Перекрестки судеб

Трабзон. Январь 1603 года.       — Здоровье мальчика не ухудшается, — тихо и задумчиво произнесла Махпейкер Султан, едва ее лазутчица скользнула в покои. Ворс исфаханского ковра приглушил шаги рабыни, которая глядела на Махпейкер с собачьей преданностью в глазах. Порыв холодного январского ветра обрушился на стены дворца да так, что хлипкие ставни, закрытые наглухо, задрожали под его натиском. Новые покои во дворце наместника Трабзона были в десятки раз хуже тех, в которых обитала султанша в Конье. В Трабзон давно не назначали наследников престола, и местные паши и беи не утруждали себя ремонтом дворца, больше похожего на сарай, продуваемый всеми ветрами. А когда-то давно до завоевания Трапезундской Империи султаном Мехмедом II, этот дворец был вотчиной императора.       Главное, чтобы маленький Халиль не заболел — это все, о чем молила Махпейкер Всевышнего. Сама-то она привыкла к холоду и к сквознякам. В Старом Дворце, в этом удушливом аду, где ее воспитывали, сквозняки были посильнее, а холод царил неимоверный, особенно по ночам в ташлыке, где спали наложницы прямо на холодном полу под тонкими одеялами. Неудивительно, что многие заболевали и от них избавлялись.       — Хотя он перенёс долгую дорогу зимой, и теперь проживает в не самых тёплых покоях, — промолвила султанша, впившись взором в служанку, притихшую перед ней. — Неужели, Ульфат Султан заботится о сыне? Мои люди врут?       — Нет, госпожа, — осторожно промолвила служанка, которая несколько месяцев назад по приказу Махпейкер смазала оберег ядом. Оберег новорожденному шехзаде подарила Дидар Султан, не ведающая, что принесла смерть в постель ребёнка. Вот только шли недели, а здоровье маленького Нуреддина не ухудшалось. Мальчик креп. Еще и Дидар Султан снова понесла. Про Нурбану Султан, вошедшую в гарем законной женой шехзаде, думать не хотелось вовсе. — Ульфат Султан почти не подходит к колыбели, за ее сыном смотрят служанки и кормилица, — рассказала хатун, глаза которой в испуге бегали. — Тогда, быть может, лекарство не действует? — спросила Махпейкер, планы которой рушились на ходу, и это ввергало ее в состояние близкое к ярости. — Вероятно, подарок султанши потерялся во время переезда, — предположила служанка, очевидно, пытаясь оправдать себя же. Это она приобрела снадобье на рынке, это она смазала оберег и вручила его Дидар Султан. Она ошиблась, а признать собственные ошибки — это сила, которая не всем дана. — Я тебе верю, — кивнула Махпейкер Султан, и плечи служанки дрогнули от облегчения. — Пока верю. Нужно найти способ осуществить задуманное. А ты ступай к госпоже, пока она тебя не хватилась. Служанка поспешила покинуть общество Махпейкер, которая тяжело вдохнула и выдохнула. Страх за будущее оплетал паутиной ее сердце. Она не имела власти над сердцем шехзаде Махмуда. Он ни разу о ней не вспомнил, и ценил ее только, как мать своего сына. Печальная участь. Когда-то, будучи воспитанницей Старого дворца, она мечтала очаровать шехзаде Османа, влюбить его в себя, родить сыновей и войти в Топкапы женой султана, которая владеет всем миром. Но реальность не имела с мечтами ничего общего. Вместо шехзаде Османа ей достался шехзаде Махмуд, ветреный, непостоянный, вспыльчивый и жестокий. От этого он был непредсказуемым, как огонь. Шехзаде Осман — это вода, спокойная, тихая, живительная и постоянная в течении. Махмуд — огонь, неистовый и сметающий все на своем пути. Огонем нельзя владеть. Его нельзя подчинить. На него можно лишь глядеть издалека, не подходя слишком близко. — Видимо, Дидар оказалась умнее меня, — прошептала себе под нос Махпейкер. Дидар раньше всех додумалась приручить пламя, обуздать его. Запреты не работали, слезы и истерики тоже. Мужчины не любили печальных страдалиц. Дидар сама отбирала девиц и дарила их шехзаде. А он благодарил ее и принимал их.       Махпейкер видела, что Дидар любит господина и потешалась над ней, радуясь, что умеет держать чувства под контролем. Но Дидар умнела. Видимо, общество Халиме Султан благотворно влияло на нее.       — Алие, — позвала госпожа верную служанку, которая все это время перебирала вещи султанши в сундуке у стены. — Мне нужны самые красивые девушки, но не очень умные.       — Халиме Султан не распоряжалась о покупке новых рабынь, — сказала служанка, с сомнением глядя на Махпейкер.       — Я куплю их из личных средств, — сказала султанша устало. Откуда-то Дидар же нашла новых рабынь. Видимо, действовала она с позволение управляющей гаремом. Значит, без поддержки Халиме Султан не обойтись. — Алие, принеси мне Халиля. Мы навестим госпожу. Думаю, она будет рада видеть внука.       Через некоторое время Махпейкер Султан, прижимая к груди сына, завёрнутого в тёплое одеяло, отточенное мехом, шла по коридорам дворца. За ней ступала свита из служанок. Ощущая приятную тяжесть от веса сына, самого главного своего богатства, госпожа полнилась решимостью перевернуть мир.       На лице у Махпейкер застыла маска ледяного равнодушия, глаза были спокойны, плечи расправлены, спина прямая чуть ли не до хруста. Так надо, ей нужно держать удар под ядовитыми взорами соперниц, как явных, так и не очень.       В ташлыке группа девушек, отобранных Халиме Султан для грядущего праздника, танцевала и репетировала, то и дело раздавался звонкий смех невольниц, мечтающий о большем.       На втором этаже, положив руки на перила, стояла Нурбану Султан, которая глядела на рабынь с мрачным выражением на лице. Ей, султанше династии, было тяжело делить мужа с кем-то еще. Наверное, тяжело видеть крах своих надежд? Действия шехзаде Махмуда вновь и вновь доказывали, что ни одна даже самая сильная любовь не изменит природу мужчины.

Дворец в Трабзоне

В покоях, которые слуги спешно обустроили для управляющей, царило тепло. Но это тепло было лишено уюта, который властвовал в опочивальне Халиме Султан в столице. От жаровен, раскалённых до красна. Тянуло жаром, окна были наглухо закрыты, чтобы холодный январский воздух не проникал во внутрь. Хозяйка покоев сидела на тахте и перебирала драгоценные изумруды, подаренные ей султаном Мехмедом в честь рождения шехзаде Умута, ее бедного младшего сына, жизнь которого оборвала сама Халиме. — Забери эти изумруды, Дидар, — промолвила Халиме, поняв, что копание в воспоминаниях не приносит ей ничего, кроме страданий и боли. Халиме знала, что была на грани, стояла на краю пропасти, имя которой безумие. Но она смогла сделать шаг назад, смогла устоять и не упасть. Ей помогли в этом дети. Да, она жалела и любила младшего сына, но старшие дети, живые и дышащие, полные стремлений и надежд, нуждались в ней не меньше. — Это же подарок султана, — возразила Дидар, которая сидела подле Халиме Султан и до ее слов наблюдала за игрой Амаль Султан и шехзаде Амрхана. — Они моя собственность, я вольна поступить с ними так, как пожелаю, — сказала Халиме и, собрав изумруды в бархатный мешочек, протянула его Дидар. — Возьми, Дидар. — Благодарю, госпожа, — сказала девушка и прижала к груди подарок. Халиме улыбнулась наложнице, к которой прикипела за минувшие недели. Она помнила Дидар обидчивой и ревнивой, но за год девушка поумнела. Видимо, материнство пошло ей на пользу. Халиме перевела взор на дочь, которая, к счастью, выздоровела. Дорога до Трабзона была долгой. Холод стоял дикий, и Амаль застудило. К середине пути она начала кашлять, ее сразила лихорадка, и Халиме, прижимала к себе дочь, которая жалко хныкала от слабости и боли, ощущала приливы паники. Махмуд в страхе за сестру загнал лошадей, они прибыли в Трабзон вовремя. Лекарь успел оказать необходимую помощь султанше, и Халиме днем и ночью бдела над девочкой, страшась худшего. Но Аллах милостив. Амаль поправилась, румянец вернулся на ее щеки, смех снова зазвучал под сводами дворца. Амаль помогла Амирхану встать на ноги. Вокруг них засеменили служанки, которые слишком боялись за ребенка. — Он так быстро растёт, — сказала Халиме, сожалея, что два ее сына никогда уже не вырастут. Султанша никогда не забывала о ребенке, которого убила ревнивая Айнур Султан. Повелитель хотел назвать его Баязидом, но это имя ушло сыну Хандан. Впрочем, ненадолго. — Да, — с материнской гордостью в карих глазах отозвалась Дидар. — Шехзаде очень похож на отца. — Я вижу, — кивнула Халиме Султан. — Мама, он такой забавный, — хихикнула Амаль Султан, обратив восторженный взор карих глаз на султаншу. — Ты права, моя душа, — кивнула Халиме Султан, с теплотой и нежностью глядя на девочку, которую считала дочерью. Она очень боялась того дня, когда султанша узнает правду. В глубине души госпожа подозревала, что Амаль обо всем известно, но она скрывает свое знание. Но Халиме тут же одёргивала себя. Дочь вела себя так же, как и прежде: улыбалась, смеялась, шутила, восхищалась новыми тканями и украшениями.       Халиме из чувства вины перед девочкой окружила ее вниманием и заботой. Амаль от ее ласки только расцветала, хотя и тосковала по отцу, младшим братьям и сестре.       Амаль опустила Амрихана, и они затеяли очередную игру на на ковре. Девочка ворковала над шехзаде, то и дело касаясь его вьющихся, как и у Махмуда, волос в ласке. Халиме подумала, что через несколько лет нужно и ей найти мужа. Но Амаль, к счастью, не Дильруба, она не пойдёт против ее воли и примет свою судьбу. Конечно, Халиме хотела, чтоб ее дочь была счастлива, но не ценой жизней братьев. Она готовила Дильрубу к роли жены Девлета-паши, наделённого богатством и властью, а та сама нашла себе мужа. И когда только успела?       Оставалось признать, что дочь обвела ее вокруг пальца, что ее око отнюдь не всевидяще.       — Мирам-хатун пришлась по душе шехзаде, — сказала Халиме Султан, пытаясь отвлечься. Она не особо верила в Давуда-пашу. Слишком уж он молод, неопытен, хоть и не лишён амбиций.       Дидар от слов султанши сникла и опустила взор на свои руки, покоящееся на коленях. На фоне красного платья они казались особенно смуглыми.       — Ты поступила правильно, Дидар, — вздохнула Халиме. — Я в свое время ступала по тому же пути. Начала дарить господину рабынь, что очень не нравилось Айнур Султан. Помню, как она злопыхала и проклинала меня, когда Повелитель их принимал, — губы Халиме тронула усмешка. — В борьбе за место под солнцем все средства хороши.       — Мне так больно, султанша, — подняв взор на госпожу, промолвила Дидар, голос ее задрожал, а в глазах отразилась грусть. — Сердце рвётся каждый раз.       — Терпи, Дидар, теперь ты мать, и благополучие твоих детей зависит от твоей хитрости и ума, — велела Халиме. Наложница стиснула пальцами подол бархатного платья и зажмурилась от вспышки боли и ревности.       — Неужели вам не было больно? — снова обратив взор карих глаз на Халиме вопросила Дидар.       — Ревность — участь незрелых сердец, Дидар, — сказала султанша. — Истинная сила в терпении.       — Значит, нужно терпеть и молчать, быть тенью? — спросила девушка, кусая пухлые губы.       — Из тени многое видно, — сказала Халиме. Она хотела еще дать наставление, но стража объявила о приходе Махпейкер Султан. — Проси, — благосклонно кивнула Халиме, думая что что-то случилось. Махпейкер никогда просто так не приходила. Что ей нужно?       Русоволосая султанша ступила под своды опочивальни, держа на руках сына. Она прошла в центр покоев и склонилась в поклоне, но не сильно глубоком, скорее формальном. Махпейкер была вежлива, но не торопилась угождать. Про таких, как она говорили: «себе на уме».       — Госпожа, доброго вам дня, — голос Махпейкер Султан лился, словно мед. Девушка поклонилась, покачивая сына, который с любопытством глядел по сторонам.       — Здравствуй, Махйпекер, проходи, садись, — кивнула Халиме, краем глаза замечая неприязненный взор Дидар. Все-таки девчонка оставалась неопытным ребёнком во многих вопросах. Но всему свое время.       Верная Менекше принесла еще одну большую подушку из темно-красного бархата. Махпейкер села, придерживая подол платья одной рукой. Сына она продолжила держать на руках.       — Как здоровье нашего Халиля? — спросила Халиме, рассматривая внука. Мальчик был румяным и крепким. Светло-русыми вьющимся волосами, бледной кожей и выразительными серыми глазами он пошел в мать. Впрочем, может это к лучшему, и ему не досталось горячей крови Махмуда? Время покажет.       — Шехзаде крепнет день ото дня, госпожа, — улыбнулась Махпейкер, которой Халиме ничуть не доверяла. Девушка вела себя правильно, вежливо и тихо, придерживалась традиций и обычаев, совершала намаз, не участвовала в сколках. Но султанша нутром чуяла, что она не так уж и проста. В конце концов опыт жизни в гареме говорил: не бойся шумных, бойся тихих. Чем тише омут, тем страшнее в нем черти. — Уже пытается садиться.       Халиме вскинула бровь. Мальчику было семь месяцев. Неужели он так быстро развивается. Впрочем, Дильруба тоже впервые села именно в этом возрасте.       — Видимо, этим он пошел в тетушку, — улыбнулась Халиме Султан, взглянув на внука, который рассматривал ее серыми глазами. Уж слишком цепким и пристальным казался его взгляд. Султанша задалась вопросом, от кого ребенок унаследовал серый цвет, от матери или от царственного деда?       — Покои тебя устраивают? — спросила Халиме у султанши, которая держалась удивительно стойко для своих лет. Махпейкер улыбнулась, но улыбка эта так и не озарила ее глаз, которые остались холодными и слишком уж разумными.       — Да, госпожа, — ответила медовым голосом Махпейкер.       — Отворите двери, мне нужно к госпоже! — услышала Халиме голос из коридора, который сопровождался грохотом и возней. Она не успела отреагировать, когда двери распахнулись и в них влетел главный евнух дворца, Арас-ага.       — Госпожа моя, — поклонился смуглокожий и худощавый слуга, руки которого мелко дрожали.       — Что стряслось? — вопросила Халиме, в голосе ее зазвенела тревога. Что-то с Махмудом? Сердце госпожи рухнуло вниз. Ее сына не могли удержать стены дворца, и он все стремился вырваться на волю. В Конье было то же самое, но сейчас, спустя месяцы, она поняла, что тогда он терзался неразделенными чувствами к Нурбану. А от кого шехзаде бежал на сей раз?       Халиме пыталась поговорить с сыном, но за минувшие месяцы в разлуке он не только отдалился, но и возвёл вокруг себя прочные стены.       — Прибыл гонец из столицы, он принес письмо от Давуда-паши, — сообщил евнух. — Паша велел передать письмо лично в руки шехзаде, но господин покинул дворец еще на рассвете.       Сердце Халиме снова сжалось. Махмуд покинул дворец без ее ведома. Он прибыл поздним вечером накануне, когда тьма саваном укрыла подлунный мир. Халиме не могла сомкнуть глаз до того, как слуга донес до нее весть, что сын вернулся, что он цел и невредим, что он в безопасности.       — Где гонец? — вопросила Халиме строго. Пока сын отсутствовал, ее волю несла она.       — В лазарете, — промолвил евнух. — Ага отказался передавать письмо мне, сказал что будет говорить только с шехзаде или с вами, султанша.       Халиме вскочила с тахты, подстёгнутая волнением. К чему такая скрытность, к чему такая срочность? Что-то с Дильрубой, зачем еще зятю писать в далёкий Трабзон?       Она усилием воли задвинула волнение в тень. На нее смотрели дочь и невестки, султанша не имела права суетится и бояться.       — Пойдём же скорее в лазарет, — велела она. — Дидар, Махпейкер, присмотите за детьми.       Девушки, переглянувшись, кивнули. В кой-то веки они были едины в своем смятении. Халиме покинула покои, подобрав подол платья. Она с трудом давила в себе желание побежать, но султанша уже не маленькая девочка.       Наложницы, стража и слуги проводили ее взволнованными взглядами и начали перешёптываться по углам. Не каждый день увидишь мать шехзаде, хозяйку дворца в состоянии глубокой тревоги.       Уже на подступах к лазарету ноги Халиме Султан начали подкашиваться, а капельки пота скользнули вдоль позвоночника. Страх сдавил горло. Она гадала, к чему такая срочность, уповала, что с дочерью и с сыном, которые остались в далёкой столице все в порядке. Молилась, чтобы падишах был здоров.       Стража у дверей лазарета отворила тяжелые двери, и Халиме вошла в просторное помещение, пропитанное пронизывающим холодом и запахом трав. Раскаленные жаровни вдоль стен дышали сухим жаром, на одной из кушеток лежал, стуча зубами, молодой мужчина, почти что мальчик, кожа у него была мертвенно бледная, похожая на мрамор, глаза закрыты, веки подрагивали. Он был укрыт шкурами животных.       — Ага, ты хотел меня видеть, — произнесла султанша.       Гонец приоткрыл глаза и поморщился. Халиме уже видела подобное в те далёкие дни, когда была свободной женщиной, дочерью абхазского князя. Горы суровы, а погода в них перемечнива. То и дело люди пропадали в горах, терялись в суровых метелях. Не все из них возвращались, а если возвращались из лютого холода, то были бледны, затем покрывались пузырями, у некоторых чернели кончики пальцев, носов. Многие кашляли кровью, поскольку холодные ветры замораживали им легкие.       Гонец попал в метель, зима в этом году была суровой и жестокой, как никогда прежде, а путь из столицы до Трабзона не близкий.       — Госпожа моя, — промолвил одними губами юноша, глядя на Халиме взором мертвеца. Сознание ускользало от него, но юноша, нет, мужчина упрямо его возвращал. — Давуд-паша велел передать вам письмо.       Его рука скользнула за край кафтана, и он вытащил из-за пазухи кожанный футляр. Халиме забрала послание и сжала его пальцами.       — Он сказал, что я должен лететь быстрее ветра, чтобы шехзаде успел… — шепот гонца сменился бульканьем. Он зашелся кашлем, и кровь выступила на его губах.       — Его одежды промокли, — сказала Халиме лекарю. — Переоденьте его в чистые и сухие одежды. Но не давайте ему сразу горячее, иначе он сразу испустит дух.       — Откуда вам это известно? — вопросил лекарь, с сомнением глядя на султаншу.       — Я дочь метелей и гор, — ответила госпожа, вспомнив свою прошлую, уже почти забытую жизнь.       Халиме покинула лазарет, сжимая в руках футляр с письмом. Уж в коридоре она вскрыла послание, взломала печать, принадлежащую Давуду и развернула пергамент, который все еще хранил на себе отпечаток зимней стужи.       «Солнце великой империи заволокло тучами да так, что мир погряз во мраке и хаосе. И лишь Всевышний ведает, засияет ли солнце вновь. Поторопитесь, если не хотите, чтобы и ваша жизнь угасла в ночи».       Руки султанши задрожали. Аллах, неужели? Как же не вовремя. Страх стальной рукой стиснул глотку Халиме. Еще рано, слишком рано — это единственная мысль, что пульсировала в висках.       Трабзон — самый далёкий санджак. В случае смерти султана Мехмеда, у Махмуда просто нет шансов добраться до столицы первым. Особенно зимой, когда дороги занесло снегом, когда то и дело поднимается метель.       Первым в столицу пребудет Осман, если только Давуд не предпринял меры, в чем Халиме очень сомневалась. Следующим будет Ферхат, путь из Кютахьи не столь далек, как дорога из Трабзона.       И морем они доплыть не смогут. Море, этот важный торговый путь, сковало льдом. Они в ловушке.       «Мустафа», — пронеслась в голове Халиме пугающая мысль. Она пошатнулась и прислонилась спиной к холодной каменной стене. Махмуд хотя бы вырос достаточно, чтобы сражаться и бороться. А Мустафе нет и пять лет, он невинный маленький мальчик, которого гражданская война сожерт первым.       Халиме уже слышала заупокойную молитву над своим сыном, слышала она и его горький плач, видела фигуру немного плача с шелковым шнурком в руках. А внуки Халиме? Улыбчивый и крикливый Амирхан, тихий и спокойный Халиль, невинный и хрупкий Нуреддин… Она видела их крохотные тельца в гробах и рыдающих над ними матерей…       Нет, Мехмед, он не мог так их всех подвести. Халиме знала, что этот миг настанет. Старый лев уходит, ему на смену приходит новый — таков закон жизни. Но она надеялась, что у нее еще есть время.       — Госпожа, — голос Араса-аги донёсся словно через плотный слой ткани. Халиме моргнула, усилием воли сбросила с глаз кровавую пелену. Она не имеет право на слабость!       — Где мой сын? — спросила султанша строго. — Отправь людей на его поиски, но Махмуд должен оказаться во дворец в ближайшее время. И передай приказ на конюшни, пусть готовят самых сильных и выносливых лошадей.       Арас-ага поклонился и поспешил прочь, выполнять приказ. Халиме же на мгновение смежила веки. Она сомневалась что главный евнух справится. Ах, если бы во дворец был главных сокольничий. Но Махмуд отбыл вместе с Гедизом-агой.       Слабость накатила на султаншу с новой силой, но та упрямо, стиснув зубы, отринула ее. Не время и не место! Нужно вывезти и спрятать внуков. Они самые беззащитные мишени. Если Махмуд падет от руки одного из братьев, все трое будут удушены по закону Фатиха.       «Дильруба сможет вывезти из дворца Мустафу, она справится», — убеждала себя Халиме, но как ей в это поверить?              Маниса. Дворец санджак-бея. Неделей ранее.       Пляшущий свет свечей освещал главные покои дворца. Столы ломились от еды. Запах мяса витал в воздухе. И шехзаде Осман, сидящий во главе стола, с улыбкой наблюдал за своей семьёй. Да, зима была суровой, но он старлася помочь народу через фонды Ханзаде Султан. Сафиназ устроила доставку еды с его стола прямиком в столовые. Осталось продержаться каких-то полтора месяца. Скоро придёт весна, снег растает, поля засеют. Холод и голод останется позади. С приходом весны расширится семья и самого Османа. Его взгляд скользнул по двум беременным фавориткам, которых он так же пригласил на ужин, понимая, что не может их проигнорировать. Он их не любил, не знал и знать не хотел. Ему было достаточно Сафиназ-хатун. Лин-хатун, русоволосая и голубоглазая, казалась бледной и очень хрупкой, особенно на фоне выпирающего живота. Седьмая луна ее тягости только-только началась, но девушка будто бы таяла. Это вызывало смутное чувство тревоги в душе у Османа. Он видел уже подобное однажды. Мать шехзаде, Гюльбахар Султан, умерла родами, а до этого лекари давали дурные прогнозы касательно ее здоровья. Гюльбахар Султан таяла, угасала, но смиренно несла ценную ношу так, словно носила под сердцем душу империи, ее силу и волю. Лин-хатун тоже таяла. Первые месяцы беременности дались ей особенно тяжело. Дурнота мучила ее и днем и ночью, только пару лун назад ей стало легче. Фаворитка смогла покинуть постель. Силясь унять тревогу и голос совести Осман окружил фаворитку слугами и лекарями. Вот и теперь Лин-хатун сидела, откинувшись на подушки, она куталась в тёплую шаль, с опаской глядя по сторонам. Под глазами ее залегли серые тени, губы потрескались и покрылись коркой, глаза казались пустыми и угасшими. — Лин-хатун, почему же ты ничего не ешь? — спросила Сафиназ, любимица Османа, такая родная, надежная и привычная. — Кусок в горло не лезет, госпожа, — тихо произнесла наложница, положив руку на выпирающий живот. — Неужели, снова вернулась дурнота? — спросила Сафиназ, вскинув бровь. Она скользнула взором по шехзаде, словно спрашивала его одобрения. Осман едва-едва наклонил голову вправо, прищурившись. — Нет, госпожа, — ответила тихо Лин. — Поясницу тянет, и ноги словно обвиты путами. — Я отправлю к тебе повитуху, которая принимала моих детей, — сказала Сафиназ спокйоно. В ее облике не было ревности, только спокойствие и достоинство. Она никогда не опускалась до истерик и сцен, и этим заслуживала уважение и восхищение. Сафиназ была спокойна, надежна и уверенна. — Как ты добра, Сафиназ, — промолвила вдруг Нурефсун, которая неизменно вызывала в Османе глухое раздражение. Склочная и ревнивая, она не оставляла попыток задеть Сафиназ, постоянно твердила, что та способна родить лишь никому не нужных дочерей. Даже то, что Осман отнял у нее сына, передал шехзаде на воспитание любимице, не умалило пыл Нурефсун и не научило ее разуму. Осман хотел выслать жену, но его останавливало то, что это отвратить от него некоторых сторонников из Сефевидской знати. — Тебе есть, чему поучится у Сафиназ, Нурефсун, — ледяным тоном отчеканил Осман, пользуясь тем, что детей в опочивальне не было. Он решил провести время с женами, и понял, почему отец избегал подобных вечеров. Женщины, принадлежащие одному мужчине, никогда не смогут быть дружными. Нурефсун вскинула острый подбородок и смело, как она думала, встретила его взор. Осман криво усмехнулся. Он видел страх в ее глазах, скрытый за внешней бравадой. Султанша слишком уж сильно стиснула ткань на подоле тёмно-красного платья. Ее руки мелко дрожали, губы были упрямо поджаты. О, как же она его раздражала. Пожалуй, только Нурефсун одним своим существованием злила шехзаде и вызывала желание избавиться от нее. — Как скажете, — все-таки дрогнула жена под его твёрдым и насмешливым взглядом. Нурефсун сникла и опустила голову, которую на манер короны венчали чёрные тугие кудри. — И впредь думай, что и где ты говоришь, — напоследок бросил Осман, сожалея, что вообще пригласил ее на ужин. Дни, когда он пытался казаться справедливым, миновали. Теперь у него не было желания играть роль хорошего мужа. Зачем, когда Баязид на воспитании у Сафиназ? Сын и без того видит довольную и счастливую мать, которая занималась им в отличии от мелочной и вспыльчивой Нурефсун. — Да, муж мой, — ответила тихо Нурефсун, не поднимая на шехзаде глаз, но он мог поклясться, что в глазах ее тлела ярость. Султанша никак не могла усмирить нрав. И Осман, глядя на нее, то и дело вспоминал фразу покойной матери об Айнур Султан, сказанную верной служанке Фатьме: «У неистовых страстей неистов и конец». В отношении Айнур Султан слова Гюльбахар Султан оказались пророческими. Султаншу погубила гордыня и скверный нрав. — Шехзаде, — вдруг обратилась к Осману та, о чьем присутствии он почти забыл. С Исхан-хатун, которую в гарем продал дядя, мужчина провел всего пару ночей и ей повезло забеременеть, к облегчению Османа. Исхан был тихой, спокойной, вежливой, она ни с кем не конфликтовала, чтила традиции и не мозолила ему в лишний раз глаза. В противовес Лин-хатун, которая меркла с каждым днем, Исхан наоборот цвела пуще прежнего. Тело ее налилось, она прибавила в весе. На ее круглых смуглых щеках играл здоровый румянец, волосы стали блестящими и густыми. Наложница и прежде была красива, а беременность дала ей еще красок. Осман кивнул, глядя на фаворитку, облачённую в платье из тяжёлого зелёного бархата. — Я хотела бы устроить в гареме праздник, — промолвила она. — Для вас. Сафиназ нахмурилась, глядя на рабыню. Осман скользнул рукой по подушке и сжал ее руку, благо султанша сидела совсем близко к нему. — Наложницы будут танцевать для вас.       Осман подавил вздох и раздражение. Его то и дело пытались сбить с пути, вытеснить из его сердца Сафиназ, но обычно наложницы пытались обратить его взор на себя, а не подсунуть в его постель кого-то другого.       — Гаремом управляет Сафиназ Султан, — отчеканил он спокойно. — Все праздники только с ее позволения.       — Как скажете, шехзаде, — ответила, склонив смиренно голову Исхан.       На некоторое время повисла тишина. Осман мысленно молился, чтобы этот ужин поскорее завершился, и жены разошлись по покоям. Кроме Сафиназ, разумеется. Женщина тоже была в тягости, и шехзаде уповал, чтобы она родила ему сына. Он всем сердцем любил Гюльзаде, Армаан и Гюльбахар, но ему нужны сыновья, чтобы пресечь гнусные слухи о своём мужском бессилии. Кто-то медленно, день за днём, подмывал его абсолютное право на трон.       Тишина и мнимое благополучие разлетелось вдребезги, когда двери в покои распахнулись и в них не вошел взволнованный Рамиль-ага.       — Шехзаде, — поклонился верный друг, почти брат.       — Говори, Рамиль, — велел Осман, пока его жены спешно скрывали лица за платками.       — Пришло письмо от Великого Визиря Османа-паши, — промолвил сокольничий с пугающим выражением на лице, каменным и словно чужим. Даже зеленовато-серые глаза его заволокла льдистая пелена.       — Отец… — едва слышно прошептал шехзаде Осман, чувствуя, как кровь отхлынула от его лица. По взгляду друга он все понял сразу.       — Повелитель был отравлен несколько дней назад, — сообщил Рамиль-ага. — Осман-паша просит вас прибыть в столицу и временно возглавить государство в качестве регента Османского престола. Если же Всевышний сочет, что время пришло, то…       — Я приму всю полноту власти, — произнёс с затаенным ужасом Осман, глядя прямо перед собой. Сердце сдавил стальной кулак, а ком подкатил к горлу. Отец… Его отец. Шехзаде любил отца, восхищался им и уважал. Отец, султан Мехмед Хан, был сильным и крепким мужчиной, он казался шехзаде монолитной стеной, перед волей которой склонялся весь мир.       В себя шехзаде привело прикосновение к руке. Он вздрогнул и сфокусировал взор на сидящей рядом Сафиназ, которая глядела на него с сочувствием и волнением.       — Поезжайте, шехзаде. Если Аллах будет милостив, беды не произойдёт, а если нет… То вы хотя бы попрощаетесь, — произнесла женщина, сжимая руку шехзаде. Осман в который раз подумал, что не заслуживает любви столь добродетельной и мудрой женщины. — Я присмотрю за нашей семьей.       — Ты права, Сафиназ, — кивнул Осман, поднимая решительный взор на Рамиля-агу. — Рамиль, отдай приказ слугам и страже, пусть седлают лошадей. Сафиназ, собирай вещи, ты и наши дети отбудут в укрытие, — сказал он, а после его взгляд упал на притихших Лин и Исхан. Их тоже нужно спрятать. В случае войны за трон, а Осман всеми фибрами души надеялся ее избежать, они попадут под удар. И в случае чего никто не станет ждать срока, когда они разродятся. Носят ли фаворитки девочек, носят ли мальчиков, их удавят только из страха.       Осман уповал, что братья не способны убить женщин и детей, надеялся, что они не поднимут против него мечи, что он примет их клятвы верности и они смогут править вместе. Но вероятность измены существовала.       — Исхан-хатун и Лин-хатун тоже нужно тайно вывезти из дворца, — сказал Осман Рамилю. — Но укрытия должны быть разными. Я не слабоумный, чтобы складывать все свои сокровища в одну шкатулку.              Они вот уже несколько дней были в пути. Останавливались на короткие перевалы у гостевых домов, чтобы передохнуть самим, сменить лошадей, для который условия были просто ужасными. Они прорывались сквозь метель, холодный ветер, снежные сугробы и дикий холод, вырывая у судьбы право на жизнь, право на Солнце.       Осман не мог не думать, где сейчас его братья. Узнали ли они о состоянии отца, выехали ли в столицу или предпочли смериться с судьбой, предпочли верность ему, старшему брату.       — Если милостью Аллаха я унаследую трон, то дарую вам жизнь, — вспомнил Осман слова, сказанные Махмуду и Ферхату минувшим летом, во время охоты в Бурсе. Тогда речь снова зашла о престолонаследии, законы которого были размыты с самого начала времён.       — Давайте поклянемся друг другу на мечах, — промолвил запальчиво Махмуд. Осман усмехнулся. Его брат любил помпезные и громкие клятвы и церемонии, ценил он и тюркские обычаи. — Клтвы, принесенные на мече нерушимы.       Осман кивнул Махмуду, зелёные глаза которого полыхали.       — Почему-то в наше время не все их ценят, — сказал вдруг Ферхат, потирая ушибленную челюсть. Махмуд в пылу схватки случайно ударил его сильнее обычного, а Ферхат, который с детства плохо владел мечом, не успел закрыться и отразить удар.       — Дело не в клятвах, а в людях, которые их дают, — сказал Махмуд, покачав головой. Прядь вьющихся тёмных волос упала на его смуглый лоб. Кажется, в азарте он позабыл о Нурбану. Это к лучшему.       — Если это тебя успокоит, давай дадим клятвы, — сказал Осман с улыбкой. В некоторых вопросах Махмуд оставался ребёнком, хотя сам уже имел детей. Осман вытащил из ножен боевую саблю, не раз уже обагрённую кровью врагов и предателей. Он сжал ее двумя руками и поднял в воздух параллельно своим плечам. Махмуд подошел к нему и, глядя в глаза полыхающим взором, положил ладонь на лезвие. Ферхат замешкался, но тоже повторил то, что сделал его младший брат, хотя, в отличии от Махмуда, не пытался поймать взор Османа.       — Я — Осман, кровь и плоть султана Мехмед Хана, владыки трех континентов, повелителя и господина, клянусь никогда, ни при каких обстоятельствах не поднимать оружия против братьев, клянусь чтить родственные узы, куда бы не занесла меня судьба, — громко и четко, глядя в глаза шехзаде Махмуда, произнёс Осман.        — Я- Махмуд, сын султана Мехмед Хана, владыки трех континентов, повелителя и господина, клянусь никогда, ни при каких обстоятельствах не поднимать оружия против старшего брата шехзаде Османа, клянусь чтить родственные узы, куда бы не занесла меня судьба, — промолвил шехзаде Махмуд, и в глазах его горело неистовое пламя. — Твоя очередь, Ферхат.       Шехзаде поджал губы, но клятву свою все же произнес.       — Да будет проклят тот, кто нарушит клятву, да иссякнет кровь того, кто прольёт родную кровь, — промолвил Махмуд с печальной торжественностью в голосе.       — Да будет так, — кивунл Осман, убрав в ножны саблю. Он смотрел на братьев и видел в них опору для своего престола.              Вспоминая ту клятву, Осман уповал, что не он один ее запомнил. Клятва на мече — нерушима. А тюрки издревле чтили обычаи.       В очередной раз сменив лошадей, процессия прорывалась сквозь стужу к столице. Они предусмотрительно опустили знамёна, чтобы никто не ведал, какой дорогой проложен путь. Во главе процессии ехал переодетый в одежды шехзаде Зюльфикяр-ага. Сам Осман облачился в скромные доспехи и одежды, скрываясь за личиной обычного аги.       Рамиль настоял на этом, заявив, что слишком много людей жаждут его краха и падения. Ага, как обычно, говорил благоразумно. Осман согласился.       — Еще пару дней пути и мы в столице, — сказал Рамиль-ага. — Надеюсь к вечеру пребудем к постоялому двору. Ехать ночью зимой и в стужу — смерть.       — Дай Аллах, прогнозы Османа-паши не сбудутся, — промолвил шехзаде мрачно, ёжась от холода. Он устал от дальней дороги, от холода, от тревоги за родителя. Хотелось, чтобы все закончилось и поскорее.       Но, как обычно бывало, судьба снова подкинула испытание. С небес, с которых прежде сыпался лишь снег, внезапно начали падать горящие стрелы.       — Засада! — заорал Рамиль. — Защищайте господина!       Осман с рыком выхватил саблю, надеясь, что на него напали обычные лесные разбойники, а не то, что кто-то из братьев решил расчистить себе путь к престолу.              

Кютахья. Османская Империя.

      Переезд из Амасьи в Кютахью затянулся. Сперва семья шехзаде не могла покинуть провинцию из-за болезни Алджан Султан, которую внезапно сразила простуда. К счастью, опасность миновала. Махфирузе не отходила от колыбели дочери, замирая от ужаса при этом. Детская смертность по всему мира оставляла желать лучшего. Многие не доживали даже до года. Алджан исполнился год в ноябре, но она, рождённая прежде срока, обладала хрупким здоровьем.       Махифрузе молилась и днем, и ночью, моля небеса сохранить дочери жизнь. Глядя на плачущую девочку, наложница с горечью думала, что это она во всем виновата. Перед внутренним взором то и дело мелькали лица Гюль-хатун, верной служанки, которая узнала слишком много и пала от руки Махфирузе и Шахрият-хатун, которая стала жертвой интриг фаворитки и была казнена за покушение, которого не совершала.       Руки Махфирузе были по локоть в крови, и ничто не могло смыть с них эту скверну. Девушка молила только о том, чтобы Алджан не ответила за ее грехи.       К счастью, Всевышний милостив. Он вернул султанше здоровье. Алджан оправилась, а после они выждали еще пару недель и отправились в путь.       Дорога была особенно тяжёлой. Снега навалило так много, что лошади с трудом прорывались через сугробы. А карета то и дела норовила застрять. Махфирузе прижимала к груди дочь, боясь, что малышку продует. Но опасность миновала.       Кютахья была маленьким по сравнению с Амасьей санджаком. Шехзаде Ферхат начал управлять провинцией с помощью наставника, Камера-паши, назначенного султаном Мехмедом.       — Отец мне не доверяет, Махфирузе, — поделился болью как-то за ужином шехзаде Ферхат. Его ранило пренебрежение отца. Шехзаде не был хорошим управленцем, как шехзаде Осман, не был воинственным и храбрым, как шехзаде Махмуд, и это вызывало в нем чувство неполноценности.       Махфирузе понимала господина. Хоть в этом да понимала. Не могла она понять его отношений с Нурефсун Султан. Оставалось уповать, что увлечение иссякнет, страсть выгорит, шехзаде поймет свою ошибку.       — Камер-паша отправляет письма в столицу, — рассказал Ферхат, сидя на подушке. — Не понимаю, почему Повелитель снял меня с должности наместника Амасьи.       — Повелитель перевёл вас поближе к столице, разве это плохо? — спросила Махфирузе, тяжело дыша. Шла восьмая луна ее тягости. Еще немного, и она даст жизнь их ребёнку. Девушка уповала, чтобы под ее сердцем была очередная султанша. Сын — это почётно, сын — это гарантия, что твое имя не забудут, вот только каждый сын — это потенциальный новый гроб в усыпальнице. Султанша хотя бы будет жить.       — Он связал мне руки, — мрачно отозвался шехзаде Ферхат. — Разве ты не понимаешь, что он расчищает путь для Османа? — в глазах наследника вспыхнул гнев, и Махфирузе нахмурилась. — Махмуд отбыл в Трабзон, путь от которого долог и тернист. Меня лишили самого богатого и большого города, в котором сосредоточена половина мощи Империи. Почему все вечно достаётся ему? — поинтересовался мужчина, наклонившись к Махфирузе.       Девушка нахмурилась, глядя в голубые глаза, полные раздражения и тлеющего гнева. Наложницу обдало несвежим дыханием. Он перепил вина и пришел к ней. Что послужило причиной? Неужели назначение в новый санджак?       — Шехзаде Осман — будущее империи, — промолвила Махфирузе.       — Ты тоже так считаешь? — спросил мужчина, усмехнувшись. — Сколько себя помню, что на пьедестале всегда был Осман, а мы, остальные сыновья, довольствовались тенью.       Махфирузе поджала губы, думая о том, что вино развязало ему язык. Она хотела спросить про Нурефсун Султан, но страх не позволил. Он мог выйти из себя. Вместо этого наложница положила руку на колено шехзаде и погладила. Ферхат поднял на нее затуманенный взгляд. Из-за беременности Махфирузе не могла с ним делить постель, и Мехрибан Султан пользовалась этим без зазрений совести. Она отправляла в покои шехзаде наложниц, желая вытеснить первую фаворитку из сердца сына. Вот только султанша не ведала, что воевать нужно не с Махфирузе.       Временами беременная наложница думала поведать матери господина его тайну, но каждый раз ее останавливал страх. Мехрибан Султан не станет ее покрывать.       Внезапно двери в покои шехзаде распахнулись. Вошел главный сокольничий, Коркут-ага, который склонился в поклоне.       — Почему ты нарушаешь мой покой, Коркут? — спросил шехзаде Ферхат, хмурясь. Он уже был пьян.       — Пришло письмо от Асхан Султан, шехзаде, — сказал Коркут, склоняя голову, он не смел смотреть на Махфирузе. Интересно, он знал о Нурефсун Султан?       — От сестры? — спросил шехзаде Ферхат, и взгляд его немного прояснился. — Давай же сюда!       Коркут-ага передал в руки шехзаде футляр, и он поспешил вскрыть послание. Асхан Султан, как бы Махфирузе не пыталась заслужить ее милость, другом ей так и не стала. Султанша предпочла дружбу с Саадат Султан. И как она могла допустить такую ошибку?       Шехзаде развернул послание и покачал темноволосой головой.       — Прочитай, — велел он, протянув письмо наложнице.       — Аллах милостивый и милосердный, — пробормотала девушка, прикрыв рот рукой от испуга. — Султанша пишет, что Повелитель отравлен. Просит принять меры и ждать знака от Совета.       — Повелитель отравлен? — спросил шехзаде Ферхат, но вопреки ожиданиям печальным он не выглядел. На его губах вдруг расцвела усмешка. — Насколько серьёзно дело, раз сестра просит ждать знака от Совета?       — Все в руках Всевышнего, — промолвила Махфирузе. — Вам нужно подождать официального письма.       — Нет, — покачал головой Ферхат упрямо. — Осман, вероятно, на пути в столицу. Почему я вечно второй? — он устремил взор на фаворитку, от которого холод змеей заполз по ее кожу. Что он задумал? Какие демоны прячутся в его душе? — Коркут, подготовь людей. Мы должны быть на готове, чтобы успеть.              

Трабзон. Османская Империя.

             Грохот разбудил ее. Султанша вздрогнула и взвилась на ноги, прижимая к груди письмо зятя.       — Матушка? — хрипло с нотками удивления вопросил сын, проходя вглубь опочивальни. Ворот его кафтана был мокрым от снега, щеки раскраснелись. Шехзаде начал расстёгивать пуговицы кафтана, стремясь избавиться от одежд. — Почему вы здесь.       — Я ждала тебя весь день, — с нотками тревоги сказала Халиме. Нутро ее сжималось в страхе перед грядущим. Сын тем временем расстегнул пуговицы и скинул с себя кафтан, который рухнул на исфаханский ковер безобразной кучей. Махмуд снял чалму и положил ее на тахту, после этого подошел к жаровням и протянул к ним руки с дрожащими от напряжения пальцами. — Почему ты вечно ищешь смерть?       — Смерть? — вздернул бровь шехзаде, косясь на мать. — Я ищу свободу.       — У тебя весьма странное понимание свободы, Махмуд, — сказала Халиме, подходя ближе к отпрыску. От него пахло лошадью, потом и лесом. Так временами пахло и от падишаха. — Кровью и казнями ты щедро засеиваешь поля для грядущих смут.       — Пусть ненавидят, лишь бы боялись, — пожал плечами шехзаде. В его глазах полыхало неистовое пламя, вкрапления зелёного на карем цвете словно светились, когда Махмуд обратил пылкий взор на мать. Халиме с горечью думала, что сын с каждым годом становится все жесче, беспощаднее и яростнее. Она не сможет им управлять. Впрочем, как будто бы когда-то могла. Даже будучи ребёнком Махмуд был дик и упрям, он постоянно огрызался, задирал братьев, разве что отцу не перечил. Дефне Султан с горечью глядела на внука и твердила, что это все кровь султана Баязида III в нем поет.       — Пришло письмо из столицы от Давуда-паши, — торопливо сказала Халиме, вспомнив зачем она явилась в покои сына. Каждая минута отдала их от трона и вела к могиле. А Махмуд отбыл по делам и никто не знал куда именно. Халиме отправила стражу на поиски, вот только прошло несколько тягостный часов, в ходе которых она едва рассудка не лишилась.       — Что-то с Дильрубой или Мустафой? — спросил шехзаде. И нотки волнения о брате и сестре согрели беспокойное сердце Халиме в это мгновение.       — Нет, — ответила султанша. — Повелитель отравлен и при смерти.       Сказав это, султанша протянула сыну слегка помятое в волнении письмо. Махмуд выхватил его и торопливо пробежал по строкам.       — Это ловушка, — сказал он. — Проверка от отца.       — Нет, — возразила Халиме, подавшись к сыну. Она схватила его за руку и заглянула в глаза. — Давуд отправил письмо.       — Вы ему верите? -спросил устало шехзаде.       — Я верю Дильрубе, — возразила Халиме Султан. — Ты должен поторопиться. Путь из Трабзона неблизкий, но лучше умереть сражаясь за то, что твоё по праву, чем в ожидании.       — Не знал, что вы столь воинственны, матушка, — хмыкнул шехзаде, после чего вдруг смял письмо и бросил его в жаровни. Бумага загорелась мгновенно.       — Я не покину Трабзон без ведома султана, — вдруг, распаравив плечи, отчеканил Махмуд. — Если отца не станет, Осман, мой брат, займёт его место по праву первородства и крови. Против брата я не пойду, ибо клятвы священны.       Сердце Халиме Султан сжалось и рухнуло куда-то вниз. Махмуд выбрал смерть, а не жизнь.       — Осман казнит тебя и Мустафу, он убьет всех, чтобы обеспечить мир в государстве и будущее своих сыновей, — прошептала она, дрожа от ужаса.       — Он никого из нас не тронет, матушка, — ответил спокойно шехзаде Махмуд. — А теперь оставьте меня, я хочу побыть один.