал Ахмаду, кто служил ему. Однако несчастный не ведал этого. Он просто взял золото из рук Ахмада и передал падишаху брошь наследника Сефевидов. Все закончилось тем, что в Венецию, прямо во дворец дожа, была доставлена бочка меда, служившая обёрткой для головы Рамазана-эфенди.              Все это Мураду поведала мать, которая поддерживала переписку с женой дожа, и эта история поразила шехзаде в самое сердце. Его дядя нашел предателя на другом конце империи и настиг его. Если Мехмед узнает о том, что Мурад жив, ему конец. Оставалось уповать, чтобы падишах подольше не ведал правды. Но в столице Венеции могут быть лазутчики Мехмеда, как скрыться от них.              — Я вижу, что тебя одолевает тревога, — негромко произнесла Альфия Султан, и Мурад тяжело вздохнул положив руку на рукоять меча в ножнах. Наличие меча его всегда успокаивало, хотя он не любил его использовать по прямому назначению. Насилие и убийства его никогда не влекли, как и война. Вот только в этом безумном мире действовала одна не менее безумная истина: коль жаждешь мира, будь готов к войне.              — Каждый день приближает нас к войне, — отозвался Мурад, хмура глядя на морские просторы. Он хорошо переносил плавание и часто водил компанию с матросами и простыми вояками, упражняясь во владении оружием, за что его особенно уважали. Людям, независимо от происхождения, нужно было лишь одно: признание. — Я молю Господа, чтобы мы смогли победить.              — Мы победим, — отозвалась матушка. — Правда на нашей стороне.              Мурад сосредоточенно кивнул, хмуря темные брови, затем взглянул на мать. Матушка всегда была рядом с ним. Если бы не она, то он, вероятно, был бы мертв. Его бы казнили при воцарении Мехмеда III. Возможно, он умер бы годами позже, в изгнании, но матушка смогла найти лазейку и добраться до родни. Чего ей стоило доказать ослепшему отцу и матери, что она их дочь Камилла, Мурад не знал. Но она смогла это сделать и спасла их.              — Мне интересно, как отреагирует Ахмад на мое предложение, — сказал Мурад и нахмурился, вглядываясь в смуглое лицо матери. — Семья Ахмада пала по вине Османской Династии, по вине Мехмеда, во мне тоже течет кровь османских султанов.              — У Ахмада нет выбора, сынок, — отозвалась Альфия Султан немного погодя. — Он зависит от святого престола. Он зависит от тебя. Ахмад сможет занять престол Сефевидов только в случае твоего воцарения на Османском. Возвышения Ахмада не допустит ни Мехмед, ни его сыновья. Ты — его последняя надежда.              Мурад улыбнулся краешками губ. Да, его матушка мудра и благоразумна. Будучи племянницей понтифика, она обладала некой властью, но только благодаря собственному уму смогла воспользоваться этой властью и сплотить вокруг него людей. Никому в своём окружении Мурад так не доверял, как матери.              — Иншалла, мы скоро пребудем в Венецию. Осталось пару дней пути, — вздохнула Альфия Султан. Она неплохо переносила дальнюю дорогу и морская болезнь была ей чужда, чего не скажешь об Интисар. Дорогая супруга почти не покидала каюты и испытывала дурноту почти все путешествие.              — Думаю, не стоило Интисар сопровождать нас, — сказал Мурад немного погодя.              — Она сама вызвалась. Девочка пытается быть сильной, — пожала плечами Альфия Султан. — По прибытию нужно найти надёжного лекаря, возможно, ты скоро станешь отцом…              Сердце Мурада забилось чаще, а губы тронула улыбка. Они были в браке почти четыре года, а отцом он все еще не стал. Шехзаде мечтал о ребёнке не только, как о способе укрепить власть. Он хотел быть родителем. Жаждал получить сына и наследника.              «Мои потомки будут править миром», — подумал шехзаде Мурад, глядя на горизонт. Морской синеве не было конца и края.       

***

             Слуги расставляли подносы с яствами на столы, и Атике Султан внимательно наблюдала за их действиями. Помимо воли ее губы то и дело касалась улыбка, когда он слышала голоса, доносившиеся в распахнутые настежь окна. Лето в этом году было в меру жарким, и Атике, как и ее младшие дочери, сполна им наслаждалась. Мёге Султан и Дильназ Султан в это время гуляли по саду в сопровождении служанок. Фюлаге-паша, опора и поддержка султанши, сегодня вернулся раньше со службы, чтобы провести время с семьей. Накануне в столицу прибыл Умай-бей, их первенец и наследник. К сожалению, Атике не могла увидеть четверых из семи ее детей, но трое из них радовали ее глаз этим летом.              — Следует ли поставить ширму, госпожа? — обратилась к Атике Султан одна из служанок. Ужин, о котором распорядился Фюлаге-паша, увы, не был семейным. Фюлаге-паша, что лелеял надежду на переворот, пригласил в свой дворец великого визиря Аяза-пашу. Безусловно он действовал с полного согласия жены-султанши, иначе и быть не могло.              Аяз-паша был вторым человеком в государстве. И он держался за свой пост, хотя земля под его ногами начала раскачиваться. Касим-паша и Осман-паша зря времени не теряли и плели паутину интриг, пытаясь сместить с должности великого визиря, чьей возраст перевалил за шестьдесят лет. Век Аяза-паши клонился к закату, н он никак не желал этого признавать, цепляясь за призрачную власть, что ускользала из его ослабевающих пальцев.              Осман-паша, султанзаде по крови, друг и брат султана Мехмеда, дышал ему в спину. Осман-паша был моложе и сильнее, даром что лишен кисти руки. Но меч Османа-паши все еще остер, как и его ум. Осман-паша был умным и осторожным человеком. Султан Мехмед ему доверял, как себе. Еще Осман-паша был предан падишаху, как пес. Такой никогда не допустит, чтобы тень пала на трон Повелителя. Он уничтожит всякого, кто пойдёт против султана Мехмеда. Значит, нужно сделать все, чтобы высшая власть в империи не досталась Осману-паше, чтобы печать не попала ему в руки, иначе все их планы, что они лелеяли десятилетиями, рухнут.              Попытка ослабить влияние Османа-паши через подкуп народа не увенчалась успехом. Ловко расставленные капканы Осман-паша обходил с завидной ловкостью, словно видел их издали. К тому же за его спиной стояла Айлин Султан, которая была умной и сильной женщиной, способной за мужа глотки грызть. Фюлаге-паша не мог избавиться от соперника за власть. В конце концов на его пути, чтобы стать ближайшим советником падишаха стояло четверо государственных деятелей. Аяз-паша, Осман-паша, Касим-паша и Ибрагим-паша. Девлета-пашу они в расчёт не брали. Тот был слишком простодушен. Любил считать монеты и не лез в большую игру.              Касим-паша был супругом Ханзаде Султан и соратником Османа-паши. Ибрагим-паша пока держался обособленно, отдельно, но его благосклонности удостоился шехзаде Ферхат.              Атике Султан поджала губы, вспомнив об Ибрагиме-паше, которого они пытались убрать с пути. Но кто мог знать, что пострадает Асхан Султан. Чего-чего, а смерти невинного ребёнка Атике не хотела, и случившееся вывело ее из равновесия на несколько дней. К счастью, она смогла взять себя в руки и продолжила посещать Топкапы, чтобы «дружить» с Райхан Султан.              Разбитая потерей Асхан Султан отбыла в Амасью и уже полгода жила под сенью дворца младшего брата. Атике удалось внедрить во дворец Амасьи шпионку, но она так и не смогла сделать то же самое во дворцах Манисы и Коньи. Видимо, охрана там работала лучше.              В открытые окна донёсся звонкий детский смех, и Атике, вынырнув из мыслей, подошла к распахнутым ставням и улыбка коснулась ее губ. Умай, ее храбрый и сильный лев, подкидывал в воздух младшую сестру, Дильназ, которая заливисто хохотала и визжала от эмоций.              Атике Султан глядела на фигуру сына и думала, что Фюлаге-паша, должно быть, когда-то давно был таким же красавцем. Высокий в отца, Умай-бей был стройным, но не худым. Тело его оплетали сильные мышцы, его чёрные волосы вились и выглядывали из-под тёмно-синего тюрбана, украшенного полумесяцем. Черные глаза Умая были умными и проницательными. В неполные двадцать лет Умай уже являлся санджак-беем, уважаемым в народе. В иных обстоятельствах он мог бы претендовать на османский престол…              …Когда прибыл Аяз-паша, они сели за стол. Причем Аяз-паша недобро поглядывал в сторону Атике Султан, которая не покинула мужчин, как причиталось по обычаям, а разделила с ними трапезу. Атике сидела между сыном и мужем, ей пришлось укрыть голову платком, как примерной жене.              — Вы ожидаете назначения в столице, Умай-бей? — спросил Аяз-паша, демонстративно не замечая Атике Султан. Да, он, как и любой мужчина, считал женщину бесполезней животного.              — Да, паша хазретлери, — ответил вежливо Умай, глядя тёмными глазами на великого визиря. Атике Султан молилась, чтобы непредсказуемый нрав сына не дал о себе знать.              — Вы для своих лет добились немалого, — усмехнулся в бороду Аяз-паша, продолжая сметать со стола все, что плохо лежит. Аппетит у него был неимоверный. — Любые горы по плечу, когда за спиной стоит отец, не так ли?              — Вам ли не знать, паша, — улыбнулся Умай. — Ваш дед возвысился во времена султана Селима I, кто бы мог подумать, что сын рыбака однажды станет санджак-беем…              По лицу Аяза-паши прошла тень. Он не любил, когда ему напоминали о низком происхождении, что он был, в сущности, потомков рабов.              — Уверен, будь у вас сын, вы бы сделали все, чтобы он процветал и нашел свое место в этом мире, — продолжил с усмешкой Умай, ударяя визиря по самому больному месту. Аяз-паша был бездетным, скорее всего, причина была в его мужском бессилии, как подоревала Атике. За столько лет он так и не стал отцом. От него не понесли ни рабыни, ни султанши. Но паша, кажется, упрямо отрицал очевидное.              Атике Султан выразительно взглянула на первенца, у Умая был острый язык и словами он жалил не хуже меча. Умай, к счастью, угомонился. После ужина Аяз-паша и Фюлаге-паша отправились в кабинет хозяина дворца. Атике последовала за ними, взяв сына под руку.              — Придержи язык, мой лев, — шепнула Атике отпрыску, сжав его локоть. Умай взглянул на нее чистым взором карих глаз. Если бы она не знала сына, то подумала бы, что он не специально дразнил визиря, пытался вызвать в нем гнев.              — Я всего лишь пытаюсь разглядеть его истинное лицо, матушка, — сказал султанзаде, они немного отстали от Фюлаге-паши и его спутника, чем и пользовались. — В гневе мало кто способен мыслить рационально. Ярость застилает взор и лишает разума.              — По-моему и без подобных ухищрений очевидно, что паша худший из мужчин, — негромко сказал Умай, скривив губы в презрительной усмешке. — Я бы такому даже рабыню не доверил, не то что дочь…              — Тише, — шикнула на сына Атике Султан, боясь, что его слова долетят до ушей гордого великого визиря.              Когда они переступили порог кабинета Фюлаге-паши, первое что услышала Атике Султан был презрительный голос Аяза-паши:              — Вы доверите тайны и дела женщине? — визирь выразительно взглянул на невозмутимого Фюлаге-пашу, который сидел за столом напротив великого визиря с добродушным выражением. Атике запоздало заметила, как рука ее сына легла на рукоять кинжала, но, к счастью, Умай сдержался. Оставалось уповать, что великий визирь слеп в своей гордыне.              — Она не просто женщина, Аяз-паша. Она — моя жена, — сказал с тенью гордости Фюлаге-паше, с теплотой глядя на Атике Султан, которая вместе с сыном прошла вглубь кабинета. — Каждому льву нужна львица рядом.              — Да уж, — хмыкнул презрительно Аяз-паша, отчего его посеревшее от лет лицо стало еще безобразнее. — Перейдём к делам, мы собрались здесь не для праздных бесед.              — Да, паша, вы, как всегда, правы, — улыбнулся Фюлаге-паша. — Все под сенью этого дворца обледенены во имя священной цели: служения османскому государству.              — Воистину, Фюлаге-паша, — усмехнулся Аяз.              Атике Султан мысленно ухмыльнулась. Они давно поняли, что Аяз-паша находится под покровительством Михрумах Султан и ведёт с ней какие-то тёмные дела, хотя на словах считает женщин слабыми и глупыми. Не трудно понять, что они поддерживают шехзаде Сулеймана, который был слаб, глуп и никчёмен для трона.              — Только вместе мы будем сильны, — сказал Фюлаге-паша, давя на слабое место визиря. Власть утекала из его рук. В спину ему дышал Осман-паша, который был ровесником султана Мехмеда. Не сегодня так завтра падишах мог и внять шёпотом придворных, чьи языки склонил на свои стороны второй визирь.              — Чего вы желаете взамен? — спросил Аяз-паша, понимая, что не все так просто в этом мире.              — Дружбы с вами, великий визирь, — улыбнулся Фюлаге. Атике не в первый раз восхитилась мужем. Он умел располагать к себе людей, все в его облике говорило: «ты можешь мне доверять, я твой друг».              — В таком случае мне нужно будет помощь в одном деле, — сказал Аяз-паша, утерев со лба, покрытого глубокими морщинами пот. Атике Султан, стоящая у окна вместе с сыном, даже оттуда слышала зловонье исходившее от его тела.              «Запах старости», — так говорила ее матушка, Гевхерхан Султан, хотя Атике не считала ее старой.              — Эмир-ага, нынешний командир корпуса янычар, поддерживает Османа-пашу и Касима-пашу, он их цепной пес, — сообщил Аяз-паша. — Нужно, чтобы пост аги янычар занял Календер-ага.              — Неужели Эмир-ага настолько силен, что вы его боитесь? — спросил Умай, не дав сказать что-либо отцу.              — Если бы я не боялся потенциальных врагов, то не был бы великим визирем сейчас, мальчик, — сказал Аяз-паша, вперившись взором в Умая, который не дрогнул, а с вызовом взглянул на старика.              … Когда с делами было покончено, и великий визирь со своитой удалился прочь из дворца, Атике Султан велела слугам проветрить дворец.              — Он мне не нравится, — молвил Умай-бей, сев рядом с отцом. — Лжец, льстец и гордец. Поразительно, что султан не видит его натуры.              — Мехмед все видит, поверь мне, — усмехнулась Атике Султан. — Просто ему выгоден подобный человек на посту, человек, которого он полностью может контролировать и использовать.              — Тогда я еще больше не понимаю султана, — пожал плечами Умай.              — Мы все его не понимаем, — ответил Фюлаге-паша, чье дружелюбий исчезло без следа. Взгляд его стал мрачным и серьёзным, и атике узнавала его: Фюлаге просчитывал шаги наперёд. — Умай, лев мой, — обратился вдруг Фюлаге-паша к сыну, который весь подобрался. — Полагаю, ты должен скоро жениться.              Атике Султан опешила. Супруг с ней ничего подобного не обсуждал, и его слова стали для неё полной неожиданностью. Умай тоже напрягся и в глазах его отразилось волнение.              — На ком? — спросил он.              — На Хюмашах Султан, на дочери Османа-паши, — сообщил Фюлаге-паша.              — Но это расстроит союз с Аязом-пашой, — возразила Атике Султан.              — Я смогу убедить Аяза, что это для общего дела, во благо. Умай станет зятем Османа-паши, войдет в его семью и будет нам докладывать все, что от него узнает. Помимо этого, в случае краха Аяза-паши, мы сможем заручиться дружбой с Османом-пашой.              — Ты жаждешь сыграть на двух инструментах одновременно, — покачала головой Атике Султан, не одобряя этот план. Слишком опасно все это. Если Умая раскроют, быть беде. А с другой стороны Осман-паша любит дочь достаточно сильно, чтобы сделать все, чтобы она вместе со своим мужем осталась в столице.              — Я опытен в этих делах, — усмехнулся Фюлаге-паша.              — Если вы приказываете, то так тому и быть, — как хороший сын, согласился Умай с планами родителя.              — Помимо прочего, лев мой, — продолжил говорить Фюлаге-паша. — Я хочу, чтобы ты напомнил одному человеку о долге…               — О ком ты говоришь, паша? — спросила Атике с любопытством.       — О человеке, которого покойная Афифе Нурбану Султан, приняла под сенью и обогрела, которому дала достойное образование, которого обучали по ее приказу, да успокой Аллах ее душу, — говорил Фюлаге-паша. Атике Султан вспомнила любимую бабушку, которой всегда восхищалась. Именно Нурбану Султан устроила их с Фюлаге-пашой брак, за что Атике Султан мысленно ее благодарила и возносила молитвы в ее честь.              — Он был отправлен по приказу Нурбану Султан в столицу с важным заданием. Ага должен был втереться в доверие к регенту престола, к шехзаде Мехмеду, и в нужный момент убить его, — сообщил Фюлаге-паша. — Но все пошло не по плану. Вмешался шах Исмаил и перевернул все верх дном. Султан Баязид был убит, как и шехзаде Ибрагим, за царствование которого мы якобы боролись, дабы скрыть истинного наследника трона в случае краха плана. Ага так и остался служить султану Мехмеду, которого должен был лишить жизни…              — О ком ты говоришь, Фюлаге? — не смогла скрыть любопытства Атике Султан. Она мысленно перебирала окружение султана и не по нимала, о ком идет речь. Если рядом с султаном М ехмедом есть человек, который потенциально является их союзником, то убить его станет намного проще.              — О Мехмеде-аге, — сообщил Фюлаге-паша. — Он известен всем под прозвищем Дервиш.              Атике Султан ахнула от неожиданности. Дервиш Мехмед-ага теперь был зятем династии, снаджак-беем Алеппо и командывал всеми силами этого санджака. Он пригодится им в грядущих сражениях и как полководец, и как политик, поскольку имеет все шансы войти в Императорский совет. Ем удоверяет сам султан Мехмед, которому он верой и правдой служил девятнадцать лет…              — Он столько лет служил султану Мехмеду, — поделилась сомнениями Атике Султан. — Возможно его преданность незыблема.              — У всех людей есть слабости, — усмехнулся в седеющую бороду Фюлаге-паша. — У Дервиша-аги тоже.              Стамбул. Османская Империя. Июль 1603 года.              — Аллах, помилуй, ты в своем уме? — вскрикнул Шахин, расхаживая по опочивальне, он сверлил старшего брата мрачным и взбешённым взглядом карих глаз, не веря его словам. — Жениться?!              — Я люблю ее, — ответил спокойно Мехмед. Его спокойствие бесило Шахина всегда. Проклятье, и в кого он такой? Ни Девлет, ни Дильшат, ни сам Шахин не были спокойными и тихими людьми. А Мехмед был.              — Она султанша династии, — прорычал Шахин, шагнув к брату. От ярости его начало потряхивать, он весь подобрался, словно хищник перед броском, но Мехмед не дрогнул, стоял и спокойно наблюдал, как брат сходит с ума от ярости. — Она замужем.              — Муж не крепость — подвинется, — отозвался так же спокойно Мехмед, у которого явно рассудок помутился от всех бед, что им довелось пережить за недолгую жизнь. Как иначе объяснить этот бред?              — Она жена великого визиря, — прорычал в лицо брата Шахин, глядя ему в глаза. И снова спокойная реакция. Никаких посторонних эмоций, застилающих взор.              — Все люди смертны, — ухмыльнулся Мехмед так, словно вдруг вспомнил, чьим братом является. Он не любил зря лить кровь и вообще прослыл миротворцем, о чем Шахин неоднократно сожалел. Будь Мехмед хоть каплю похож на их властолюбивого и целеустремлённого брата, то весь мир пал бы к их ногам.              — Только попробуй убить визиря, — шикнул Шахин. — Нас казнят за такое, ты рассудка лишился?              — Если найдут, — пожал плечами Мехмед, как ни в чем не бывало.              — Даже, если она овдовеет, ты не посмеешь жениться на ней, Мехмед. Ты знаешь традиции, султанши должны быть единственными у своих мужей, — напомнил Шахин, судорожно ища выход из сложившейся ситуации. Только бы ему удалось донести до брата абсурдность его намерений. — А ты обещан Кимзаде, дочери черкесского князя.              — Свадьбы не будет, — сказал Мехмед спокойно. — Я все решил, не смей меня переубеждать.              — Не сметь?! — рявкнул Шахин, вновь потеряв терпение. Он столько времени вынашивал и строил планы, плел аккуратную паутину, чтобы, не дай Аллах, не привлечь внимание султана Мехмеда, вел переговоры, чтобы возвести брата на крымский престол, чтобы отомстить за отца и за брата, за мать и за племянника, а этот благородный дурак, ради которого Шахин рисковал всем, хочет все разрушить!              — Ты хочешь все разрушить. Без поддержки черкессов, которые обещали нам войско, мы не скроемся от гнева султана Мехмеда, не спасёмся от мечей нашего дядюшки, не отвоюем то, что наше по праву рождения…              — Это все не имеет значения теперь, — покачал головой Мехмед. — Я люблю ее, — сказал он вновь. — Я хочу от нее детей, хочу просыпаться рядом с ней каждое утро, хочу постареть вместе с ней…              — Ты перечитал книжек, — покачал головой Шахин, скривив губы в презрительно усмешке. — Видит Аллах, я думал, что это Сулейман романтичный дурак, от тебя я такого не ожидал…              — Ты просто никого и никогда не любил, Шахин, — ответил с тенью улыбки Мехмед, и у Шахина появилось желание как следует его ударить. Это он никого не любил? Да как он смеет так говорить?              В памяти всплыли воспоминания о холодеющих руках матери, которая из последних сил обнимала их, троих своих сыновей, истекая кровью на родильном ложе… Шахину тогда было три года, но он, видит Аллах, все помнил: тошнотворный запах крови, какой-то сладковатый аромат смерти, холод материнских рук, помнил он и полный отчаянья глаза старшего брата, в которых застыли слезы.              — Обещай мне, Девлет, обещай… — как наяву слышал шепот матери Шахин Гирей.              Матушка умерла от потери крови, а из, троих сыновей крмыского хана подло отравленного родным братом, отправили в поместье на берегу моря, в нищету. Видимо, ожидали, что они сдохнут там. Вот только все дети Саадета Гирея выжили, выжили и поклялись отомстить.              — Не любил? — странно тихо спросил Шахин, вдруг ощутив опустошение. Гнев его улетучился, осталась только обида, горькая и гадкая, с привкусом разочарования. — Ты помнишь день, когда был казнен наш брат?              — Думаешь, я смог его забыть? — спросил Мехмед, глядя в глаза брата.              — А ведь Девлет почти победил, он вошел в город и дошел до главного дворца, как вдруг пришло подкрепление для дядюшки. Султан Мехмед поддержал эту гиену, этого предателя, недостойного ханского трона… В нашего брата выстрелили. Подло напали со спины, когда она сражался с врагами лицом к лицу, как полагается мужчине и войну. Упав на колени и истекая кровью, Девлет продолжил бороться, он отнял три жизни, прежде чем лишился чувств.              — Откуда ты все это знаешь? — спросил Мехмед. — Нас там не было.              — Я до сих пор об этом сожалею, жалею, что послушал Девлета и не отправился с ним, — покачал головой Шахин. Уже четыре года прошло со дня смерти Девлета и неудачного переворота. Они пытались взять то, что их по праву и проиграли. — Девлет велел мне защищать Ахмеда, нашего племянника, он был так мал и хрупок… А я не справился.              — Ты не виноват, — возразил Мехмед, но чувство вины захлестнуло Шахина, сдавило стальным кулаком сердце.              — Люди султана ворвались в наше укрытие и перебили всех на своем пути. Они даже на Дильшат и на Эметуллах подняли свои грязные руки, посмели ударить их… Я ничего не смог сделать, поскольку меня схватили. Нас доставили в столицу, к ханскому дворцу. Тебя не было рядом, ты вел армию в на подмогу с гор, но опоздал.              — Да, — кивнул Мехмед, отведя взгляд.              — Почему ты опоздал тогда? — спросил Шахин то, о чем предпочитал не думать.              — На нас напали разбойники, затем полил дождь, дороги размыло, — вздохнул Мехмед. Кто знает, если бы не погодные условия, им бы удалось захватить власть над Крымом и сделать его свободным от османских чудовищ.       — Тебя схватили и тоже привели на ту площадь. А затем вывели перед толпой нашего брата, избитого до неузнаваемости. Он едва шел… Дильшат так закричала, когда его увидела, даже укусила мерзавца, который ее держал, — продолжил говорить Шахин, ощущая ком в горле. Он с детства не плакал. Даже после смерти матери. В день казни брата и племянника Шахин ощущал лишь всепоглощающую ненависть и злобу.              — Нашей сестре выбили за это зуб, — покачал головой Мехмед Гирей, став мрачным.              — А потом на площадь вынесли Ахмеда, который ничего не понимал, он сидел на руках немого палача и улыбался, бедный ребёнок… Даже крик матери его не напугал и не стер улыбку с его личика. Ахмеда задушили шелковым шнурком по обычаю османов. А Девлета убили только после того, как он увидел смерть своего ребенка. Нашего брата обезглавили, как безродного пса, а его голову принесли в дар тирану, султану Мехмеду, который выставил голову нашего брата на позорных камнях…              — Зачем ты это вспоминаешь? — спросил Мехмед с болью в голосе, глядя на брата.              — Для того, чтобы ты вспомнил, для чего мы дышим, брат, — сказал Шахин. — Око за око, кровь за кровь. Девлет и Ахмед должны быть отомщены.              — Нет, Шахин. Месть порождает лишь месть, насилие лишь насилие, — покачал черноволосой головой Мехмед Гирей. — Я хочу вырваться из этого порочного круга и быть счастливым. Пламя ненависти не для меня.              — Значит, ты предпочтёшь их забыть? — спросил злобно Шахин. — Эта султанша вскружила тебе голову, ты позабыл свои корни, отца, мать, брата…              — Я не хочу больше говорить об этом, — сказал Мехмед и направился к выходу из опочивальни Шахина. Уже у дверей он вдруг остановился и обернулся. Шахин ощутил прилив надежды. Он передумал? — Предупреждаю тебя, Шахин, не смей ее тронуть. Если даже волос упадёт с ее головы, я не вспомню, что ты мой брат…              Сказав это, Мехмед Гирей удалился, хлопнув напоследок дверью. Шахин же утробно зарычал, пытаясь вместить в этот рык всю свою боль и гнев. Подаваясь ярости, он перевернул низкий столик, пнув его, кинулся к зеркалу и уронил его на пол, отчего хрупкое стекло разлетелось на мелкие осколки. Глядя на них, Шахин думал, что его душа тоже похожа на эти осколки.              Его брат обезумел от любви к Бахарназ Султан. Покушение на султана Мехмеда сорвалось. Попытка отправить к Всевышнему шехзаде Османа тоже провалилась. К счастью, Фирдаус пустила наёмников, а вместе с ними цепных псов Османа по ложному следу. Шехзаде Осман должен думать, что его пытался убить младший брат.              Теперь новая напасть. Если случится чудо, и Аяз-паша умрет, Мехмед женится на Бахарназ, как того желает. Тогда договор с черкесским князем будет разорван, а им так нужны союзники.       

Стамбул. Османская Империя. Топкапы.

      — Как идет подготовка? — спросила негромко матушка, наконец отойдя от колыбели, в которой спал крошечный младший брат Дильрубы Султан. Девушка сидела на тахте и задумчиво глядела на мать, которая села рядом с ней и потёрла переносицу. Халиме Султан выглядела скверно: она сильно похудела еще во время беременности, которая обернулась настоящим испытанием для нее. Будучи в положении Халиме Султан имела несчастье заболеть. В январе по столице пронеслась эпидемия лихорадки, которая унесла много жизней. Преимущественно детей, беременных женщин и стариков. К счастью, султанская семья не пострадала. Почти не пострадала.              Болезнь перенесла Дефне Султан, но, несмотря на возраст, султанша поправилась. Лекари сделали невозможное. Среди слуг заболела Дениз-хатун, служившая при дворе калфой с позволения Дефне Султан. Но Дильрубе была безразлична судьба хатун, которая не была частью ее семьи.              Шехзаде Мустафа и шехзаде Орхан так же перенесли лихорадку, но их вылечили. Именно от младшего сына заразилась и беременная Халиме Султан. Несколько дней ее мучил сильный жар, от которого султанша изнывала. Не помогали крепкие отвары, в какой-то момент все уверовали, что госпожа обречена.              Дильруба сходила с ума от страха и волнения. Она плакала и днем и ночью, виня во всем себя. Султанша то и дело вспоминала все ссоры с матерью, все конфликты и сожалела. Особенно о последней.              Давуда-агу за несколько дней до болезни Халиме Султан арестовали и бросили в темницу по приказу султана. Дильруба потеряла голову от страха и явилась к отцу, просить его о милости. Султанша кинулась в ноги родителя, поцеловала край его одеяния и взмолилась, чтобы он пощадил хранителя покоев.              «Вина Давуда лишь в том, что он любит меня, мой султан», — сказала Дильруба, глядя встревоженно в глаза отца, она стояла перед ним на коленях, испуганная до полу смерти. Видит Аллах, в этот момент она не думала о гордости, в мыслях ее был лишь Давуд, который томился в мрачных и холодных темницах. Она боялась, что он заболеет.              «И его чувства взаимны», — сказала султанша тогда.              «Встань, моя госпожа. Утри слезы и никогда не склоняй головы ни перед кем», — велел султан Мехмед. После этого он сообщил, что между Дильрубой и Давудом будет заключён никях. Дильруба совершенно внезапно расплакалась и кинулась в объятья отца, шепча слова благодарности. В тот день она вернулась в свои покои, ослеплённая счастьем, но счастье ее было недолгим. В покои султанши явилась ее мать.              Халиме Султан была в ярости. Дильруба никогда не видела мать в таком гневе. Султанша ударила дочь, и Дильруба упала на колени, приложив к полыхающей от боли щеке ладонь.              — Как ты посмела, Дильруба? — спросила Халиме Султан, нависая над дочерью. Султанша встала на ноги и вскинула подбородок. — Ты прекрасно знаешь, что должна стать щитом для братьев, что нам нужна поддержка Девлета-паши.              — Девлет-паша слабак, — возразила Дильруба. — Он ест из рук Ханзаде, вам нужен ее последователь рядом с Махмудом. Мой Давуд станет брату и щитом, и мечом, — пылко заговорила султанша, бесстрашно глядя на мать.              — О, Аллах, неужели слухи правдивы? — ахнула Халиме Султан, глаза которой расширились в удивлении. — Вас связывают тайные отношения. Для него даже глядеть на тебя — преступление и грех.              — С каких это пор любовь стала грехом? — спросила Дильруба, шагнув к матери. Она не боялась, что та вновь поднимет на нее руку.              — Любовь — это смерть долга, Дильруба, — покачала головой султанша. — Я воспитывала тебя так, чтобы ты помнила о долге.              — Я не вы, мама, — вновь возразила Дильруба. — Вы всю жизнь прожили без любви, я так не смогу… Я люблю его, мама, люблю. Отец сказал, что мы станем мужем и женой. Он желает нам счастья.              — Счастья на костях братьев? — едко спросила Халиме Султан. — Ты вспомнишь о моих словах, когда шелковые шнурки удавят Махмуда, Мустафу и дитя, что спит под моим сердцем, — в словах матушки была настоящая, непередаваемая боль. Она накрыла рукой округлившийся живот в защитном жесте.              — Мы с Давудом этого не допустим, — горячо заговорила Дильруба.              — Поверить не могу, что ты кого-то полюбила, — удивлённо молвила Халиме Султан, глядя в глаза дочери, которая вдруг истерично усмехнулась.              — Вы вообще не думали, что я способна кого-то любить, не так ли? — спросила Дильруба. — Но я не вы. Без любви, конечно, можно жить. Вот только такая жизнь не имеет смысла.              Халиме Султан в тот вечер покинула покои дочери. Дильруба, полыхая от ярости, не навещала мать. Не могла ей простить, что она подняла на нее руку. А потом едва не стало поздно. Матушка слегла с сильным жаром и сыпью по всему телу. Дильруба плакала ночами от бессилия и страха, молилась, обнимала Амаль и Мустфау, которые жались к ней и плакали.              К счастью, все обошлось. Вернее, все думали, что обошлось. Лихорадка сошла на нет, сыпь пропала. Халиме Султан чудом не потеряла ребенка, но до дня родов не покидала постели, слишком сильно она ослабла. Роды, случившиеся на два месяца раньше, едва не убили ее. Халиме Султан выжила и разродилась сыном, маленьким, слабым и едва-едва дышащим. Мальчика султан Мехмед по просьбе жены назвал Умутом, что означало «надежда».              Шехзаде Умут был безнадёжно болен. Если недуги Ахмеда не были видны людям, проявлялись слабым здоровьем, то отклонения шехзаде Умута были заметны. Первое и самое заметное — это длина его ног. Правая нога была длиннее левой на ладонь, у мальчика отсутствовало левое ухо и был деформирован нос. Помимо этого он почти не рос, смена обстановки доводила его до крика, от которого Умут начинал задыхаться. Где-то через месяц после рождения сына Халиме Султан, которая бдела над ним днем и ночью, заметила, что шехзаде не реагирует на звуки. Лекарь подтвердил опасения султанши: шехзаде родился глухим и, похоже, был наполовину слеп.              — Подготовка к свадьбе почти закончена, — рассказала Дильруба Султан. — Ханзаде хорошо постаралась. Торжество будет замечательным.              — Я рада, — изнемождено кивнула Халиме Султан. — Жаль, что я не смогла ничем помочь.              — Вы заботитесь о моем брате, — сказала Дильруба, накрыв холодную ладонь матери рукой. Халиме сжала ее и тяжело вздохнула. Она хотела что-то сказать, как вдруг двери в покои распахнулись и в них вошел мужчина, облаченный в пыльные дорожные одежды.              — Матушка! — зычно произнёс шехзаде Махмуд, которого Дильруба сперва не узнала. Он сильно изменился, возмужал и окреп. Лицо его покрывала щитина, добавляющая ему несколько лет.              — Тише, — шикнула Халиме Султан, боясь, что старший сын разбудит младшего брата. Но Умут спал, что удивительно. Он спал урывками, а если не спал, то надрывно кричал.              Шехзаде Махмуд подошёл к матери, которая тяжело встала с тахты, опираясь на руку дочери. Махмуд озадаченно нахмурился и поджал губы, видимо, увиденное ему не понравилось.              — Мама, — нежно произнёс он, и взяв, ее руку поцеловал с почтением тыльную сторону ладони госпожи. — Вы скверно выглядите.              — Ты, как всегда, тактичен, — усмехнулась Дильруба Султан, глядя на брата, который закатил глаза.              — Дильруба, моя неугомонная сестра, не могу сказать, что я тосковал по тебе, — хмыкнул шехзаде и подмигнул сестре, Дильруба Султан замерла.              — А я тосковала. — улыбнулась девушка.              — Понятно, почему в Конье на днях снег выпал, — усмехнулся шехзаде Махмуд и поцеловал сестру в лоб.              -Я устала, сынок, хочу отдохнуть, — слабо улыбнулась Халиме султан. — Да и ты утомился с дороги. Приходи утром. Позавтракаем.              — Я приду с женами и принесу вам своих сыновей, — сообщил Махмуд с улыбкой. Шехзаде дважды стал отцом и через несколько месяцев очередная фаворитка подарит ему третьего ребёнка.              — Я буду рада с ними познакомиться, Махмуд, — кивнула Халиме Султан, в колыбели, привлекая всеобщее внимание, заворочался шехзаде Умут. Махмуд впился в него взглядом и нахмурился, заметив, очевидно, его дефекты.              — Идем, брат, — сказала Дильруба, потянув шехзаде за рукав одеяния. Они пожелали доброй ночи матери, которая подняла на руки младшего сына и начала его укачивать, и покинули опочивальни.              — Насколько все плохо? — мрачно осведомился Махмуд, когда они шли по темным коридорам дворца.              — В народе шепчутся, что наш отец проклят. — рассказала Дильруба. — Сначала Ахмед, теперь Умут. К тому же говорят, что выкидыши Хандан Султан были уродами. Падишах — наместник Аллаха, и если его дети больны, значит Аллах им недоволен. Так шепчут злые языки. Еще шепчутся, что Умут болен, поскольку наша матушка продала его душу Шайтану.              — Наш брат болен, поскольку матушка переболела лихорадкой, — возразил Махмуд. — Найти бы этих мерзавцев, что распускают слухи, и укоротить на голову — кровожадно молвил наследник. Дильруба усмехнулась. Ее брат всегда был остр на язык и скор на гнев. Теперь это были не просто слова, он правил санджаком и имел определённый вес.              — Жаль, что болен не Ибрагим, — презрительно фыркнула Дильруба Султан, вспомнив о еще одном младшем брате, сыне Долунай Султан, которая расхаживала по гарему, как хозяйка, пользуясь тем, что Халиме Султан все время рядом с больным ребёнком.              — Побойся Аллаха, Дильруба, — покачал головой Махмуд. — Когда моему Амирхану было чуть больше луны, он вдруг начал плакать, точнее кричать. Мы с Дидар едва с ума не сошли, но лекарь заверил, что это пройдет. Амирхан плакал почти месяц, я переживал за него, но, к счастью, все обошлось. Врагу не пожелаю болезни ребенка.              — Ты стал отцом, и говоришь, как отец, — усмехнулась Дильруба. — Какого это быть отцом?              — В сущности ничего не изменилось. Но теперь у меня есть ради чего жить и бороться. Ради своих сыновей я пойду и против Всевышнего и против шайтана, — рассказал Махмуд со странно улыбкой на губах. — Амирхан уже тянет ко мне руки, когда я прихожу. Он будет воином, упрямый, крикливый, сильный.              — А твой второй сын? — спросила с интересом Дильруба. — Халид, кажется…       — Да, — кивнул Махмуд. — Ему две луны. Он еще слишком мал, в основном спит и ест. Тихий и спокойный ребенок.              — Ты прибыл один или с женами? — спросила Дильруба.              — Я взял их всех с собой. Хочу познакомить Повелителя с внуками, а брать в столицу сыновей без матерей не лучшая затея. Детям нужен уход, — рассказал Махмуд. Они дошли до покоев Дильрубы. — Доброй ночи, сестра, — сказал наследник и отправился прочь. Дильруба глядела вслед брату и не узнавала его. Он стал степенным, уверенным и взрослым.