Холодные удары сердца

      Много веков назад, в тот день их первой встречи, когда Теодор привел ничего не понимающего, напуганного Бориса в замок на вершине холма, поодаль от города, у ворот путь ему перегородила Этель — служанка, которая изъяснялась исключительно по-французски и не очень его переваривала. Не раз ему приходилось слышать, как она между делом говорит леди Барбур, хозяйке дома, что-то вроде: «Сдался вам этот беспризорный мальчишка. Мало ли сирот шастает по улицам, так что же — всех брать под крыло?». Она была высокой и тучной, грозной и ужасно строгой. Насколько Тео было известно, в ее семье все были прислугой: ее отец — конюх при дворце Ее Величества; мать — кухарка; многочисленные братья и сестры так же занимаются различным мелким хозяйством. Однако конкретно в этом доме она работала не так давно и ей были неизвестны все подробности трагедии, произошедшей с Тео, так же как и причины, почему Барбуры приняли его в семью.       — Madame, je peux passer?* — произнес Тео так неловко, что она только фыркнула.       Он тогда еще плохо знал французский и на его потуги объяснить, в чем же дело, дама отвечала одно: «Méchant sale gamine!*». Их небольшая перепалка продолжалась, пока в сад не вышла леди Барбур в своем выходном платье.       — Что тут за шум? — строго спросила она.       Обращалась она, как было принято, к служанке, однако Тео подал голос до того, как она успела что-либо предпринять, проявив вопиющую наглость и невоспитанность.       — Простите, леди Барбур! — крикнул он, подняв руку, которой все еще сжимал ладонь своего странного приятеля, — Можно ему поужинать с нами?       Она скептически осмотрела мальчика с ног до головы. Мимолетное изменение в выражении ее бледного лица смог бы заметить только самый внимательный. Тео понял: она определенно это почувствовала. Глянула на Этель, потом на Тео.       — Кто это, Теодор? — спросила она со всей родительской строгостью, какую только мог выражать ее с рождения мягкий и тихий голос.       — Он мой друг, — выпалил Тео в ответ, даже не подумав, — Прошу вас, леди. Он очень голоден.       Конечно же она поняла, кого ее воспитанник привел в дом. Потому кивнула.       — Хорошо, пусть останется, — потом коротко сказала Этель что-то по-французски.       Служанка в ответ высказала свое возмущение, приукрашенное острыми выражениями. Хозяйка на это только отмахнулась. Леди Саманта Барбур была далеко не глупа и понимала, чем чревато нахождение голодного вампира на улице. Этель же этого было не объяснить. Даже Тео она воспринимала, как простого сироту, безотцовщину, чья мать едва могла сводить концы с концами до своей трагической гибели. Историй, подобных его, было даже слишком много. Мальчишек, подобных ему, можно было повстречать на каждом шагу, однако мало кому из них выпадало получить образование, воспитываясь в поместье вместе с детьми графа. Ей было невдомек, что Теодор Лоуренс Деккер был потомком древнего ирландского вампирского рода и единственным оставшимся в живых его представителем.       Замок на вершине холма, семейное поместье графа Барбура, был полностью уничтожен. Стерт с лица земли, будто его никогда и не было, насколько Тео было известно, очень давно, примерно тогда же, когда семейству Барбуров пришлось его покинуть. Он был отстроен в начале века, сочетал в себе черты итальянского Возрождения и английской готики.       В тот день на ужин подавали говядину. Каждому из членов семьи полагалось плеснуть две трети бокала красного вина, даже детям. Большинству слуг эта традиция казалась ужасно снобской: в духе аристократов. И только самому близкому кругу было известно, что в бокалы разливали вовсе не вино.       В этот раз леди Барбур шепнула своему мужу, графу Барбуру, чтобы он попросил накрыть стол на шестерых, а не на пятерых, как обычно. Ченс поспешил обрадоваться: неужели его старший сын вернулся с войны? Но нет, леди тут же пояснила, что это всего лишь их воспитанник притащил с улицы беспризорника.       — Пускай поиграет, — сказала леди Барбур своему мужу.       Тео еще помнит миссис Барбур такой: строгой, вежливой, привыкшей держать голову высоко поднятой. Какие-то привычки не ушли насовсем, но в целом со временем эта женщина стала ласковее как с Тео, так и со своими детьми.       Всех пригласили к столу. Тео помнил, что в ту пору Тодди Барбур еще даже не появился на свет, потому он сидел за столом рядом с Эндрю, а напротив сидела Кэтрин. В этот раз с левой стороны от него было накрыто.       Своего гостя он так же за руку привел и усадил за стол. Кэтрин несдержанно усмехнулась, а Эндрю взглянул на него изумленно.       — Это еще что? — шепнул он Тео на ухо.       Тот не ответил. Его внимание полностью было приковано к мальчишке — такому необычному, как думалось Тео, загадочному и странному.       Было видно невооруженным взглядом, что этот парнишка чувствовал себя неуютно в большом зале с резной дубовой мебелью, камином и множеством свечей, позволяющим разглядеть помещение даже под мраком задернутого занавеса на окнах. Кроме того, пока Тео вел его по коридору, минуя картины и статуи, делающие пугающе большое пространство оживленнее, постоянно пугливо оглядывался. Но обо всех своих тревогах тут же забыл, почуяв еду. Первым делом он полностью прикончил содержимое бокала, неловко обхватив его двумя руками. Выпил все жадно и быстро, не так, как было принято: медленно и вдумчиво, как вино, смакуя, наслаждаясь каждым глотком. Когда наконец подали на стол, расставив блюда, он потянулся к мясу, вытянувшись. Как только его порция коснулась скатерти, он вцепился в мясо пальцами, игнорируя приборы, и начал грызть его, как дикий прожорливый зверь, вцепившись намертво, откусывая огромными кусками совершенно по-дикарски. Эндрю вздрогнул, Тео же лишь продолжал завороженно смотреть, не отрывая глаз.       — Фу, — поморщилась Кэтрин, — Ну и мерзость.       — Кэтрин, милая, — одернула ее мать, — Соблюдай манеры.       — Но он ест, как дикая собака, — возмутилась она, — Зачем вообще было пускать его за стол? Определить бы его в свинарник, там и место.       — Миледи, вам слова не давали, — строго сказал граф, сидящий во главе стола, и Кэтрин стушевалась.       — Как бы то ни было, нам нужно произнести молитву, — сказала леди Барбур, и все, как по свистку, взялись за руки.       Тео протянул руку своему гостю. Тот сначала и не думал отрываться от еды, пока Тео не потряс его за плечо.       — Нужно взяться за руки, — объяснил он.       Тот уставился сначала на него, потом на протянутую руку. В конце концов, Тео просто сжал его пальцы, все измазанные в жире и соусе.       Пока граф Барбур читал молитву, а все в кругу семейства неслышно повторяли ее одними губами, их гость лишь непонимающе смотрел то на одного, то на другого, пока не устремил все свое внимание на горящую свечу в самом центре, тускло освещающую богатство обеденного стола.       После ужина Теодор выпросил разрешение на то, чтобы новый знакомый спал в его комнате. На это леди Барбур отреагировала настороженно, ведь мало ли, что мог учудить беспризорник в ее доме. Тео взял с себя слово запереть дверь на замок, чтобы в случае чего пострадал только он один. В конце концов, подумала леди Барбур, что может сделать обессилевший на улице мальчик-спичка энергичному, полному сил юному вампиру?       — Я за него поручаюсь, — сказал Тео Эндрю перед сном.       — Зачем? — поинтересовался тот в ответ, — Потому что тебе стало его жалко?       Тео помотал головой.       — Просто мне кажется, что мы похожи и вполне себе сможем найти общий язык.       Эндрю хмыкнул.       — Это вряд ли, — он помотал головой.       — И почему же?       — Он же немой. Как можно найти общий язык с тем, кто даже человеческой речи не понимает?       Тео ничего не ответил. У него было стойкое предчувствие, суть которого, правда, он и сам себе не мог растолковать, не то что Эндрю. Тео привык доверять своему чутью, и сейчас оно диктовало ему, что в этом мальчике кроется то, чего ему так не хватало. Нечто, похожее по своему происхождению на слово «семья». Тео не сказал бы, что умеет смотреть в будущее — в конце концов, умел бы он, его жизнь сложилась бы совсем иначе. Но тогда он будто чувствовал его, это будущее, и это наполняло его решимостью.       Тео попросил Этель постелить своему гостю на дубовой софе, стоящей у окна. Служанка только недовольно что-то проворчала, но просьбу выполнила.       — Завтра мы тебя отмоем, — пообещал Тео. Мальчик все еще выглядел растерянным, — И одежду подберем по-приличнее.       Когда Тео собирался на ночь задуть свечу, его кровать прогнулась под весом еще одного тела.       — Нет, тебе сюда нельзя, — в темноте блеснули два огонька — глаза. Такие же темные, как сама ночь, отражающие тусклый огонек свечи.       Он дернул Тео за рукав ночной сорочки.       — Что, не хочешь, чтобы я задувал свечу?       Парень ничего не ответил, — оно и понятно, — только отпустил ткань, неловко одернув руку.       — Хорошо, только если ты вернешься к себе, договорились?       Этель будет ругать его за то, что он снова зазря сжег свечу. В первую неделю его пребывания в замке леди Барбур понимающе позволяла ему нещадно жечь свечи ночами, что очень сильно раздражало служанку. По ночам его преследовали кошмары: тихие шаги юной девушки, крики, факелы, страшные темные силуэты в шляпах, блеск занесенного над головой кинжала и попалась, ведьма! Его время от времени знобило и он укутывался сильнее в одеяло. Иногда кричал во сне — звал на помощь, но кто станет помогать грешной ведьме? Просыпаясь, подолгу не мог уснуть, проводя ночи, сидя у окна с огарком свечи, смотря на луну.       Сейчас же он, прочитав молитву на ночь, лег и почти сразу же уснул, чувствуя чужое присутствие в почти пустой комнате.

***

      Утро началось ужасно, впрочем, другого Тео и не ожидал. Он с трудом смог разлепить веки, приподняться на кровати. Перед сном он даже не снял очки, и они оставили неприятный след на коже у виска. В голову снова ударило; Тео предвещал этот момент, приподнявшись на локтях, по привычке почти что отчитывал секунды, пока метафорический молоток заносился у него над головой.       На улице неловкий автомобилист окатил какую-то даму на тротуаре водой. С крыши капало, громко и четко, будто метроном отбивал ровный ритм. И все равно Тео больше всего нравилась дождливая погода, особенно, когда в дождь ему не приходилось никуда выходить. Наверное, сказывалась его природная нелюбовь к солнцу, которое не щадило кожу, заставляя ее покрываться болезненными волдырями.       Следующим, что ощутил Тео после отвратительного привкуса во рту, это присутствие. Его присутствие. На этаж ниже, на кухне. Это заставило Тео подскочить на месте и почти что бегом, на секунду даже позабыв обо всем, слететь вниз по старой лестнице.       Вбежав на кухню, он застыл в дверном проеме.       — Доброе утро, Тео, — Хоби доброжелательно ему улыбнулся.       — Поттер! А мы как раз о тебе говорили.       Борис сидел к нему спиной, повернулся через плечо, глянул со смесью удивления и щенячьей радости, будто бы не почувствовал его еще с лестницы. Улыбнулся в кружку, которую держал в руках, и Тео отчего-то замутило.       — Какой-то ты… зеленый. Все нормально?       Тео неловко схватился за кухонную тумбу, стараясь удержать равновесие. День определенно начинался отвратительно.       — Ничего, — сказал Тео, пытаясь бороться с тошнотой, напавшей исподтишка, подползшей к горлу противной мерзостью, — Я в порядке. Просто голова немного кружится.       Хоби, шумно поднявшись из-за стола, налил ему воды и протянул через стол.       — Точно все хорошо или снова упадешь в обморок? — Борис казался невозмутимым, но сквозь улыбку таки промелькнула тень. Тревога и несуществующий щелчок вставшей на место детали пазла.       Тео выпил воду залпом. Немного полегчало.       Борис нетерпеливо заерзал на месте. Потом поднялся, поставил чашку на стол, еще раз улыбнулся.       — Спасибо за радушный прием, мистер Хобарт, — сказал он, взяв Тео под локоть, — Мы выйдем подышать.       Тео определенно не нравилось то, как Борис каждый раз умудрялся забраться во все щели. Как слизняк, проползал в его новую жизнь, оставляя след за собой, по которому затем приходят неприятности. Тео однозначно рад тому, что в свое время они оказались на одной стороне, смогли сдружиться так крепко, что человеческие разногласия не смогли разрушить их дружбу. Иначе они бы в два счета перегрызли друг другу глотки. Потому что могут.       Дождь все еще мелко накрапывал, ударяясь об асфальт и навес. Они вышли через заднюю дверь; Тео прислонился к ней затылком, чувствуя, как зябкость ползет под рубашку.       — Выглядишь паршиво, — сразу сказал Борис, вынув сигарету, — Пахнешь еще хуже.       — Ага.       Он чиркнул спичкой. Огонек загорелся и потух, даже не успев блестнуть в его глазах; дым развеялся по ветру.       — Слушай, — он повернулся к Тео, посмотрел серьезно, нахмурив густые брови, — Мы с тобой очень давно друг друга знаем, — Тео кивнул; голова все еще гудела, он с трудом представлял, к чему тот клонит, — И, уж поверь, ты мне очень дорог. Но я не понимаю, что с тобой творится. В чем дело?       Будь они знакомы меньше пары сотен лет, Тео с трудом бы смог сообразить своей гудящей головой, к чему он клонит, что значит его напряженный взгляд. Но он, конечно же, все понимал.       — Я не могу сказать. Пока не могу.       Тео и сам не мог внятно объяснить свою голодовку. Точнее, мог. Одним простым словом: страх. Но в его природе разобраться у него не выходило.       — Да и хрен с ним, — Борис яростно бросил бычок на мокрый асфальт и давит носком туфли, — Имей ввиду, голодовка до добра тебя не доведет.       Тео только кивает головой. Конечно, он все понимает.       В воздухе пахло дождем и сыростью. После грозы Нью-Йорк обнажает свою скрытую от туристов сторону. Смрад тащится от Лексингтон-авеню, ползет по улицам, тихо и почти незаметно. Запах отходов, мусора. Людской запах. Наследие больших городов, то, что становится только хуже со временем. То, к чему невозможно привыкнуть и от чего нельзя отмахнуться.       — Знаешь, что я думаю? — Борис встал перед ним, глянул с каким-то неясным запалом, — Этот город тебя душит.       Тео поджал губы.       — И да, ты прав, я потратил целых два месяца, чтобы тебя найти, не просто так. Я хочу, чтобы ты поехал со мной.       Секундное молчание. Борис выжидающе смотрит прямо в глаза, ища отклик.       — Поехал? Куда?       — В Амстердам.       — Зачем?       — Хочу вернуть тебе должок.       Еще секунда. Тео открывает и закрывает рот, поправляет очки.       — Какой должок?       — Поттер, прошу тебя, — тяжелый вздох. Борис непрвно поправляет волосы, трет глаза. Взгляд становится загнанным, виноватым и до смешного жалобным, — Девяносто восьмой год, Гаага, Маурицхейс. Не прикидывайся дураком, я знаю, что ты все еще злишься на меня. Этот твой игнор хуже убийства, честное слово. Лучше бы ты мне врезал, чем прикидывался, что ничего не понимаешь.       Выражение лица Тео пугающе преобразилось. На него очень явно опустилась тень, подсветив вековые морщины, а глаза остеклянели. Вмиг он посмотрел на Бориса по-иному. Совешенно мертвым взглядом, убитым, жутким, загнанным.       Воспоминание, закинутое подальше. Воспоминание, разрывающее душу и коробящее сердце. Одно из тысяч, всплывающее на поверхность неожиданно, ночами, заставляющее выть и ненавидеть. Воспоминание, от которого он отчаянно пытался убежать годами и сейчас брошенное в голову, как камень.       — Злюсь?       Тон сам собой становится гневным и разочарованным.       — Поттер, прошу…       Ему хочется рассмеяться. Так громко, чтобы было слышно небесам и всему миру.       — О нет, я не злюсь. Правда, честное слово, — усмешка все же вырывается сквозь зубы: нервная, быстрая, пугающая, — Вся злость уже давно выкипела, знаешь.       — Поттер…       — Не думаю, что ты как-то сможешь это исправить. Вернуть должок, нет уж, — сжимает зубы, желваки пугающе выступают, — Просто смирись, тут уже ничего не попишешь. Я…       — Поттер, я ее нашел.       На миг он до слез сжимает глаза. Как когда-то очень давно, испугавшись его напора в лесу. Потом размыкает веки, глядит на прямую, прямо в душу своими черными впадинами.       Теперь Тео хотелось расплакаться. Издевательство.       — Что ты несешь? — гневный тон. Яростный. Борис продолжает глядеть прямо в глаза.       — Я нашел ее, — повторяет он, — В Амстердаме. Она все это время хранилась в нелегальной частной коллекции какого-то немца. Насколько я знаю, там не только она — куча пропавших полотен. Украденных.       Тео яростно мотает головой.       — Нет, нет, — что-то в голове отчаянно ломается, сдвигается в сторону, — Я не верю тебе, нет.       — Поттер, я видел ее, — продолжает Борис, — Собственными глазами видел. Это точно она.       Тео поджимает губы, продолжая в неверии мотать головой.       — Борис, ты сказал мне, что она пропала! Сказал, что ее не вернуть, — истерика. Обида ядом горчит на языке, — Ты ее потерял! Уничтожил!       — У меня есть доказательства, — Борис спешно зашарил в кармане пальто, — Вот, сейчас, — достал телефон, — Ее задник.       Тео присмотрелся получше. Перед глазами все поплыло. Нет, не может быть! Он бы узнал ее из тысячи. Знал наизусть каждую царапинку, каждое пятнышко. Он проследил весь ее путь от Делфта, пока она не пропала, как он думал, навсегда. Он смирился с этим, рана затянулась, напоминая о себе временами, как и всякий кошмар. Он смог похоронить в себе обиду, злость — другие, более сильные, яростные чувства вытеснили все остальное. Но вот она, это точно, ее задник. Она все еще существует, где-то далеко, не здесь. Но существует!       — Теперь веришь?       Тео только медленно кивнул головой, изо всех сил стараясь не слететь с катушек.       — Я ее верну, — сказал Борис. Решительно и громко, — Клянусь тебе, я расшибусь, но верну ее на место.       — Не надо, — Тео помотал головой, против воли горько улыбнувшись, — Не надо обещаний.       — Мне понадобится твоя помощь, — Борис отошел в сторону, спустился со ступеньки, — Твой чуткий носик, без него никак. Завтра вылет, я забегу вечером, скажу точно.       Глянул напоследок решительно и с какой-то надеждой, будто безмолвно спрашивая что-то.       — Передай от меня привет мистеру Хобарту, хорошо?       Он только и смог, что невнятно кивнуть головой.       Теодор, чуть пошатываясь, вернулся на кухню. Единственное, чего ему хотелось, так это поскорее стянуть с себя несвежую одежду и сходить в душ.       — Куда делся твой приятель?       Хоби искренне ему улыбнулся. Тео едва смог ответить ему тем же, чувствуя, как голова кипит, а все силы уже на исходе с самого старта. Апатичное состояние вперемешку с моральным истощением — признак голода. Все этот чертов голод.       — Ушел, — просто ответил Тео, собираясь поскорее подеяться назад, к себе, чтобы хотя бы немного привести себя в порядок до работы.       — Он кажется хорошим парнем, — сказал Хоби.       — Ага.       Тео вдруг застыл в дверном проеме, обернулся.       — Хоби.       Тот поднял на него глаза.       — Мне нужно будет уехать на время.       Тот как-то странно вздохнул, поглядел с долей беспокойства.       — Это как-то связано с внезапным визитом твоего друга?       Тео кивнул.       — Что ж, — Хоби почесал шею, — Что бы у вас там не происходило, это ваше дело. Только будь осторожен.       Тео не смог выдавить из себя ничего, кроме улыбки.