Холодные удары сердца

      День только начался, а у Теодора уже чертовски сильно гудело в висках. Мигрени мучают даже бессмертных, он узнал об этом лет двести назад, примерно в те времена, когда люди пристрастились к активному пользованию паровыми двигателями, и убедился основательно, когда в середине двадцатого века уже каждый уважающий себя житель земного шара разъезжал на новеньком блестящем «Бентли» или «Хадсоне».       Шумно. Тут слишком шумно.       Чувствительные уши улавливают каждое мимолетное колебание, а гудки клаксонов и всевозможные шумы: кондиционеры, собачий лай, машины в конце концов, — пусть и тихого, но все же района, черт побери, Нью-Йорка, были для него как удары в бубен. Постоянные, непрекращающиеся удары.       Теперь ему стало известно, почему большинство ныне оставшихся в живых существ, подобных ему, стараются держаться подальше не столько от людей, — по понятным причинам многовекового гонения, — сколько от мегаполисов. Живут затворниками в европейских особняках где-нибудь в Альпах. Потому что это, черт возьми, невыносимо. Разум требует тишины, череп раскалывается на части, трещит по швам, будто все больше покрываясь царапинами с каждым днем, грозясь расколоться.       Он заварил себе чаю, — человеческая привычка, которую он подхватил от Хоби после стольких лет работы сообща, — и вышел в магазин, перевернул табличку на входе и сел на свое место. На сегодня у него, определенно, были планы, но утренняя головная боль казалась ему предвестником чего-то странного, заставляющего насторожиться. И с каждой секундой, отчитываемой стрелкой старых часов, пылинками, оседающими на деревянных полках, мерзкими каплями воды из сломанного крана на кухне, он убеждался в этом все сильнее. У Тео с самого детства очень хорошо было развито вампирское чутье, жаль, что он обидно редко им пользовался. Сейчас оно било тихую тревогу, предупреждающую, что что-то грядет, не зная пока, бояться ему или плясать от радости. Неопределенность его нервировала, заставляя постукивать пальцем по столу, только создавая лишний шум.       — Ты сегодня рано, — сказал ему вышедший с кухни Хоби.       Тео слышал его шаги еще у лестницы, чувствовал вибрацию досок, когда тот остановился около стола, чтобы сварить себе кофе, почуял запах кофейных зерен. Но момент его приближения упустил и даже немного вздрогнул от неожиданности, услышав так близко его тихий голос.       — Не спится?       Тео только отмахнулся, доброжелательно улыбнувшись такому вниманию к себе.       — Нет, ничего, — заверил он Хоби, — Просто решил начать пораньше, чтобы раньше закончить.       Хоби похлопал его по плечу. Теодору вдруг вспомнилась история их знакомства. Воспоминания, порой, накатывали на него неожиданно, — видимо, это тоже была одна из особенностей бессмертного разума.       Было это немногим после его приезда в Нью-Йорк, четырнадцать лет назад. Как раз, когда он менял свою личность и стал Декером. Его каждый раз одолевала грусть, когда приходилось думать, что и с этой его жизнью в скором времени придется расстаться. Пройдет еще пара лет, и кто-нибудь точно заподозрит неладное. Как это так — продавец, не стареющий, никак не меняющийся по прошествии стольких лет.       Он планировал посетить музей Метрополитен, а точнее одну конкретную выставку. Его вдруг пронзило жгучее желание, рвение посмотреть еще раз на произведения золотого века голландской живописи. Вспомнить, так скажем, былые времена, когда вокруг царила послевоенная разруха, голод, но горожане и не смели отчаиваться, пропитав своим рвением к прекрасному каждый кусочек, создающий это самое прекрасное.       Точнее, пусть он и старался всеми силами не думать об этом, не признавать этого, отбросить воспоминания о ней подальше, вглубь, но его влекла, притягивала к себе одна единственная маленькая картина. Он пошел туда, в надежде увидеть ее перед собой, в раме, в окружении толп любопытствующих. Снова позабыв, что там, среди работ Рембрандта и Вермеера, ее нет...       Его планы прервал громкий хлопок, с которым небо упало на землю. Взрыв, который он прочувствовал на себе во всей красе. Жгучий запах плоти, отовсюду, со всех сторон. Кровь. Много крови: женщины, мужчины, дети, старики. Он чувствовал ее привкус на языке, чувствовал, как сильно она давит на него, будоража каждый участок его кожи, каждую клеточку его нервных окончаний. И его это огорчало, раздражало, выводило из себя. Один хлопок и столько жизней унеслось, столько человеческих душ пролетело мимо, сквозь него. Но еще больше он злился из-за кусочков вечности. Тех, что были утеряны. Тех, что пострадали из-за этого отвратительного людского поступка.       Он прошел чуть вперед, под ногами все скрипело и трещало, но в его голове неизменно звучали голоса, перебиваемые грохотом взрыва. Души рассказывали ему свои истории. Он слышал их скорбный молчаливый плач. Спустя сотни лет ему бы стоило привыкнуть. Он пережил столько войн, что страшно пересчитывать, видел столько кровопролитий, но до сих пор помнит вкус каждого человека, помнит запах пороха и хруст костей вперемешку с грязью. Каждая смерть имела для него значение. Каждая прерванная жизнь оставалась в нем маленькой частичкой, застревала в его теле, тяжелея с каждым десятилетием. Он чувствовал ответственность, чувствовал, что его бессмертие позволяет ему хранить это все в себе вечно. Чувствовал, что живет их жизнями, проживает за них, и его это угнетало.       Впереди возникла тень. Яркая вспышка: теплая кровь, стук еще бьющегося сердца. Старик, большая кровопотеря. Но еще жив, жив!       Тео опустился перед ним на одно колено и человек, засыпанный пеплом, вцепился изо всех сил в его руку.       Он передал ему кольцо. Передал вместе с мимолетным прикосновением шершавой руки, вместе с отпечатком запаха и вкуса, вместе со стоном голоса, вместе с грудой воспоминаний и надежд. «Хобарт и Блэквелл». У Тео всегда хорошо было развито вампирское чутье и в тот момент он почувствовал внутренностями, всей холодностью своей крови, что это была его судьба.       Он позвонил в звонок, чувствуя с порога, как к двери медленными шагами подходит высокий мужчина. Хоби, — тогда для него мистер Хобарт, — открыл ему дверь, немного изумившись.       Разговорившись с хозяином, Теодору уже не хотелось отпускать это место. Он чувствовал нутром, что это оно, то самое, его предназначение, в поисках которого он скитался по городам и странам. Он предложил Хоби помощь. Через год подработка переросла в полноценное сотрудничество. А потом Хоби даже предложил ему снимать свободную комнату наверху.       Теодор с первого взгляда влюбился в это место. Здесь он будто возвращался в прошлое каждый день, глядел на вещи своей вампирской юности, что добавляло им только в его глазах особого шарма. Каждой вещью он дорожил, считая себя чувственнее любого коллекционера. Была бы его воля, он бы не передал ни одному из них в руки ни одного пресс-папье, но без продаж все придет в убыток, а вещи потеряют свой шарм, перестанут быть тем, чем были при создании столетия назад: творением людей для пользования людям.       — Ах да, совсем забыл тебе сказать, — Хоби всплеснул руками, — Пиппа завтра прилетает из Лондона.       Какой-то мускул у Тео в груди дал слабину, устроив небольшой сердечный приступ. Но он постарался сохранить лицо невозмутимым.       — С чего это? — спросил он, казалось, совсем безучастно, но нотка чего-то трепетного и волнующего все таки проскользнула между зубов.       — Проведать нас хочет.       Хоби, отсалютовав ему, спустился в мастерскую. Тео же медленно вздохнул, втянув воздух носом, и также медленно выдохнул. На слизистой тут же осела раздражающая пыль, что натолкнуло его на мысли об уборке.       Он подумал, что, может, приезд Пиппы — и есть то самое «нечто», не дающее ему покоя с раннего утра. Он помнил эту девчонку еще с тех пор, как она в свои тринадцать лет потеряла дядю. Тео не перестает удивляться тому, как же быстро для людей летит время, как же быстро они вырастают, взрослеют, стареют, умирают.       Из мыслей его вырвало чувство, острием иглы пронзившее сердце. Резко, порывисто, как ветер, распахнувший дверь, как надвигающийся шторм, как раскат грома.       Опасность.       Тело забило тревогу, все чувства обострились до предела: обоняние, слух, осязание. Он почувствовал его, всем телом уловил его приближение.       Чужак.       Это не была Китси или кто-то из ее братьев, — их запахи, зловоние чужих ароматов, их ауры он запомнил еще с самого детства. Это был кто-то другой, кто-то, возможно, знакомый, но издали понять сложно. Первым всегда страх врезается в нервную систему, как жало. Не может быть, подумал Тео, в городе не может быть других вампиров.       Вот, он идет вперед по Авеню C, свернул в сторону, перешел дорогу. Все ближе и ближе. Тео встрепенулся, подошел к стеклянной двери, встал напротив. Кто он такой? Что ему нужно? Он ускорил шаг. Еще несколько футов, и он окажется у двери. Еще пара футов, и Тео сможет почувствовать его запах.       Он был уже очень близко, в паре шагов от вывески, когда запах ударил Тео в ноздри. Знакомый. Причудливый, острый и едкий. Так пахнут гордые львы и уличные собаки. Так пахнут улицы, пустыни, леса, аэропорты, квартиры, люди, поезда, такси, бары и кабаки, подворотни, порох, пули, ножи, лезвия, крупные купюры, итальянская кожа, шелк, белое золото. Так пахнет время, места, встречи и расставания. Так пахнет вечность. Это его чертов запах, въедающийся сразу, заполняющий собой все без остатка. Тео тут же узнал его, узнал, даже несмотря на примеси новых мест и обстоятельств.       Звякнул колокольчик. Первое, что Тео заметил перед собой — широкую беззубую, но оттого не менее искреннюю, улыбку. Это заставило его расслабленно выдохнуть.       — Поттер! Здравствуй, mon chéri*.       Бледная кожа и до жути проницательный взгляд. Волосы короче, чем были раньше, — больше никаких темных кудрей ниже плеч, скатанных в жуткие комки грязных волос или модных стрижек, — впрочем, челка все так же падает на глаза — неизменно и Тео это нравилось. Густые брови, старинный шрам на лбу.       Он так и застыл напротив двери, не в силах даже улыбнуться старому, — даже слишком, раз на то пошло, — другу.       — Боже, сколько времени мы уже не виделись? Кажется, уже лет сто! Я ужасно соскучился! — легкий взмах руками, расслабленная поза. Он по кругу осмотрел помещение: пробежал глазами от прилавка до светильников, от светильников до полки с пресс-папье, от нее к маятниковым часам, потом по ряду стульев, по ковру, остановился на «Королеве Анне», усмехнувшись чему-то про себя, затем снова перевел взгляд на Тео, — А ты неплохо тут обжился, я смотрю. Чувствуешь себя как в старые добрые, а?       — Борис, — Тео вздохнул, Борис же, услышав из его уст свое имя, улыбнулся язвительно: «Ну надо же, ты помнишь мое имя!», — Что ты тут забыл?       Еще одна ухмылка, на этот раз похожая на глуповатую усмешку.       — А что же, ты совсем-совсем не рад меня видеть?       — Как ты вообще меня нашел?       Теодор говорил сухо, но где-то внутри него небывало сильно кипели чувства. Борис, казалось, видел его насквозь.       — Ты после стольких лет все еще думал, что умеешь играть в прятки? — он взял в руки что-то со стола. Кажется, фарфоровую статуэтку, — что-что, а зрение всегда было для Тео слабым местом, — Это было проще простого, moy dorogoy.       Ненадолго между ними повисло тяжелое молчание. Глаза обоих то и дело бегали в разные стороны. Это было похоже на игру: оба они пытались восстановить события жизни другого в свое отсутствие. У Бориса было преимущество: Тео не так сложно было разгадать. Любой посетитель или случайный прохожий сделал бы весьма правдивое заключение: этот парень уже много лет не видел ничего, кроме работы. Теодору же оставались только запахи, а они, может, и могли бы рассказать о многом, но ничего конкретного.       Борис пару раз подкинул статуэтку в руке, перекинул из одной в другую.       — Не надо, — Тео отошел чуть в сторону, чтобы отпить остывший чай из кружки. Борис глянул на него вопросительно, — Уронешь ведь.       Еще один взгляд, прищур, Тео ответил привычной холодностью. Борис выпрямился, так чтобы их глаза были на одном уровне — не вышло, Тео всегда будет чуточку выше.       Теодор почувствовал это даже на расстоянии, а сейчас тьма заволокла все помещение, нависнув грозовыми облаками под потолком.       Люди, очень много людей. Так много, что пересчитать каждого, разделить эту общую массу на отдельные личности, запахи, жизни кажется невозможным. Их души кружат у него над головой темным нимбом. Ничего нового, но мурашки все равно привычно пробегают по телу. Это как находиться в склепе, — Теодора никогда не привлекали кладбища, там он чувствовал себя неуютно, его одолевали воспоминания: то и дело в тенях мерещился воздушный розоватый шарф или небесно-голубое платье, — ему начинало казаться, что он виноват в уходе каждой души, от которой в земле и на надгробии остался лишь еле заметный отпечаток.       Конечно же, это было временным. Вскоре Тео привыкнет и это перестанет так зловеще волновать его душу, ведь, в конце концов, это был всего лишь Борис.       Но помимо этого Тео чувствовал слабый осадок полугодовой или даже годовой давности.       Много крови; запах почти выветрился, другой на его месте и вовсе ничего бы не заметил. Борис испокон веков играет в опасные игры с людьми; в этом весь он, и его уже никто и ничто не исправит. В какой-то степени это было естественным: как за каждым человеком на свете тянется неповторимый шлейф его собственного запаха, так и за вампирами тянется поток из чужих запахов — мест, где они побывали, людей, которых повстречали, крови, которую поглощали. Тео мог безошибочно определить на расстоянии, какой из трех братьев Китси сидел на кресле в гостиной минуту назад по одному лишь этому набору. Если первым делом он ощущал едкий запах виски, мокрой дороги и чего-то до того мерзкого, что непреодолимо хочется поморщиться — значит заходил Платт. Если набор из индийских специй, смешанный с запахами бесконечных перелетов, людей, европейских сладостей и парфюмов — значит Тодди вернулся из очередной своей поездки. Если легкий запах печатной бумаги, льняной ткани и японской косметики — значит Энди забежал поздороваться.       — Ладно, как скажешь, — статуэтка со стуком встала на место.       Конечно, он знал, что Тео по одному лишь запаху понял добрую половину всего, что он прятал в рукаве, чтобы потом рассказать за стаканчиком чего покрепче. Они знали друг друга слишком долго, чтобы у них еще остались какие-то не общие секреты.       Борис прошел вперед, покрутился на месте, осматриваясь.       — Как… вульгарно, — вырвалось у Теодора.       Он обернулся, глянул на того через плечо. Усмехнулся, заметив, что Тео скептически осматривает его гардероб. Задерживает взгляд на расстегнутых верхних пуговицах его черной рубашки, потом спускается ниже, до суженных на талии брюк. Потом еще ниже, мельком глянув на туфли, а затем поднимает глаза назад, снова к лицу.       — Что тебе не нравится? — Борис опирается локтем на французский витражный комод, — золотые ручки, украшен маркетри из орехового шпона, удивительно хорошо сохранившимся, — На улице уже не холодно. Ты давно выходил проветриться, а то по виду не загорал на солнышке уже лет двести как минимум.       Издевается. Тео только фыркнул от негодования.       — Этот твой внешний вид…       — Что-что?       — Выглядишь, будто вышел на панель.       — Извини, не слышу, — он карикатурно приставил ладонь к уху, — Что ты там бурчишь своим стариковским голосом?       Тео только поджал губы. Невыносим, подумалось ему. Но вместе с тем его будто укутало в теплый кокон. Ничего не поменялось. И это не могло его не порадовать.       — И вообще, это называется — идти в ногу со временем! — Борис театрально взмахнул рукой, повернулся на каблуке вокруг своей оси, как балерина, видимо, чтобы дать Тео рассмотреть себя со всех сторон, — Не то, что некоторые, — по-забавному укоризненный взгляд, голова чуть опущена — настоящий позер, любую ситуацию способен превратить в фарс.       Теодор в недоумении приподнял бровь.       — Эта твоя пижонская стрижка прямиком из шестидесятых сейчас уже никого не впечатлит, — Тео рефлекторно пригладил свои волосы, — А костюм? — Борис обвел пальцем в воздухе, — Готов поспорить, этот пиджак мы еще с тобой покупали в лондонском бутике в году эдак тридцать первом.       Тео, будто засомневавшись взаправду, ощупал свой пиджак.       — Нет, — неловко ответил он. Борису стоило приложить усилия, чтобы не засмеяться в голос.       Вместо этого он лишь снисходительно улыбнулся, чуть умиленно, счастливо, искренне, сияя все ярче с каждым мгновением. Но Тео чуял подвох, чувствовал нутром, что он мутит воду. По-другому Борис не умеет.       — Прекращай ворчать, дедуля, — он легко стукнул Тео по лбу.       — Я и не ворчу.       — Ворчишь, еще как ворчишь, — его брови изогнулись. Знакомое, почти родное выражение лица.       Борис снова улыбнулся.       — Ну, не дуйся, — тронул кулаком плечо.       Тео показалось, что у него во рту что-то сверкнуло. Ярко, белым отражением, чего он раньше не замечал. Что-то странное и неестественное.       Борис заметил его настороженность.       — На что ты уставился? — спросил он осторожно, чуть нахмурившись, но не спрятав улыбки.       — Что ты с ними сделал?       Тео резко, одним четким рывком преодолел небольшое расстояние между ними, схватил его челюсть в тиски, небрежно дернул, заставив открыть рот. Борис только вздрогнул, взмахнув руками.       — Что за черт? — Тео заглянул ему в рот, осмотрел верхние зубы, потом нижние. Даже в небольшом полумраке магазина, где не горели лампы, он разглядел их небывалую белизну.       Присмотревшись получше, стали заметны четкие, ровные, острые на вид, длиннющие и тонкие клыки, идеальные, будто сделанные из пластика. Настоящая кошачья пасть: два острия снизу и два сверху, остальные же зубы идеально ровные, идеально белые. Почти что голливудская улыбка.       — Это что, фарфор?       Борис легко оттолкнул его, провел языком по пересохшим губам и коронке зубов.       — Кто бы говорил, мистер идеально ровные зубки, — съязвил он.       — Зачем?       Борис усмехнулся. Усмешка вырвалась непроизвольно, дергано и резко.       — Что за глупый вопрос? Это называется коррекция. Очевидно, для того, чтобы было красиво, bien-aimé*. Ты забыл, как они выглядели раньше?       Тео постучал пальцем по плечу. Как бы то ни было, ему казалось, что кривоватые обрубки, сероватые и нескладные, торчащие, служащие отголосками голодного детства и жестокой юности, — времен полутысячилетней давности, когда ему приходилось грызть кости, чтобы банально не умереть от голода, — служащие доказательством его силы, были не так уж и плохи, но эту мысль он озвучивать не стал.       — Какой же ты зануда, Поттер.       Тео даже передернуло.       — Что за дурацкое прозвище? Может, перестанешь уже?       — Неа, — самодовольная ухмылка, — вот говнюк, — Может, только если ты сменишь уже эти старомодные очки на что-то нормальное. Боже, как хорошо, что монокли давно вышли из моды, — потом лицо снова карикатурно исказилось в театральном осознании; он прикрыл ладонью рот, — Черт, может, это от твоей дурацкой штуки на цепочке у тебя лицо так по-снобски перекосило? Вот ведь, а я всю жизнь думал, что ты просто брюзга и вечно хмуришься!       Тео подумалось, что еще вот-вот, и он сотрет свои зубы в порошок.       — Может, хотя бы раз назовешь меня по имени?       Борис хмыкнул.       — По какому именно? Далкейт? Данвиль? Или, может, что-то французское?       — Теперь Декер.       — А, ну это все меняет, мистер Декер, конечно, — снова язвительный тон, — Что-то вроде возвращения к истокам, а?       — Да, что-то вроде.       На самом же деле всего-то удачное совпадение. В этом деле главное — чья-то попадающая под руку смерть. Тео, не изменяя себе, выбрал мертвеца с таким же, как и у него, именем, а фамилия — забавная случайность.       — Это глупо называть меня именем книжного персонажа, с которым меня связывает одна несчастная деталь одежды, — продолжил Тео привычно сухим и сдержанным тоном. Как привык, как его учили.       — Ишь, как загнул, — Борис даже причмокнул, — Ладно, признаю, может быть и глупо. А как тебе Эдвард Каллен? С этим парнем у тебя точно побольше общего будет, не считаешь?       Тео промолчал. Поставил кружку на прилавок, вздохнул.       — Чего ты хочешь?       Борис, будто бы и не услышав вопроса, подошел ближе к «Королеве Анне», стоящей у самого входа, дабы привлечь своей изящной красотой покупателей. Он провел кончиками пальцев по краю шефлота, потом перешел к фасаду.       — Настоящая? — спросил он, глянув на Тео.       — Конечно настоящая, — в голосе нет ни капли возмущения, только недоумение и заинтересованность.       — Сам сидел около мастера в девятнадцатом веке и следил, как он ножки лакирует? — взгляд заискивающий, изучающий. Игра продолжается.       Тео усмехнулся.       — Нет, нет, конечно нет. Он стоял здесь еще до моего приезда.       — Однако, ты уверен, что это подлинник, — напряженная пауза, — Потому что…       Еще взгляд. Как молния, контакт. Пугающая ухмылка. Хруст треснувшей скорлупы.       Раскушен.       Игра окончена, победитель найден.       — Потому что тут есть и подделки, я прав.       Не вопрос — утверждение. Тео напряженно сглатывает. Его прошибает волна, которую он не может никак опознать — что-то между страхом и восхищением. Он дергано поправляет очки, чувствуя, что руки затряслись от непонятного напряжения; во рту пересохло.       — Реплики, — с трудом поправляет Тео.       — Реплики, — повторяет Борис, кивнув самому себе, — И где же они?       — Внизу, в мастерской.       Все напряжение пропадает, стоит взгляду темных глаз напротив смягчиться. Тео только пару раз непонимающе моргает от такой внезапной смены настроения. Улыбка Бориса теряет все противоречивые, даже злобные отсветы, становясь снова самой доброжелательной.       — Хорошо, — он отходит в сторону, убирает руки, сцепляя их за спиной, — Тебе всегда нравились всякие такие… штуки. Душа твоя лежит к искусству. Я-то в этом не силен, ты же…       — Я знаю.       Неловкая пауза. Взгляд Бориса на секунду меняется — мелькает неясный блеск пугливости и тут же пропадает. Он опускает глаза, а когда поднимает, никаких бликов не остается — все они прячутся назад, вглубь, в потаенные уголки души.       Тео думается, что разговор подходит к концу, пусть они еще даже толком не поговорили.       Борис делает непроизвольный взмах руками.       — Что ж, — хлопок в ладоши, — Когда ты освобождаешься, moy khoroshiy?       Приглашение. Улыбка только подтверждает всю суть его корыстных намерений, о которых Теодор уже успел догадаться. Афера, ограбление, нечто совешенно новое и непредсказуемое? Что-то явно опасное, думает Тео, что-то такое, о чем он позже неприменно пожалеет. Но толчок в груди заставляет зацепиться, попасться на крючок, что, в целом, совсем и не плохо в долгосрочной перспективе.       — Обычно около шести, но сегодня могу закрыть пораньше.       — Хорошо, — Борис отходит в сторону, давая понять, что собирается уходить, — Тогда я заеду в пять. Нам стоит многое обсудить, не так ли?       — Да, стоит.       Борис, попрощавшись: «До скорой встречи, geliefde*!», выходит за дверь под звон дверного колокольчика. Тео провожает его взглядом сквозь витрину, следит, как он не торопясь переходит дорогу легкой пружинистой походкой, как идет вдоль по тротуару, останавливается, как к тротуару подле него подъезжает черная машина.       Теодор делает последний глоток из кружки и непроизвольно выдыхает, осознавая, что в какой-то момент даже задержал дыхание. До вечера еще куча времени, Тео решает, что до пяти стоит разобраться с мигренью и привести мысли и чувства в порядок.