У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: «Марафон» и фейерверк блаженства. Истинная кошка. Арсенал охотницы и разум сумрака.              Аида сказала: «Отдохни», — но какой уж тут был отдых... Остаток ночи пришлось провести в дыхательных упражнениях — вдох-выдох на четыре счёта, на пять, на восемь. Только это и отгоняло боль в груди, которая то и дело поднималась удушающей волной. Однако, не слабо мой разум сопротивлялся новой реальности...       Когда рассвет прокрался в сад, я забралась в малинник и присела на корточки среди зелени и колючих стеблей. Мой личный мир корчился в агонии, смертельно укушенный сумеречным чудовищем — бедный маленький мир, единственной болью в котором были лишь могилы родителей. Его светлое платьице было перепачкано кровью, и он умирал, сжавшись в комок на холодной земле. Бедные мои подушечка с одеяльцем в уютной пещерке квартиры... «Не надо, не ходи, будет ещё хуже, будет ещё страшнее», — предупреждали они. И были правы.       Ни Танюшка, ни Вика, ни Лёха, ни Стас понятия не имели обо всём этом. В блаженном неведении — счастливые. Я им даже завидовала немножко — тоскливой, знобкой, горькой завистью. Если и погибнут от укуса кровососа, до последней секунды не будут знать. Что лучше — зная всё это, вечно дрожать от страха или не подозревать об опасности, но жить спокойно и беспечно? Ещё недавно, чистя зубы, я философски взвешивала «привычную задницу» и «новую задницу, ещё хуже»; теперь прибавились вопросики потяжелее... А вообще вся эта ситуёвина называлась — из огня да в полымя. Причём полымя было такое — врагу не пожелаешь.       — Алёна...       Руки Аиды раздвинули малиновые кусты. Присев рядом, она приподняла моё лицо за подбородок и заглянула в глаза — нежно, сочувственно.       — Что, совсем не спится?       — Мне плохо, Аида, — сдавленно прошептала я, зябко ёжась.       Она вздохнула. В её глазах отразилось понимание и нежное сострадание.       — Знаю, Алёнушка... И мне невыносимо больно переживать это вместе с тобой.       — Так ты всё чувствуешь, что со мной происходит? — Я неловко, смущённо вытерла набрякший неудобной излишней влагой нос, ощутив укол раскаяния — за то, что так отчаянно убиваюсь, а Аида ловит отголоски. Ей своих проблем хватает, а тут ещё я.       — Конечно, — улыбнулась Аида, коснувшись моего носа пальцем. Но очень уж усталой была её улыбка. — Я сверх-эмпат. Мне достаточно взглянуть на тебя, чтобы ощутить все твои переживания, как свои собственные. И твою боль... И твой страх. Ты сейчас — как маленький загнанный зверёк, все твои привычные стереотипы мировосприятия рушатся. Как ты там выразилась? «Новая задница, ещё хуже»? Грубая, но меткая формулировка... Ты уж прости, что так вышло. Я не хотела, правда. Меня будто магнитом к тебе притянуло... И уж только потом я задумалась, что это может быть для тебя опасно.       Я вздрогнула с мистическим холодком по лопаткам.       — Ты... читаешь мысли?       — Иногда, если кто-то думает слишком громко, — улыбнулась Аида. И вздохнула: — Страдает твоя душа, а реагирует тело. Вставай-ка... Надо с этим что-то делать.       Взяв меня за руки, она помогла мне подняться. Рассветный ветерок пробежал холодными пальцами по моим рёбрам, и я опять поёжилась. Аида привлекла меня к себе одной рукой, а другой склонила ветку малины. Сорвав губами ягоду, она протянула её мне. Летняя сладость наполнила мой рот, а следом проникла щекочущая, тёплая нежность, соединяясь в долгий, головокружительно-рассветный прыжок в бесконечное замирание сердца.       На миг прыжок прервался, и я заглянула в гипнотическую изумрудную бездну её глаз. Осторожно попробовала: отпустят ли меня её руки? Нет, не отпускали. Я предвидела это субботним утром, представляя себе их железное кольцо на себе, и даже смотрела Аида так, как мне тогда виделось: с высоты чуть приподнятого подбородка, из-под задумчиво-устало опущенных век. Голубоватые сумерки взгляда, затаённая печаль в изгибе бровей. Мне хотелось разогнать свою боль и страх, как тучи перед парадом Победы на Девятое мая, только чтобы ей было легче — раз уж природа наградила её такой сверх-эмпатией. Я утихомиривала бурю в себе, медленно дыша. Потом тронула пальцами мягкий атлас её тёмных бровей, прогоняя из них грусть.       — Я успокоилась. Взяла себя в руки. Тебе легче?       Уголки её губ приподнялись, в зрачках мерцали тёплые искорки.       — Ты умница.       Я чуть пошевелилась, и её руки тут же чутко отреагировали, обняв крепче. Это было щемяще-трогательно, они будто просили: «Не уходи». Я и не собиралась. Защекотала губами её подбородок, и она приблизила лицо, обдавая теплом малинового дыхания. Её рот приоткрылся тёмной щелью, клыков было не видно, но я ощутила их в поцелуе. Её язык ласково нырнул мне в рот, а я своим опознала эти бугорки-выпуклости — острые, грозные. Не вампир, другое существо, но не менее сильное, способное быть опасным и нести гибель. Сердце ёкнуло, облилось жаром, адреналиновая атака полыхнула по жилам. Руки Аиды сжались вокруг меня крепче, она шепнула:       — Не бойся. Они не причинят тебе вреда. Гибель я несу только врагам. Ты — не враг. Ты — Алёнушка.       Видимо, я опять «громко думала». Плевать, пусть. Важнее — то, что по части поцелуев Аида была великим мастером. Чувственно, шелковисто, мягко, малиново-сладко, проникновенно, головокружительно — эпитеты можно подбирать бесконечно, но все они будут недостаточно точны. Покоряюще, властно, но этой власти хотелось подчиняться до мурашек и самозабвения. Пискнуть и вжаться в неё всем телом... Она чуть расставила ноги для устойчивости: я почти висела на ней. Над головами у нас колыхались ветки высоких малиновых кустов, озарённые первым отсветом рассвета с тихого, безмятежного неба.       Руки Аиды без слов спрашивали: «Ты хочешь? Готова?» Я вздрогнула, замерла пойманной птахой в рассветном ветерке: «Не знаю. Не уверена». «Хорошо, — сказали её руки, терпеливые и нежные. — Иди ко мне. Расслабься, всё хорошо». Поцелуи — снова и снова, хмельные, бездонные. Столько, сколько потребуется до моей полной готовности... А это значило — много, очень много. Но у Аиды было ангельское терпение. Или выдержка охотника. Я, мысленно извиняясь, заглянула ей в глаза: не надоело ли ей это нерешительное однообразие? Не затянулось ли? Её взгляд всё понимал, в нём не было и тени упрёка или нетерпения, только бережность, мягкость, забота. Её губы прильнули к моим с искренним наслаждением: и вовсе не надоело. Очень сладко. Я сдавалась под их жарким натиском, впуская глубже шаловливую ласку. Вот-вот, уже сейчас. Совсем скоро...       Сейчас на Аиде были уже знакомые мне светлые брюки и белый топик, но я вспомнила её в боевой экипировке и почувствовала сладостное напряжение. Нет, она не изнеженная аристократка, какой хочет казаться, она — воин с гибким неуязвимым телом, профессиональная убийца вампиров, пусть и не практиковавшаяся в своём ремесле пятнадцать лет, но не растерявшая навыков. Напряжение становилось сильнее и слаще, пело на высокой звенящей ноте, а мой рот снова и снова наполняла малиновая нежность. Аида уловила мою дрожь с точностью до наносекунды и всё верно истолковала. Её ресницы дрогнули в ответ самописцами, выводя линию взаимного желания, давно поджидавшего меня, улыбка была не на губах — те решительно и властно сжались — а отражалась в глубине глаз. Мои ноги оторвались от земли, я успела только ахнуть, очутившись у неё на руках. В первую долю секунды вспыхнул сладкий испуг: назад пути нет, уже не отпустит. Всё, попалась птаха. Сердце всполошённо заколотилось, но взгляд Аиды в тени ресниц рассветным бархатом тронул его — будто кисточкой пушистой пощекотал. И от чуть приметного ласкового движения её бровей этот сполох поднявшегося на дыбы волнения во мне улёгся, укрощённый. Аида чуть качнула головой с намёком на улыбку, как бы говоря: «Назад не повернёшь, нельзя, не пущу. Ты попалась. Ты моя». Оставалось только смириться и сопеть, уткнувшись носом в её ухо. Аида несколько мгновений постояла со мной на руках, как бы наслаждаясь моим весом в своих объятиях, а потом стала пробираться из малинника — к дому. Обречённость моя была и холодящей, и сладкой. Я сжалась в комочек, пряча лицо от малиновых веток, а перед Аидой они будто сами расступались, давая дорогу.       У меня вырвался всхлип — сама не знаю, какого свойства. Ясно было, что крепость пала — всё, капитуляция безоговорочна, но что-то во мне то ли ещё бунтовало, то ли просто билось в бессильно-сладкой истерике. Это было обоюдоострое чувство: и бешеная дрожь нервов, и невыносимое упоение этой дрожью. Обе стороны, оба лезвия — как бритвы, но Аида не боялась. Она и не такое укрощала, наверно. Пронзила меня рентгеновским взглядом, приказала:       — А ну-ка, тихо... Поцелуй меня. И не отрывайся, пока не разрешу. — Прозвучало это и сурово, и нежно — на самых бархатно-низких октавах её голоса. Суровость была в твёрдом, низком звуке, нежность — в теплоте дыхания, щекочущей моё ухо.       Вот так, в поцелуе взасос, мы и попали в дом: она — быстрыми, уверенными шагами, я — на её руках. Все мои обречённые попискивания и маленькие сладостные истерики утонули в этом засосе, Аида не отпускала моих губ, а мои руки судорожно обнимали её.       Ладони Аиды скользили по моей нагой коже — лопатки, поясница, ещё ниже. Чуть сжали шутливо-ласково, по-хозяйски — сразу обе половинки. Больше на мне ничего не было, я вышагнула из трусиков босыми ногами, а она ещё оставалась в одежде, как бы утверждая нежную власть надо мной. В этой власти не ощущалось ничего подавляющего или унизительного, только чуть покровительственная улыбка и забота. Иначе и быть не могло: мой опыт — чуть менее, чем нулевой, она — мастер. Я взирала на неё пока снизу вверх, как ученик на гуру.       Но оставалось ещё одно препятствие.       — Погоди, — пробормотала я, придерживая ласкающие руки Аиды.       — Что такое? — Аида оплела мою талию объятиями, нежно заглядывая в глаза.       Я рассказала о своих опасениях насчёт Андрея и ВИЧ.       — В тот раз анализы были чистые, но это может ещё ни о чём не говорить, — содрогаясь от стыда, пролепетала я. — Я читала, что есть так называемый «период окна», и надо сдавать анализы повторно через три и через шесть месяцев. Вообще я думаю, что это маловероятно, Андрей о себе всегда заботился, но... чёрт его знает.       Аида слушала без удивления, не сводя с меня внимательно-ласкового взгляда. Когда я закончила, она прильнула губами к моим.       — Я очень ценю твою честность и заботу, солнышко. Но вампирам и полукровкам повезло: они полностью нечувствительны к ВИЧ. У людей тоже бывает в редких случаях природная устойчивость в результате генной мутации. Моё чутьё согласно с твоей интуицией — вероятность твоего заражения крайне мала, но для успокоения, конечно, сдай анализ ещё раз. А сейчас... На чём мы остановились, м-м?       Нелепые слёзы хлынули по щекам, и Аида нежно осушала их поцелуями, успокаивая меня и прогоняя мою стыдливую дрожь. Больше никаких преград не осталось, одевали нас только тёплые струи воды. Капельки покрывали плечи Аиды, висели на её бровях и ресницах, скатывались по щекам, как слёзы, но она не плакала, а улыбалась. На её бедре розовел свежий шрам — всё, что осталось от раны отравленным ножом. Я дотронулась до него, а пальцы Аиды перебирали и массировали мои шейные позвонки. Её грудь мягко прижалась к моей, а мою шею защекотали клыки... Я вздрогнула, но Аида не кусала меня по-настоящему, а только играла. Игры уже начались и внизу — исследующие, примеривающиеся.       — Аида... У меня такое... — начала я.       — В первый раз, знаю, — договорила она. — Тебе понравится.       — Откуда ты знаешь? А вдруг...       Она заглушила мои слова губами.       — Тебе не может не понравиться. Это было ясно уже в первую нашу встречу.       Да уж... Никогда не забуду, как я позволила себя раздеть и пощупать через минуту после знакомства — под предлогом осмотра. Что ж, Аида... Профессионал во всём, что тут скажешь. Но с ней меня не покидало чувство надёжности и уверенности: это серьёзно. Это тепло во взгляде не могло обманывать, эта задумчивая нежность не была поддельной. Ненастоящими были только лёгкие укусы в шею — они щекотали нервы и возбуждали.       На моём теле не осталось ни одного квадратного сантиметра, не тронутого Аидой. Оно было изучено ею этим утром, и каждый уголок получил название. Исследование местности она проводила, как опытный следопыт, изведавший немало дальних стран. К самым потаённым местечкам она нашла подход и открыла мне многое, о чём я даже не подозревала. От неё я узнала, что тело — это музыкальный инструмент, на котором можно играть по-разному. До сих пор на мне исполнялись простые песенки, а Аида сыграла целый концерт, задействовав все октавы и виртуозно беря каскады головокружительных аккордов. Она была искусным музыкантом с ловкими пальцами, знавшими своё дело.       — Позволь мне помочь тебе, милая. Я уберу боль.       Раздвинув мне колени, она легла сверху. Из её рук струилось тепло, разогревая мои ключицы и грудину, и боль действительно таяла. Горячее дыхание щекотало мою кожу, скользя всё ниже; когда Аида дохнула мне в пупок, меня будто пронзила тёплая стрела, но не больно, а сладко. А потом она спустилась ещё ниже: сначала дышала, вызывая у меня тучи мурашек по телу, а затем начала ласкать языком, вытворяя там такое, что мне хотелось выть от наслаждения. Несколько раз она подводила меня к высшей точке, но давала ощущениям чуть схлынуть и начинала всё с начала. Она точно знала, как обращаться с моим телом, и ей не нужны были схемы и подсказки, какие места у меня чувствительные, какие — не очень, а какие — просто «красная кнопка», при нажатии на которую начиналась феерия блаженства и фейерверк с фанфарами.       В какой-то миг мне подумалось: а как же она сама? Аида делала всё, чтобы доставить мне бешеное удовольствие, забывая о себе, и это было не совсем справедливо.       — Не беспокойся, — прошептала она. — Я говорила тебе, что я сверх-эмпат? Всё, что чувствуешь ты, ощущаю и я — так же ярко и сильно, как если бы это были мои собственные ощущения. Поэтому не переживай: мне хорошо так же, как и тебе.       — Наверно, это здорово, — проговорила я. — Чувствовать такое единение...       — Да, это прекрасно. Поэтому в моих же интересах делать так, чтобы ты радовалась, а не плакала.       В постели Аида была неутомима и изобретательна, и если Андрея хватало только на один раз, максимум — на два за ночь, то с ней я достигала вершины блаженства снова и снова. Сидя на мне верхом, она щекотала меня волосами: когда по моей груди и лицу проходилась их мягкая шелковистая метёлка, сердце весело ухало в бездну восторга. Один раз я, к своему жгучему стыду, неловко придавила пару её прядей локтем к постели — довольно чувствительно: у Аиды вырвалось короткое шипение. На миг открылись в оскале её клыки, и я, сама не понимая как, оказалась на другом конце кровати. Рёбра изнутри будто снежная буря лизнула.       — Ой, Аида, прости... — Я вся съёжилась в комочек.       Оскал исчез, клыки спрятались, Аида из шипящей кошки превратилась в нежно мурлычущую. Протянула ко мне руки:       — Эй... Ты чего, солнышко? Куда ты убежала? Ничего страшного не случилось, иди сюда. — Она поняла, что меня напугало, и старалась даже не улыбаться. — Ну-ну, всё. Всё нормально, иди ко мне скорее.       Я робко подползла, и она тут же сгребла меня в объятия, прижала к себе, целуя то в висок, то в скулу, под глазом.       — Я больше не буду, Аида, прости, — пискнула я.       — Ну всё, всё, мой хороший, — щекотала и грела она дыханием-шёпотом мою щёку, чмокала в бровь. — Забудь.       — Я нечаянно, Аида... — Зажмурившись, я всё-таки осмелилась осторожно прижаться к ней.       Она, обрадованная этим, обняла ещё крепче.       — Знаю, маленький. — Тихий, бережный чмок в нос.       — Я очень больно тебе сделала? — виновато поёжилась я.       — Да пустяки, Алёнушка, — ласково сказала она. — Мне и не такую боль терпеть доводилось. Ну чего ты? Расслабься уже. Всё хорошо, всё нормально. — И ещё два лёгоньких, шутливых и щекотных чмока в носогубные складки.       Я долго не могла успокоиться и оттаять после этого небольшого происшествия, и Аида умело и виртуозно ублажала меня поцелуями. Она посасывала, покусывала и мучила мои вспухшие губы, подолгу забавлялась с ними, а потом с захватывающей дух неожиданностью приникала к моему рту взасос, пробиралась глубоко внутрь и устраивала там нежную борьбу. Чередование «поверхностной» и «глубокой» игры доводило меня до исступления — учитывая, что руки Аиды в это время тоже не бездействовали.       Во время короткой передышки, свернувшись в её объятиях и заворожённо пропуская между пальцами текучие пряди её волос, я призналась:       — А тогда, на озере... Ну, с ребятами... Я лежала на песке в какой-то полудрёме, и мне чудилось, будто меня щекочут волосы, очень похожие на твои. И как будто кто-то ласкает. И целует. Я тогда немножко испугалась таких фантазий, а вот сейчас... они сбылись. Невероятно.       Аида приподнялась на локте, и изумрудная гипнотическая зелень её глаз окутала меня вязкой пристальностью. Меня будто сдавило со всех сторон бархатными подушками: вроде мягко, а не выберешься.       — Хм... Это интересно, — проговорила она. — Это очень, очень интересно.       — Что? — смутилась я, не в силах выбраться из плена невидимых подушек.       Палец Аиды скользил по моим губам, она задумчиво прищурилась.       — Ты почувствовала это. Я думала о тебе, касалась тебя мысленно. Это были не твои фантазии, ты ощутила то, что мне хотелось сделать с тобой.       — В смысле? — Я вжалась в постель, ощутив холодок внезапной слабости. — Ты как-то... телепатически вложила мне свои мысли в голову?       — Не во мне дело. А в том, что если сам приёмник... — Аида дотронулась пальцем до моего виска, — не умеет принимать, никакие сигналы он и не получит. Значит, он умеет. Вот это-то и любопытно. — Почувствовав, что я от неё отодвинулась, она сгребла меня, прижала к себе. — Ну, чего ты опять сжалась-то вся, Алёнушка? Поверь, ничего плохого мне не хотелось тебе сделать... Только всё самое прекрасное и нежное.       Нежность я тут же ощутила губами: Аида нависла надо мной, окутывая щекочущим шёлком волос и влажным жаром поцелуя. Оторвавшись на миг, она шепнула:       — Ты очень интересная девочка, Алёнка. Я ещё не до конца сумела тебя распробовать, не всё поняла в тебе, но очень хочу. Я чувствую: в тебе кроется и ключ к пониманию меня самой.       — Я ощущаю то же самое, — выдохнула я.       Мой выдох утонул в новой глубокой нежности, которой Аида наполнила меня. Я осмелилась немного отодвинуть её волосы, щекотавшие мне лицо, и она сама их откинула, не отрывая губ от моих. И опять перерыв на мгновение и шёпот с пристальными искорками в зрачках:       — Когда я целую тебя, мне почему-то кажется, что я дома... Не здесь, а где-то в далёком доме, который я уже забыла и потеряла. Я как будто когда-то давно не насытилась тобой, потеряла тебя... А сейчас навёрстываю, утоляя голод. Целовать тебя — самое правильное и нужное.       В её словах чудилось эхо тоски и звенела струнка горечи, будоражившие во мне щемящий отклик. Даже глаза защипало предвестниками слёз, и я, содрогнувшись, прильнула, вжалась в неё, а она стиснула меня в объятиях — и стальных, и ласковых одновременно.       — Кто же ты такая, золотце моё? Почему мне с тобой и сладко, и больно? — шептала она хрипловато, щекоча мою шею теплом губ. — И почему не хочется тебя отпускать?       Она оплела меня руками и ногами, прижалась щекой к щеке. Так мы и лежали, слушая дыхание друг друга. Я осмелилась пощекотать губами её сомкнутые ресницы, и она на эту робкую ласку отреагировала бурно — содрогнулась с глубоким и сильным, судорожным вздохом, будто от ожога. Я тоже вздрогнула и отпрянула, но она удержала меня: ладонь легла мне на затылок, властно пригнула, вернула в поцелуй.       А между тем в животе у меня давно жгло и бурчало. Я глянула на часы: перевалило за полдень.       — Может, прервём наш марафон? А то я уже что-то есть хочу.       Аида бархатисто засмеялась, по-кошачьи зевнула, потянулась и села.       — А я бы век не отрывалась от тебя, Алёнушка... Ну ладно. Если ты проголодалась — так и быть, обеденный перерыв.       Не обременяя себя одеванием, она направилась на кухню, а я всё-таки накинула халат. Открыв холодильник, Аида потёрла подбородок.       — Так, что тут у нас? Сейчас сообразим...       Домработницей было закуплено достаточно продуктов, но все приготовленные ею блюда мы съели вчера. Теперь нужно было «соображать» обед самим, что Аида не любила и не слишком умела делать. Пришлось за дело браться мне: я испекла блинчики с икрой. Но спокойно стоять у плиты Аида мне не давала, то и дело прижимаясь сзади, целуя и щекоча, а потому некоторые блинчики чуть подгорели, а пара штук порвалась. Впрочем, вкуса их это не испортило. Аида, как истинная кошка, любила рыбку, а в холодильнике обнаружился аппетитный большой кусок филе сёмги. Вопросительно глядя на меня и показывая на него пальцем, Аида мурлыкнула:       — Может, это? Мрр?       Я со смехом почесала её за ушком, а она прищурилась и заурчала. Филе я запекла в духовке со сметаной и базиликом, получилось очень вкусно. Наевшись, Аида свернулась на постели, а я устроилась рядом, и мы просто лежали, ловя кайф от сытости, тепла и близости друг друга. Умилённая зрелищем зевающей Аиды, я уже не вздрагивала при виде внушительных клыков.       — О-о-о-хо-хо... — протянула она, разевая белозубую кошачью пасть, а я засмеялась.       Пасть захлопнулась, клыки спрятались, на меня смотрели две изумрудные щёлочки глаз, ласково мерцающие в блаженной улыбке. Мурчанию она умела подражать виртуозно, точно так же забавно и мило жмурилась, когда её почёсывали.       — Ах ты, киса моя... — И я запустила пальцы в лёгкий шёлк волос Аиды.       — Мур, — сказала она и потёрлась щекой о мою ладонь.       Я совсем размякла, ушли малейшие отголоски того испуга. Аида умела успокоить, очаровать; я ощущала уют и нежность, разомлела и расслабилась. Утомительная и бессонная ночь начала брать своё.       На сей раз обошлось без яблочных снов. Вымотанная до предела вчерашним потрясением, ночными приключениями и нереально долгим, ярким и необычным сексом, я просто отключилась.                     Разбудил меня стук дождя. В приоткрытое окно веяло особой, тревожной свежестью, какая бывает во время грозы; Аиды не было рядом, в спальне царил сумрак, и моя грудь стеснилась от горечи. Хотелось побежать, найти Аиду и прижаться к ней. Её кошачья нежность поселилась у меня под сердцем пушистым комочком, ласковым и неотступным. Вчерашний день, сегодняшнее утро и обед вспоминались с тоской: казалось, это была последняя идиллия, больше такого праздника не будет, а впереди надвигается что-то тёмное и безрадостное.       Я приняла душ, оделась и пошла на поиски Аиды. Нигде в доме я её не обнаружила и, озадаченно стоя на первом этаже посреди гостиной, позвала:       — Аида! Ты где?       Её голос откликнулся глуховато — откуда-то снизу:       — Здесь, Алёнушка! Спускайся в подвал.       Открытую дверь в подвал я нашла без труда. Она была очень мощная и тяжёлая, металлическая, с сейфовым замком. Вниз вела довольно крутая лестница с деревянными ступеньками; спустившись и оглядевшись, я решила, что попала на оружейный склад. Чего тут только не было! Автоматы, обрезы, пистолеты каких-то необычных конструкций, винтовки, а также разнообразное холодное оружие: кинжалы, бумеранги, сюрикэны, даже мечи и весьма экзотического вида вращающиеся метательные ножи — по сути, составленные из нескольких лезвий сюрикэны. Были и ещё какие-то приспособления, названий которых я не знала. Нашёлся даже арбалет. Всё это холодно и угрожающе поблёскивало в неярком подвальном освещении. Длинные трубчатые лампы гудели на потолке, и в их холодном свете атласно поблёскивали собранные на затылке в конский хвост волосы Аиды. Сильная, красивая спина проступала под майкой-борцовкой шелковистым корсетом мускулов и упругой, гладкой кожей. Эту спину хотелось ласкать ладонью, но я не решилась...       Аида, во вчерашних военных брюках и ботинках, с трубкой в зубах, занималась чисткой автомата, лежавшего на столе в разобранном виде. Холодное и тяжёлое чувство во мне усилилось: если Аида готовится к войне, на это есть веские причины...       — Ну, как ты? — спросила она через плечо, не отвлекаясь от чистки оружия и не выпуская дымящей трубки из зубов. — Выспалась?       — Как у тебя тут всё... гм, серьёзно, — проговорила я, обводя уважительным взглядом подвал.       — Да, арсенальчик основательный, — усмехнулась Аида. — И стоит всё это немалых денег, особенно дороги боеприпасы: в них входит серебро в разных видах. Холодное оружие тоже имеет в составе своего покрытия серебро — особо прочный и не темнеющий сплав. Разрывные мини-снаряды и пули с серебряным порошком, летающие шприц-ампулы с «серебряной водой», серебряные иглы... Особо изящное оружие — серебряная нить.       Я присела на скамеечку, подавленная. Никогда не любила оружие, а тут его столько!..       — Значит, война?       — Я бы не хотела такого развития событий, — призналась Аида, глубоко затягиваясь и выпуская дым, щурясь сквозь его сизую пелену. — Но подготовиться не мешает. Я решила для начала пообщаться на эту тему с лордом Эльенном.       — А кто это? — осторожно поинтересовалась я.       Глаза Аиды колюче блеснули.       — Лорд Эльезе́р Эльенн — один из старейших и сильнейших вампиров... И по совместительству — мой отец.       Повисла тишина. Я заворожённо наблюдала за руками Аиды, которые быстрыми и точными, мастерскими движениями собирали автомат. Ещё этим утром они виртуозно ласкали меня, пробуждая к жизни, а сейчас в них было средство для уничтожения этой самой жизни...       — Лорд Эльенн — противник агрессии и главный миротворец в вампирских кругах, — проговорила Аида. — Он также противник убийства людей и сторонник перехода вампиров на питание донорской кровью — без насилия.       — Значит, ты едешь к этому лорду? — В моей груди разливалась невыносимая горечь в предчувствии разлуки.       Аида посмотрела на меня особым тёплым взглядом, от которого моё сердце неизменно сжималось.       — Не я еду, Алёнушка, а мы с тобой. Одну тебя оставить я не могу: боюсь, каша заварилась серьёзная. Вампиры уже знают о гибели своих сородичей. Их смерти отпечатались в сумраке, и эти отпечатки можно прочесть. Убила кровососов я, но и ты можешь попасть под замес. Я не могу этого допустить.       Сумрак... С каждым повторением этого слова он становился всё реальнее, превращаясь в некую разумную сущность, обладающую своей волей, чувствами и логикой. Мне стало жутко и холодно. Тёплые, пахнущие табаком губы Аиды прильнули к моим.       — Я с тобой.       Я обвила руками её шею и зажмурилась, раскрываясь навстречу поцелую. Руки Аиды в трикотажных перчатках обхватили меня, приподняли и поставили на скамеечку. Тихонько поцеловав меня в грудь, Аида сказала:       — Я связалась с лордом Эльенном по ментальному каналу... Он живёт в Европе. Нам нужно только добраться до границы, а там нас встретят и доставят к нему.       — А как же моя работа? — нахмурилась я. — Надолго всё это затянется?       — Не знаю, Алён. — Аида чмокнула меня в нос. — Боюсь, тебе придётся взять отпуск за свой счёт, а если не отпустят, то уволиться. Ситуация серьёзная. Не хочу тебя понапрасну пугать, но вопрос стоит о твоей жизни. Другую работу найти всегда можно, а другую жизнь — вряд ли.       — Но если вы такие телепаты, почему бы тебе не поговорить с ним мысленно, на расстоянии? — высказала я идею. — Так быстрее, проще и безопаснее.       Аида покачала головой.       — Нет, здесь нужна личная встреча... Кроме того, среди вампиров есть специалисты по перехвату чужих ментальных сигналов.       — Сколько у меня времени, чтобы всё уладить? — обречённо спросила я.       Аида задумалась, между её бровей пролегла морщинка.       — Вообще-то, я планировала выехать этим же вечером, но сегодня воскресенье... Думаю, можно отложить это и до завтра, при условии, что ты до полудня решишь вопрос с работой.       Я чувствовала, с какими колебаниями и неохотой она даёт мне это время. Наверно, счёт шёл на часы... Под ложечкой засосало от тревоги, тяжкое чувство надвигающегося мрака давило на грудь всё сильнее.       — А анализы? — вспомнила я. — Хоть вероятность и маленькая, но я не успокоюсь, пока не получу подтверждение, что всё чисто!       — Мой отец давно занимается вопросами медицины, у него есть своя лаборатория, — успокоила меня Аида. — Как только мы приедем, сразу же сдашь кровь и получишь результат. Всё будет хорошо.       Я выдохнула, зажмурилась и уткнулась лбом в её плечо.       — Я доверяюсь тебе, — прошептала я. — Я еду за тобой в никуда, и где я окажусь в итоге — не знаю... Обещай, что ты не бросишь, не подведёшь меня.       Аида подняла моё лицо за подбородок и прильнула к губам в долгом и крепком поцелуе.       — Я в ответе за тебя, — сказала она серьёзно. — С самого первого мига, когда ты переступила порог моего дома — ты под моей защитой. И поверь, бремя этой ответственности мне только в радость.       — Не знаю, почему я так верю тебе, — вздохнула я, раскрывая губы навстречу очередному поцелую, который получился ещё дольше и проникновеннее предыдущего. — Всё так стремительно произошло... Наша встреча, рассвет у озера, букет полевых цветов, полоскание для горла... Кажется, будто вечность прошла... Ну, или как минимум лет шестьсот. До сих пор не верится, что всё это — наяву.       Ответ Аиды был не в словах — в крепких объятиях, в мерном, успокаивающем дыхании рядом с моим ухом. Лет шестьсот? Кто их считал, эти годы, кто датировал это чувство, которое лишившим меня покоя ночным странником ворвалось в мою жизнь и перевернуло её, разделив на «до» и «после»?       — Да, пожалуй, лучше завтра выехать, — сказала Аида. — Забыла совсем, что мне подстричься надо.       — Это ещё зачем?! — нахмурилась я. В животе ёкнул холодок огорчения и протеста. — Не вздумай... Мне нравятся твои волосы. Очень красивые... И в постели ты ими так... — Не договорив, я покраснела. — Прости ещё раз за тот... За мою дурацкую неловкость.       Аида ласково ущипнула меня за нос.       — Вот как раз чтобы таких конфузов не происходило, и чтобы моя Алёнушка не пугалась и не расстраивалась. — И, изображая пальцами ножницы, она шутливо «пощёлкала» ими около корней волос, собранных в конский хвост. — Или лучше так... — Рука Аиды, держа невидимую машинку, скользнула над головой, как в фильме «Солдат Джейн».       — Да ты что! Из-за меня? — ужаснулась я, не поверив своим ушам. — Я просто буду осторожнее, вот и всё! Не надо, Аида, пожалуйста!       В своём неподдельном ужасе я не заметила, что глаза Аиды искрились смехом.       — Моё ж ты золотце... Да шучу я, конечно. — Аида легонько и нежно потискала меня, как мягкую игрушку. — Ты тут ни при чём совсем. Длинные волосы я отрастила, когда простилась со стезёй охотника и стала вести размеренную, оседлую и респектабельную жизнь. За ними нужен уход, а это — время. Теперь, похоже, размеренной жизни пришёл конец, а значит, и времени с ними возиться тоже не будет. Я не говорила тебе, что они растут у меня неимоверно быстро? Через полгода снова будут такие же. Если бы я их не подрезала, давно бы таскала за собой трёхметровую косу... Да не расстраивайся ты так из-за пустяков. Потом, если захочешь, снова отпущу, а пока вся эта катавасия — шевелюру долой. С короткими удобнее.       — Полгода?! — не поверила я. — Вообще-то, чтобы снова такие отрастить, и нескольких лет не хватит.       — А у меня вот такая аномалия, — развела руками Аида. — То ли дар, а то ли наказание Божье. Растут быстрее травы. В месяц сантиметров пятнадцать убираю.       — Пятнадцать?! Ничего себе... — Я пропустила меж пальцев тёмно-каштановый шёлк её прядей. — Но всё равно жалко. Мне понравилось, как ты ими... ммм... — Дальнейшие мои слова были проглочены ненасытными губами Аиды.       Через пару минут, когда мне был милостиво возвращён мой рот для исполнения им речевой функции, я с надеждой и мольбой подняла брови домиком:       — А может, всё-таки не надо?       — Надо, — ласково, но твёрдо и серьёзно кивнула Аида. — Это уже вопрос решённый.