Перекрестки судеб

Стамбул. Январь 1603 года.

             Гул за дверьми все нарастал и нарастал. Бостанджи и янычары выстроились во внутреннем дворе, готовые вступить в бой в случае необходимости. Но все еще оставалась надежда, что двери выдержат, что народ одумается. Иначе прольется кровь. И в лучшем случае это будет кровь простых смертных, а не священная кровь династии.       Султан Мехмед Хан, их щит и меч, болел и болел тяжело. Яд оказался настолько сильным, что Повелитель все еще не пришёл в себя, а лекари лечили его молитвами. Данный факт вызывал ярость в душе Ханзаде Султан, и отчаянье в сердце Валиде Дефне Султан.       Без Повелителя, который мог одним взором усмирить толпу, бунт мог перейти в кровавую бойню, а Касим надеялся избежать этого всеми силами. Оставалась надежда, что шехзаде Осман успеет в столицу до того, как под натиском толпы падут главные ворота. Но дороги занесло, холод стоял дикий. До Манисы около недели пути да и гонец мог не успеть.       — Паша Хазретлери! — вскрикнул один из воинов, подбежав к Касиму, который держал руку на эфесе меча. Касим всеми силами усмирял страх и тревогу, пытаясь оставить мысли чистыми для грядущих действий. Осман-паша выразился вполне ясно: сдержать толпу. Оберегать святая святых их грешного мира. Сам Великий визирь в данный момент координировал действия стражи в другом конце дворца. Касим понимал необходимость этих действий. Если их возьмут в кольцо, то где-нибудь оборона рухнет.              Визирь уже предвкушал кровавую бойню и то, что грядёт после. Султан Мехмед не прощал предательства, а бунт янычар и сипахов он воспримет именно, как измену. Польются реки крови. Касим даже не хотел думать, что грядёт, если султан Мехмед умрет. В его глазах падишах был монолитной фигурой, которая просто не могла пасть.       — Говори, ага, — сказал Касим-паша, взглянув спокойным взором карих глаз на воина, совсем еще молодого мальчишку. Глава корпуса янычар, Эмир-ага, и его верные люди готовились к бою против братьев, которые выбрали измену, а не верность. Касим знал, что Эмиру-аге не простят этого. Он не смог удержать корпус от бунта, значит нити власти выскользнули из его рук.       — Они ломают ворота, — в панике сказал юноша, Синан-ага, совсем еще мальчишка.       — Значит, они умрут, — сказал Касим излишне спокойно. Он от имени султана Мехмеда неоднократно командовал войсками, его слова всегда звучали уверенно и властно. — Мы не позволим этим шакалам ступить под сень императорского гарема, иначе нас всех повесят.       Повелитель никого не простит. А если толпа, подпитанная первобытной ненавистью и жаждой крови, ворвётся в гарем, то никого не пожалеет и не пощадит. Ни султанш, ни шехзаде, ни рабынь.       Если прольется священная кровь, мир утонет в крови. Касим сжимал эфес меча, глядя на замерших воинов. Массивные ворота вздрагивали под натиском ударов, звон, грохот, крики толпы смешались в единую какофонию.       «Ханзаде и мои дети во дворце», — думал Касим с удушающим отчаяньем в душе. Если ворота не выдержат, если воины, сохранившие верность, дрогнут, то толпа доберётся и до них. Ханзаде при всем своем уме и силе воли всего лишь женщина. Яркая, соблазнительная и безумно красивая. Касим знал, что делают мужчины, почувствовавшие запах крови, с таковыми.       Ханзаде в страхе за жизнь отца, в жажде быть рядом с ним и унять его боль, сама загнала себя во дворец, который мог стать могилой. Касим не мог внинить ее. Он подозревал, что Топкапы ныне самое безопасное и непреступное место.       «Надеюсь, Ханзаде поняла, что прятаться в холодных подземельях не выход. Там в темноте, они все попадут в кровавую мельницу».       — Толпа кричит, что кровь Османов иссякла, что султан Мехмед и его львы мертвы, — отчитался Синан-ага, бледный и напряжённый. Он был очень юным, хотя и храбрился.       — Наберись смелости, Синан, — сказал Касим-паша. — Мы или станем героями, или примем шахаду.       Паша шумно вдохнул и выдохнул морозный воздух, с трудом сохраняя крупицы здравомыслия. Он был сдавленной пружиной, которая вот-вот распрямиться. Эту ночь они запомнят надолго.       — Передай сообщение Ханзаде Султан, — вдруг сказал Касим-паша слуге. — Передай записку. Пусть султанша выведет братьев на балкон, чтобы все увидели, что наследники престола живы.       Дворцом в связи с событиями управляла Ханзаде Султан, перебравшиеся в Топкапы вместе с тремя детьми. Касим тоже оставался при дворе на случай каких-либо происшествий. Валиде Дефне Султан в эти тёмные дни не отходила от постели сына. Для нее больше не больше не имела значения Империя и Трон. Весь ее мир сузился до постели сына.       Касим не мог ее винить. При всем своем жизненном опыте Валиде Султан всего лишь слабая женщина, чье материнское сердце отчаянно боролось со страхом за ребёнка.              

Топкапы. Главные покои.

      — Они жгут город, — промолвила Ханзаде Султан, стоя на террасе. Она была совсем одна, поэтому могла позволить себе слабость и страх.       Султанша куталась в меховую накидку, глядя мрачным взором синих глаз на замёрзший Босфор и город, который рокотал, как дикий зверь. Горели костры, в которых сгорало будущее империи. Чёрный дым поднимался в небо.       Ханзаде дрожала, словно от лихорадки. Взор султанши в панике метался по пейзажу, она вышла из султанских покоев, не желая слушать надсадных вдохов отца, плач любимой бабушки, сломленной случившимся.       Султанша, узнав о бунте, тут же разбудила детей и пришла в султанскую опочивальню. Она не хотела, чтобы дети видели деда в таком состоянии. Но самое безопасное место на случай, если ворота не выдержат, а охрана не справится с толпой — это султанская опочивальня.       Оставалось уповать, что они выстоят. Топкапы построен султаном Мехмедом II, падишахом, который взял Константинополь и положил конец Византийской Империи. Ее предок точно заложил в фундамент дворца и в его стены запас прочности. Осаду они должны выдержать. Должны продержаться до приезда шехзаде Османа, который подавит бунт и удержит империю от братоубийственной войны. Главное, чтобы Ферхат и Махмуд не путались под ногами.              — Сестра, — услышала Ханзаде тихий голос младшего брата. Султанша вздрогнула и обернулась, надевая на лицо маску спокойствия и уверенности, хотя внутри у нее все дрожало и крошилось от ужаса перед грядущим.                    — Ты замерзнешь, — сказала султанша, глядя на брата, который вышел к ней в одной пижаме.              — Мне не холодно, — огрызнулся Джихангир, чьей лихорадочных взор метался по пейзажу, подмечая хаос беспорядков.              Ханзаде ответ брата не успокоил. Она сняла с плеч теплый, подбитый мехом плащ и укрыла им младшего брата, заметив, как Джихангир едва-едва дрожит.              — Почему Ахмед и матушка не с нами? — спросил мальчик.              Ханзаде закусила внутреннюю сторону щеки. Гарем искал спасение в подземельях. Там было достаточно места, но было ли так безопасно?              Ханзаде привела в султанские покои своих детей и Джихангира. Остальные члены султанской семьи спустились в подземелья вместе с гаремом. Туда же был перенесён шехзаде Ахмед, только-только пришедший в себя, и приведена Хандан Султан, которая вопреки всему очнулась. Вот уж у кого девять жизней.              — Они в безопасности, — сказала Ханзаде, уверенная в этом. В глубине души она верила, что народ не подымет руки на членов султанской семьи, верила, что ворота выдержат, что армия справится.              Джихангир нахмурился.              — Почему тогда я не с ними? Брат и матушка все еще не оправились от болезней, — вопросил он, в глазах его горела тревога за мать. Ханзаде удручённо вздохнула. Она, создавая будущее для для первого брата, совсем забыла о втором. Мальчик излишне любил приёмную мать, которая совсем этого не ценила. — Им нужна будет моя помощь.              — Они окружены лекарями и слугами, — сказала Ханзаде, пытаясь успокоить брата. — Давай вернёмся в покои. Ты замерз.              Султанша увлекла брата в опочивальню. Стоило ей переступить порог покоев, как в нос ударил тяжёлый запах благовоний, отваров и пчелиного воска. Чувствовались нотки чего-то гадкого, неприятного и жуткого. Запах болезни и смерти — Ханзаде этот запах за минувшие дни стал ненавистен.              — Иди к Дефне и к Хюррем, — велела султанша брату. Шехзаде повиновался и отошел в угол, к дивану, на котором теснились дети Ханзаде. Малыши, окутанные дремой, все же смогли уснуть. Их невинные лица были полны покоя. О, как же Ханзаде им завидовала.              Султанша поджала губы. Именно на этом диване она любила сидеть, прижавшись к боку отца, будучи ребенком. Отец читал ей сказки или рассказывал старинные предания тюрков. Как же давно это было. Отец был молод и силен. Тогда казалось, что он вечен.              Но ничто не вечно под луной. И вот теперь султан Мехмед возлежал на ложе, бессильно раскинув руки поверх одеяла. Он тяжело дышал, веки его были закрыты, а над ним словно страж склонилась Валиде Султан. Она глядела в неподвижное лицо сына немигающим взором, пальца ее перебирали его волосы и гладили лицо, покрытое испариной.                    Для Дефне Султан больше не существовало никого и ничего. Она отказывалась от еды, ото сна. Мир не имел для нее никакого значения.       — Бабушка, вам нужно поесть, — промолвила Ханзаде, подойдя к ложу. В носу закололо, а внутри все задрожало. Султанша упрямо старалась не глядеть на отца, чьей изнеможденный вид вызвал в ее душе бурю.       Дефне Султан не шелохнулась, продолжая перебирать седеющие волосы сына. Ханзаде положила руку на плечо бабушки и сжала его, ужасаясь насколько оно худое и хрупкое.       — Прошу вас, бабушка, поешьте, — взмолилась она. После смерти Гюльбахар Султан именно Дефне Султан стала той опорой для Ханздае Султан. Кончено, был еще и отец, но при нем султанша не могла дать волю чувствам. В объятьях бабушки она плакала, тоскуя по матери. Именно Валиде Султан давала ей наставления перед свадьбой с Касимой-пашой, именно в честь бабушки Ханзаде назвала старшую дочь.       — Вы нужны империи, вы нужны мне, — произнесла она, наклонившись к голове бабушки, которая не обращала на нее внимания.       — Зачем мне империя, если в ней не будет моего мальчика? — спросила тихо Дефне Султан, так же не отводя взора от лица султана.       Ханзаде дрогнула под натиском боли. Она сама не представляла мира без отца. Ей казалось, что со смертью родителя наступит армагеддон, все континенты сгинут в пламени и во мраке. Когда-то давно Ханздае так же думала о смерти матери. Но, какого же было ее удивление, когда после того, как Гюльбахар Султан испустила дух на родильном ложе, солнце все же взошло, а мир не пал в пучину ада.       Двери в опочивальню распахнулись, и Ханзаде подняла взор, затуманенный слезами, на вошедшего. Это был Осман-паша, бледный, мрачный, решительный, облаченный в боевые доспехи.       — В чем дело? — спросила султанша, взяв себя в руки. Слезы высохли на ее глазах.       — Касим-паша просит вас, госпожа, выйти вместе братьями на балкон над главными воротами, чтобы все видели, что сыновья Повелителя живы и здоровы. Преемственность обеспеченная, — сказал Осман-паша.       — Он сошел с ума, — с ужасом пробормотала Ханзаде, глядя на великого визиря. — Мы — избранники Всевышнего, мы не обязаны отчитываться.       — Госпожа, толпа, увидев шехзаде и вас, успокоится, — промолвил Осман-паша. — Вас любит народ, ваше слово для них -закон, вы несете волю Повелителя.       Льстивые речи Великого визиря не впечатлили султаншу. Страх змеей проник под ее кожу. Там, на глазах толпы, под прицелом симертоносных стен, они станут уязвимы, как никогда.       — А если не получится? — спросила Ханзаде, малодушно струсив. Она убеждала себя, что она дочь султана Мехмеда III, что не имеет право на страх. Кровь падишаха должна была выжечь в ней все сомнения, всю трусость, но увы Ханзаде все же оставалась человеком. — Мы будем под прицелом.       — Вас не тронут, я обещаю, — сказал Осман-паша, глядя на султаншу. — Прошу вас, госпожа, во имя будущего государства, во имя отца и своих братьев, остановите это безумие. Ваше слово спасет Государство, но трусость никто вам не простит не забудет.       Ханзаде с тревогой взглянула на бессознательного отца. Она должна стать опорой для него. Да, всю ее жизнь, отец ее защищал. Видимо, настал ее черед.              — Мы должны это сделать, сестра, — сказал шехзаде Джихангир, который подошёл к госпоже, а она и не заметила, снедаемая тревогами и страхами. — Отдадим свой долг, — храбро сказал мальчик, сжав холодную руку сестры. И уверенность в его голосе выжгла последние страхи и сомнения. Султанша ощутила укол совести. Это она была взрослым человеком, который в силу возраста должен был оберегать младшего брата. А вышло наоборот. Джихангир оказался смелее.       — Идем, шехзаде, — сказала Ханзаде Султан, положив руку на плечо брата, который глядел на нее с недетской решимостью в голубых глазах.

1591 год. Казвин.

      Грохот сражения все приближался и приближался. Рядом тихо-тихо плакала беременная Айпери-бейгим, младшая жена ее отца, которую колотило от ужаса и паники. Сама Райхан Ханум тоже была в ужасе. Руки и ноги предательски немели от страха, холодный пот струился по спине, хотя на дворе стояла весна, жаркая, душная и засушливая. Казвин, столица Сефевидского государства, превратился в огненный ад. А когда вокруг города сомкнулось кольцо осады, ад стал не только метафорой, но их реальностью.       Запасы еды таяли день за днем. Армия слабела. Отец Райхан не мог обыграть вражеского правителя, который пришёл с многотысячной армией к стенам города. Визири шаха тоже оказались бессильны перед силой и коварством султана Мехмеда.       Войска османов и до этого предпринимало попытки взять город, но каждый раз их встречало сопротивление. Пока Всевышний их миловал. Или даровал ложную надежду на спасение?       Райхан их шепота слуг знала, что слутан Мехмед Хан, правитель османов, несколько раз отправлял посольство к ее отцу, предлагал сдать город без лишней крови, но шах Исмаил отклонил предложение.       Райхан осознавала, что в случае штурма их всех, вероятно, убьют. Султан Мехмед никого не пожалеет. Город разграбят, людей угонят в рабство. А семью шаха вырежут. Истории завоеваний всегда заканчивались кровью, насилием и болью.       — Аллах милостивый и всемогущий, помилуй нас, рабов своих. Пусть армия шаха отразит удар захватчика и тирана. Пусть отклонит беду от наших врат, — слышала Райхан тихий, иступленный шепот Сечиль Ханум, которая прижимала к груди годовалого сына, племянника Райхан.       — Они нас убьют, да? — спросила тихо сестрёнка Райхан Ханум, шестилетняя Айгюн, потянув сестру за рукав платья. Пальцы у девочки были холодными, круглое лицо с отпечатком детской невинности напуганным, а глаза блестели от слез.       — Нет, моя дорогая, нет, — промолвила девушка и сжала девочку в своих объятьях. Айгюн дрожала, но после объятий сестры вернулась к матери. Мать маленькой принцессы была бледна и чудом не плакала, в панике прижимаясь к холодной стене.       Грохот и крики снаружи нарастали, а семья шаха, запертая в подземельях вместе со слугами, замирала от ужаса перед грядущим.       «Нас убьют», — подумала Райхан. Принцесса прижала к груди колени, сминая юбки платья, расшитые золотом и драгоценными камнями. Но богатство ее одежд не спасёт от вражеского меча. Она такой же человек из плоти и крови, как и прислуга.       Сухой всхлип сорвался с губ девушки. Ей было всего пятнадцать зим. Она не видела жизни за пределами дворца, никогда не покидала стен города и всегда жила в достатке. Ее жизнь была предсказуема и прекрасна. Райхан росла дочерью шаха Исмаила, имела братьев и сестёр, ее окружала роскошь и прислуга.       Трудно было представить, что до рассвета она могла не дожить. Трудно и очень-очень страшно. Страх комом подкатил к горлу.       Интересно, умирать больно? Райхан на миг представила, как ее живот пронзает холодная сталь, но ужас захлестнул ее да так, что девушку едва не вырвало.       — Где Айше-бейгим? — спросила вдруг тётушка, сестра шаха Исмаила, женщина лет пятидесяти, чьи волосы были пронизаны сединой, а глаза горели пламенем ужаса. Сонай Ханум была стара и мудра, но даже она не могла все держать под контролем.       — Ее и маленького Абдаллаха убьют, — прошептала Райхан. Их нужно спасти, они остались наверху. Но как выбраться отсюда? Двери заперли изнутри.       — Госпожа, есть тайный выход из подземелья, — вдруг промолвила Хюмейра, служанка Райхан. Девушка вскинула на нее взор карих глаз. В подземелье было окутано сумраком, которых не разгоняли даже свечи в канделябрах. Тени ползли по стенам, рождая причудливые узоры.       — Идем, нам нужно выбраться, найти Айше и попробовать сбежать, — решила Райхан, понимая, что ожидание смерти хуже самой смерти. Она не представляла, как они вчетвером покинут дворец и город, где укроются, но сидеть и ждать во мраке — выше ее сил.       В конце концов она принцесса или кто?       Райхан встала на затёкшие ноги и сжала в руке кинжал, подаренный братом Ахмадом. Маленький и изящный, он идеально ложился в ее ладонь, служа хорошим оружием.       «Страх — это маленькая смерть. Я дочь шаха, во мне течёт кровь шахиншахов, я не умею боятся», — повторяла себе Райхан, пока они с Хюмейрой пробирались вглубь темниц по коридорам.       Ее вела верная служанка. Райхан шла за ней слепо, стены на нее давили да так, что она мечтала вырваться из этого мрака. Девушка даже не задумалась, откуда Хюмейра знала про тайный ход. Но при дворе в составе охраны служил ее брат. Возможно, от него.       — Тупик, — отчаянно сказала Райхан, когда они вдвоём дошли до каменной кладки стены. — Тупик.       — Нет, госпожа, — покачала черноволосой головой Хюмейра и начала прощупывать рукой кладку. Она надавила на один из камней и открылся проход.       Вдруг раздался оглушительный грохот. А дальше тишину разрезали отчаянные, дикие крики. Райхан обернулась туда, где осталась ее семья. Вопли усилились. Видимо, кровожадные шакалы султана Мехмеда провали оборону и добрались до подземелья.       Хюмейра заскочила в проход и, схватив Райхан за руку, заволокла ее следом.       — Отпусти, там моя семья, — зашипела, обезумев, принцесса. Но Хюмейра зажала ей рот и, нажав на камень, закрыла проход.       — Вы им не поможете, — сказала с сожалением служанка, продолжая закрывать рот госпоже. Райхан стояла, глотая злые и обречённые слезы, слушала, как враги неистово кромсают, как ягнят, ее маленьких братьев и сестёр.       «Мехмед, будь ты проклят!» — думала принцесса.              — Мехмед, прошу, живи, — отчаянно шептала Райхан Султан, прижимая к себе детей, что прильнули к ней с двух сторон. История повторялась. Райхан словно вернулась на тринадцать лет назад, в подземелья главного дворца Казвина. Но тогда ей повезло, что Хюмейра знала о тайных ходах и смогла вывести ее из подземелий, которые стали братской могилой для всех, кто там был.       Янычары вырезали всех. Райхан уповала, что смерть несчастных была быстрой. Но умом она понимала, что это не так. В подземельях были дети и женщины. Детям, вероятно, даровали быструю гибель. А вот женщинам…       — Они же нас не тронут? — испуганно спрашивал Орхан, то и дело заглядывая в лицо матери. Райхан погладила сына по спине. Во тусклом свете факелов разум сыграл с женщиной злую шутку. Она на мгновение увидела не сына, а младшую сестру, чье лицо время почти стёрло из ее памяти. Айгюн Ханум было шесть лет, когда ее зарезали во мраке подземелья. У нее, вероятно, даже могилы не было.       — Не тронут, — сказала Райхан. — Не посмеют.       Султанша огляделась по сторонам и заметила беременную Назрин-хатун, которая сидела на подушке, кутаясь в покрывало. В руках она судорожно сжимала меч, думая, что сможет дать отпор обидчикам в случае чего. Назрин кусала губы и глядела на всех исподлобья.       Хандан Султан, только-только пошедшая на поправку после поптки убить себя, сидела напротив Назрин, в углу. Женщина была бледна, взор ее был затуманен страхом и слезами. Она была облачена в белую сорочку и в халат. Ее волосы были спутаны и комком лежали на плечах, лицо бледным, осунувшимся, а глаза напуганными и безумными. Ее сын покоился на руках верного слуги, Хаджи-аги.       Шехзаде Ахмед пришёл в себя после трясучки всего пару дней назад. Он не знал, что его отец при смерти. Мальчик выглядел так, словно встал из могилы. Шехзаде не мог самостоятельно ходить, ноги его не слушались, и в укрытие его принёс Хаджи-ага.       Райхан смотрела в бледное лицо ребёнка, который забылся тревожным сном, и страх креп в ее сердце. Она слышала, как дыхание шехзаде, хриплое и надсадное, становится все более поверхностным и судорожным. Она видела, как начинают синеть его губы.       — Шехзаде нужен лекарь, — промолвила Райхан, отстранив от себя детей. Она встала, подобрав подол платья, и подошла к шехзаде Ахмеду. — Он замерзает, — сказала Райхан, после чего стянула со своих плеч халат и укрыла им шехзаде.       — Все снадобья в лазарете, — тихо промолвила лекарша, которая все это время была подле больного шехзаде. Райхан взглянула на Хандан Султан, лицо которой напоминало холодную маску из камня. На нем уже не было страдания и материнской боли. Глаза султанши глядели на сына, а губы кривились в жуткой улыбке… Райхан передернуло. Хандан Султан сжимала в руках край покрывала, в которое был завернут ее ребёнок.       — Если шехзаде пострадает, Повелитель нас всех казнит, — сказала жена султана, уповая, чтобы ее мучитель, наконец, пришёл в себя и разогнал этот бунт.       Шехзаде Ахмед продолжал задыхаться на руках у слуги.       — Он умирает, — произнесла Райхан то, о чем никто не рискнул говорить. Хандан вскинула голову.       — Нет, он просто устал. Поспит и ему станет лучше, — прошептала она, улыбаясь, как душевно больной человек.       Райхан, поняв, что ничего не может сделать, вернулась к своим детям и снова обняла их. Ягмур положила голову на ее плечо, дрожа всем телом. Райхан поспешила ее лучше укрыть покрывалом.       — Потерпи, моя султанша, — сказала она негромко, поцеловав дочь в лоб, который был до странности горячим. Райхан нахмурилась. Ягмур редко болела, так неужели страх сломал и ее?       — Брат умирает, да? — спросил Орхан, всхлипывая.       — Где Джихангир, он в безопасности? — спросила Ягмур, тревожась за младшего брата.       — Да, — кивнула Райхан. О Джихангире позаботилась его старшая сестра — в этом султанша не сомневалась. Его, вероятно, спрятали в надёжном месте. Ханзаде не из тех людей, которые все сокровища династии прячет в одну шкатулку. Но почему она не пришла за Орханом и Ягмур? Неужели, для Ханзаде они не имели значения?       Через некоторое время дети Райхан уснули, положив головы на колени матери. Султанша перебирала дрожащими пальцами волосы сына и дочери, а сама глядела на тяжело дышащего шехзаде Ахмеда, которого сжимал в объятьях Хаджи-ага. Хандан начала раскачиваться из стороны в сторону, что-то мыча. Видимо, окончательно тронулась умом от ужаса.       — Ты, вероятно, довольна, Назрин? — спросила тихо Райхан, даже не глядя на наложницу мужа.       — Простите? — спросила девушка, обратив взор на султаншу.       — Я спрашиваю: ты довольна? — повторила Райхан, все же удосужив наложницу взором. Назрин сидела, положив руки на живот в защитном жесте. Рядом с ней лежал ее меч. Но разве он защитит ее от правды? — Посмотри на Ахмеда, Назрин. Вот-вот ты станешь детоубийцей.       — Как вы смеете? — вскинулась девушка, спесиво вздернув подбородок. Райхан хмыкнула. Султана всегда привлекали спесивые девицы. Ему нравилось их ломать. Иначе он не мог. А когда-то и Райхан была такой же, своенравной, гордой, пылкой и живой. Но Мехмед погасил пламя в ее душе. Сломал ей хребет.       — Я говорю правду, равзе нет? — спросила Райхан, которая сама не понимала, зачем вела этот разговор. Но ей нужно было с кем-то говорить, чтобы не тонуть в болезненных воспоминаниях и в страхе за детей. За себя султанша уже не боялась. Она слишком многое пережила, чтобы боятся. А вот ее бедные дети… — Шехзаде Джихангир рассказал Ягмур, что ты приходила к Хандан. Вероятно, ты дала ей тот яд.       — Вы строите замки из песка, госпожа, — ровным голосом ответила Назрин, но взгляд ее заметался. — Султанша сама попыталась убить себя. Впрочем, неудачно, — последнюю фразу хатун произнесла тихо, со свистящей злобой и зыркнула в сторону бледной и раздавленной Хандан.       — Она уже давно мертва, — сказала Райхан, полная жалости и сочувствия к некогда ценной для султана женщине. — Я предупреждала всех, чтобы ее не трогали, чтобы ее не унижали и не вредили ей больше, чем она сама себе навредила, но мои слова никто не воспринял всерьез. Шехзаде Ахмед очень любил мать, а она любила Повелителя. До сих пор любит. Именно страх за Хандан спровоцировал приступ и лишил шехзаде последних сил. И теперь он умирает. Слушай, Назрин, слушай внимательно… звуки этих вдохов будут снистся тебе до конца твоих дней.       — Все в руках Всевышнего, — промолвила Назрин-хатун, покачав головой.       — Скажешь это Повелителю, — пожала плечами Райхан. — Если успеешь. Мехмед скор на гнев и очень свиреп в ярости. Молись, чтобы он тебя не придушил хотя бы до родов.       — Повелитель меня любит, — возразила Назрин.       — Ты, правда, в это веришь? — вопросила Райхан, сузив глаза. — Любовь — это то, что недоступно никому в гареме. Повелитель любит лишь себя. И своих детей. Ты подтолкнула Хандан к самоубийству, вложила яд в ее дрожащие руки, и это запустило маятник. Последствия накроют нас всех.       Орхан вдруг вздрогнул во сне, и Райхан отвлеклась на сына, начиная его убаюкивать. Ягмур же спала, как убитая и ничего не слышала.       Райхан напевала колыбельную детям, глядя в их лица. Она всеми силами давила страх в сердце и была так увлечена, что не сразу осознала, что стало уж слишком тихо.       Дыхание шехзаде Ахмеда, хриплое и надсадное, больше не разрезало тишину. Султанша медленно подняла голову и взглянула на замершего в неверии Хаджи-агу, а после перевела взор на Хандан Султан, которая глядела на сына с непониманием.       — Ему стало лучше, — вдруг промолвила Хандан, подняв взор на Райхан. — Аллах милостив, — сказав это, султанша рассмеялась, как ребёнок. И звук ее смеха стал для Райхан самым ужасным и отвратительным звуком на свете.       Ягмур вздрогнула и открыла глаза, глядя на Райхан.       — Что случилось? — спросила она хрипло, но, не получив ответа, проследила за взором матери и вскрикнула: — Брат! Что с Ахмедом?!       Райхан прижала к себе дочь, словно пыталась ее оградить от смерти, чье немое присутствие ощутил каждый в этом подземелье. Плотина, которую Райхан строила в своем разуме, ограждаясь от прошлого, с грохотом рухнула, и на глаза женщины выступили слезы ужаса и отчаянья.              

Предместья Казвина. Военный лагерь.

      Город, столица ее родины, был предан мечу и огню. Османские варвары с позволения султана Мехмеда разграбили его, оставив после себя лишь боль и смерть.       Райхан металась по шатру, окружённая врагами. Султан Мехмед все еще оставался за пределами города, окружённый шатрами своих воинов. Видимо, тиран боялся покушения, боялся въезжать в неочищенный город. И правильно. И правильно!       Весь ужас последних дней вылился в безобразную истерику, которая накрыла принцессу прямо в султанском шатре, куда ее привлек Осман-паша. Райхан увидела голову отца на пике. Для истощённого рассудка девушки это и стало последней каплей. То, что происходило в султанском шатре осталось в памяти Райхан обрывками, осколками.       Осман-паша заволок ее в султанский шатер и толкнул в спину, словно она была вещью, мешком барахла, а не человеком. Райхан упала на ковер прямо перед троном захватчика и убийы. Она больно ударилась коленями и головой, не успела выставить руки вперед.              — Подними голову, хатун, — сказал враг. Райхан не шелохнулась, чувствуя в рукаве платья холод кинжала. Если она успеет, то сможет вонзить этот кинжал во врага. Вероятно, Райхан не убьет его, а лишь покалечит, а после этого ее казнят… — Обыщи ее, Осман, — велел султан.       Осман-паша, цепной пес султана, начал быстро обыскивать Райхан, он без труда нашёл спрятанный кинжал и отнял его.       — На кинжале гравировка в виде герба Сефевидов, — сказал Осман-паша и отдал кинжал в руки султана.       — Любопытно, — протянул падишах. — Какая интересная птичка попала к нам руки. Разве семья шаха не вырезана в подземельях? Я же отдал приказ убить всех, — сказал он. Райхан не шевелилась, окружённая врагами и предателями, которые переметнулись на сторону победителя. А в душе у нее все дрожало от страха и ненависти. Падишах с таким равнодушием говорил об убийстве целой семьи, словно о погоде.       — Это Райхан Ханум, мой султан, — промолвил вдруг один из присутствующих. — Дочь шаха Исмаила.       — Исаак-паша, ты уверен? — спросила падишах. Райхан взглянула на говорящего, подняв голову. Лицо ее скрывали растрёпанные волосы. Но даже так она узнала его. Исаак-паша служил ее отцу визирем, и, видимо, предал его ради себя.       — Предатель! — вскрикнула девушка, дрожа от негодования. — Шакал!       — Умолкни, — процедил султан Мехмед. Райхан подняла на него взгляд и замерла, как мышка перед голодным змеем. Повелитель восседал на османском троне, облаченный в боевые доспехи, заляпанные кровью и грязью. Видимо, он тоже принимал участие в сражении, а не прятался за спинами подданных.       У султана Мехмеда было волевое, привлекательное лицо с европейскими чертами, серые холодные глаза, бледная кожа, цвет волос не был виден из-за шлема, но Райхан подумала, что он светловолос. Уж слишком он выделялся на фоне черноволосых и смуглых пашей.       — Полагаю, пора разделить добычу по справедливости, — промолвил султан Мехмед, обведя взглядом своих верных псов. — Я выбираю первым. Райхан Ханум, — он указал рукой в латной перчатке на принцессу. — Моя.       Ухмылка коснулась губ падишаха, а у Райхан внутри все похолодело от ужаса. Она хотела закричать, хотела бросится на него, вцепиться ногтями в его лицо, изувечить за то, что он сделал с ее родными.              Но перед внутренним взором снова предстала голова ее отца, залитая кровью, с печатью крайнего ужаса на обезображенном лице… Райхан замутило. Девушка не выдержала натиска ужаса и бессильно расплакалась, опустив голову.       — Мама, мама!       Райхан моргнула, глаза застилала пелена слез. Женщина не без удивления обнаружила себя сидящей на холодном полу темницы, Орхан повис на ее шее, обнимая и плача. Ягмур прижималась к боку и тянула ее за руку, пытаясь привести в чувствах.       — Мне страшно! — всхлипывал Орхан. Рядом рыдал, захлебываясь слезами, шехзаде Мустафа. Ему, вероятно, было еще страшнее. Рядом не оказалось ни матери, ни сестры.       Райхан, поняв, что никому нет дела до несчастного ребёнка, осознала, что должна взять себя в руки. Слуги были заняты тем, что пытались забрать из рук Хаджи-аги и Хандан Султан тело шехзаде Ахмеда.       Хандан Султан, наконец, осознала ужас происходящего и теперь рыдала над телом сына, не давая никому его забрать. Назрин наблюдала за происходщим с затаенным ужасом в глазах.       — Мустафа, иди ко мне, — сказала Райхан, переведя взгляд от Хандан к сыну султана, который размазывал по лицу слезы. — Иди к нам, малыш.       К счастью, служанка не смогла его остановить, и напуганный шехзаде, метнулся к Райхан и к ее детям. Он нырнул в объятья Райхан Султан, которая уткнулась носом в его курчавую макушку.       — Мама, я хочу к маме, — рыдал ребенок.       — Все будет хорошо, шехзаде, — шептала Райхан. Мустафа был самым младшим, не считая спящего шехзаде Ибрагима, сына Долунай Султан.       — Когда моя мама приедет? — отстранившись на мгновение, спросил шехзаде. Слезы блестели в его зелёных глазах, а в припухшем от слез лице угадывались черты падишаха.       — Потерпи, братик, — промолвила Ягмур Султан, утирая смуглыми пальцами слезы с пухлых щек брата. — Отцу станет лучше, и мы вместе поедем в Трабзон к твоей матушке.       — Правда? — спросил Мустафа с надеждой в голосе.       — Да, мой шехзаде, — ответила Ягмур без тени сомнения.       — Почему мы здесь? — спросил вдруг Мустафа. — Почему папа не приходит?       Ягмур дрогнула и метнула взор на Райхан, ища опору в ней.       — Наш султан подавляет восстание, шехзаде, — солгала Райхан, поняв, что должна хоть что-то сказать. Мустафа был слишком мал, не нужно его еще больше ранить. Впрочем, вряд ли он осознает ужас от вероятной смерти отца.       Райхан хотела еще как-то подбодрить детей, но не успела. Снаружи псолышался грохот, а после щелкнул замок.       «Они прорвались», — подумала султанша. Страх вновь захлестнул ее, но дети, которые вцепились в ее дрожащие и холодеющие руки, служили ей якорями. Женщина, подаваясь инстинкту, всхочила на ноги, отстранив от себя детей, после чего закрыла их собой, глядя во тьму коридора. Она в ужасе ждала прихода головорезов, готовая принять на себя первый удар, лишь бы ее дети смогли спастись.       Ягмур вдруг встала рядом с ней, сжимая в руке кинжал. Она молчала и хмурилась, исподлобья глядя в коридор.       — Они не посмеют нас тронуть! — вскрикнула султанша. — Мы семья наместника Всевышнего.       Двери с грохотом распахнулись, Райхан замерла, ожидая разъярённую толпу. Но шума тысяч ног не было слышно. Вместо многотысячного бешеного зверя, жаждущего крови, из темноты к ним вышел главный евнух, Юсуф-ага.       — Бунт погашен, — промолвил пепельно бледный слуга. Его глаза все еще лихорадочно блестели. — Ханзаде Султан смогла усмирить толпу. Прибыл голубь из Манисы. Шехзаде Осман выехал в столицу.       — А Повелитель? — одними губами спросила Райхан, изнывая от страха. Она понимала, что получила отсрочку. Небеса дали ее всем. Но в случае смерти падишаха, ее сын падёт от руки собственного брата.       — Жив, — сказал евнух, а после перевел взор за спину Райхан. В тот самый угол, где Хандан Султан в слезах баюкала тело мертвого сына. — Аллах, милостивый, — пробормотал слуга.              

Стамбул. Дворец Давуда-паши.

             — Нет никаких вестей, — промолвил муж, войдя в их супружеские покои. Дильруба, стоящая у окна и глядящая на чернеющий лес, окутанный ночной тьмой, не шелохнулась. Ее сердце сжимала тревога и страх за братьев. Девушка молилась за здравие отца, одновременно с этим ее отравлял страх за будущее. Ей казалось, что мир рушится вокруг. В этом хаосе единственной незыблемой фигурой, на которую можно было опереться, был муж, Давуд-паша.       — Повелителю не становится лучше, — промолвил Давуд, подходя к жене со спины. Он заключил ее в тёплые и нежные объятья и поцеловал ее в висок.       — Махмуд успеет приехать до Османа? — спросила Дильруба. Конечно, в глубине души она любила всех братьев, но эта любовь была ее слабостью. Они могли стать концом ее мира, погубить Махмуда и Мустафу.       — Путь из Трабзона неблизок, султанша, — промолвил Давуд, и Дильруба ощутила, как руки мужа скользнули по ее талии и легли на живот. — А море сковано льдом. Слишком опасно.       — Он не успеет, — с затаенным ужасом прошептала Дильруба, с трудом держать на грани.       — Я устроил ловушку для Османа, — признался Давуд, немного погодя.       — Если Осман выживет и поймёт, что это был ты… — с ужасом сказала султанша, выкручиваясь из объятий мужа. В глазах Дильрубы заблестели слезы, которые так его напугали.       — Следы никогда не приведут к нам. Поверь мне, — уверенно сказал Давуд-паша. — Все концы в воде.       Дильруба с облегчением вздохнула, глядя в сосредоточенное лицо мужа.       — Не бойся, любовь моя. Я с тобой, — промолвил Давуд и снова заключил жену в объятья. — Мы все преодолеем.       Дильруба смежила веки, чувствуя небывалую слабость и ужас. У нее почти не осталось сил, но она должна была быть сильной и стойкой ради себя в первую очередь.              

Дворец Дервиша-паши.

             Ветер доносил до дворца запах соли и гари. Он проникал даже сквозь плотные ставни. В кабинете визиря в жаровнях тлели угли. Мужчина стоял над ними, вдыхая сухой жар, и ему казалось, что его душа превратилась в такие же темнеющие угли с красноватыми проблесками.       «Предатель», — шептал внутренний голос. Дервиш пытался его заглушить. Убеждал себя, что сделал это только ради любви к Хандан Султан, пытался избавить ее от власти тирана и чудовища, от которого она так страдала.       Но в глубине души паша осознавал, что действовал только ради себя и своей жизни. Хандан — это лишь предлог. Пока она металась в лазарете, сражаясь с последствиями отравления, Дервиш покусился на человека, которого султанша любила вопреки всему. Если султана не станет, то султанша возненавидит его. Особенно, если пострадает Ахмед.       Нет, Хандан никогда не узнает правду. Дервиш зажмурился, думая о той, которую любил все эти годы. Даже в случае смерти султана Мехмеда, она была в опасности. Шехзаде Ахмед — это нить, что связывала ее с правящей семьей. Она могла умереть, пытаясь защитить сына. Не лучше ли обрезать эту нить?       Да, еще год назад Дервиш убеждал себя, что любит этого мальчика, как родного. Но теперь, когда столь желанная им женщина перестала быть просто мечтой, Дервиш не мог не думать, что может ею завладеть. Стоит только обрезать нить.       Смерть слабого и больного ребёнка никто не станет расследовать. Мальчик, слабый и хрупкий, умрет во сне, и это освободит Хандан от султана Мехмеда. Повелитель, если и выживет, точно отошлёт жену в Старый Дворец.       Да, те, кто даровал династии сына, не имели право выйти замуж, но Хандан может стать исключением. Он мог выкрасть ее, облачившись в доспехи спасителя.       Хандан не была умна, она сломлена и раздавлена, напугана до смерти, втереться ей в доверие не составит труда. Она сможет его полюбить. И Дервиш сделает все, чтобы любимая им женщина никогда не грустила.       «Любимая?» — не унимался внутренний голос. Он же шептал в ночи, что с любимыми так не поступают. Любимых не предают и не желают смерти их детям.       Угли в жаровнях начали угасать. Дервиш позвал слугу, чтобы огонь снова разожгли. Без пламени в кабинете быстро становилось прохладно.       Желая унять глас совести, мужчина покинул кабинет и устремился в крыло дворца, где под стражей находилась предательница Альмас Султан.       Да, Дервиш не простил ей измену и предательство. Да, хотел сделать крайней в этом грязном деле. Вот только Альмас оказалась еще глупее, чем он думал. Она, действительно, отравила султана Мехмеда. В кубке падишаха оказалось сразу два яда. Дворцовый лекарь подтвердил это. И, более того, эти два яда снизили влияние друг друга.       Султан Мехмед оказался любимцем Аллаха. Или любимцем шайтана, учитывая его везение? Ему повезло, что яды, борясь с силой друг друга, выпали осадком на дно султанского кубка. Впрочем часть отравы все же попало в тело султана, и оставалось уповать, чтобы падишах не выдержал этого удара. Но Мехмед сражался со смертью, проявляя чудовищное упрямство.       «Когда же ты умрёшь», — думал Дервиш, подходя к дверям в покои жены, ставшие для нее темницей. Пытаясь отвлечься от мрачных дум, паша снисходил до бесед с женой, изливал на нее яд ненависти. Ему нравилось видеть, что кому-то хуже, чем ему.       — Откройте двери, — велел паша, глядя на стражу. Суд на Альмас требовал тщательности. Она султанша династии, значит, ее оберегала кровь. Осман-паша, будучи Великим Визирем, не смог отдать приказ о казни. Садразам был занят тем, что пытался стабилизировать политическую обстановку. Страна катилась в междуцарствие. Придворные фракции бились насмерть, пытаясь выгрызть себе место под солнцем.       Стража повиновалась. Дервиш преступил порог покоев жены, и увидел ее сидящей у окна. Альмас молча глядел между решётками своей темницы, и лицо у нее было спокойным и задумчивым, плечи расправленными, спина прямой… Облачённая в простое тёмно-коричневое платье, султанша не выглядела пленницей и подсудимой.       — Зачем явился, паша? — сухо спросила Альмас без тени страха. Она даже головы не повернула к нему, не вскочила в испуге.       — Посмотреть на предательницу, — хмыкнул Дервиш, разглядывая жену, которая сохраняла спокойствие. Он ожидал слез, просьб, истерик. Но Альмас не дошла до этого. — Тебя ждет смерть. Ты согрешила дважды.       — Если любовь — это грех, то я готова заплатить за каждое мгновение, что была грешна, — ответила Альмас, посмотрев, наконец, на Дервиша. Она явно цитировала кого-то, сама бы до таких мыслей не додумалась. Слишком глупа.       — Ты предала брачные узы, знаешь, что делают с неверными жёнами? — спросил паша, проходя вглубь опочивальни. Он глядел на жену и не узнавал ее. Видимо кровь правителей все же давала ей некую силу. — Их закидывают камнями.       — Мне это в любом случае не грозит, — усмехнулась вдруг Альмас. Она поднялась на ноги, кутаясь в накидку. Ее темные волосы были распущены и струились до самой талии, а серые глаза горели на бледном лице. — Я внучка султана.       — Ты предательница, посмевшая покусится на халифа, — напомнил Дервиш. В то время пока его грызли остатки совести, Альмас не выглядела виноватой. Она верила в справедливость того, что делала.       — Я просто жаждала свободы, — пожала плечами Альмас. — Я люблю Сулеймана. Ради любви стоит рискнуть. Впрочем, — султанша усмехнулась, дерзко глядя на мужа. В ее глазах окончательно выгорел страх. Она не боялась кары, была уверенна в собственной неприкосновенности. — Тебе не понять. Ты никогда и никого не любил.       Дервиш ощутил укол раздражения. На мгновение, глядя в глаза жены, он подумал, что они похожи больше, чем кажется на первый взгляд.       — Ты ответишь за содеянное. Султан Мехмед лишит тебя жизни, — сказал паша, пытаясь вызвать хоть какой-то страх в глазах неверной жены.       — Если оправится, — усмехнулась Альмас. Она совсем не жалела дядю. Ей было все равно на его муки. — Я не боюсь смерти. К тому же Сулейман не оставит меня. Он придет за мной и освободит.       Дервиш знал, что люди Касима-паши не смогли найти следы шехзаде. Он словно сквозь землю провалился.       — Вероятно, он уже сбежал из города, не льсти себе, Альмас, — сказал мужчина, подходя к жене еще ближе. Та отступила назад, маска на ее лице дрогнула, явив страх загнанной в угол женщины, но она тут же скрыла панику за маской. — Тебя бросили.       — Ошибаешься, — ответила султанша. — Он придёт за мной, и эти стены тебя не спасут.