У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Письмо из прошлого и причина чистоты. Признание и польза чтения Эдгара По. Стоящий Медведь и сумрачные леса. Костёр на поляне и последняя жертва. Чистая память.              Передо мной стояла сумка с Алёнкиными вещами. Мне просто хотелось держать их в руках: если в её пальцах тепла не осталось, то здесь, казалось, оно ещё сохранилось. И запах. У каждой вещи была своя история, своя аура, даже оттенок запаха — и тот свой. А это что? Какой-то листок бумаги, старый, пожелтевший от времени. Адресован мне. Исписан чернилами, причём рукой, явно не привычной к таким старинным канцелярским принадлежностям: в эпоху шариковых и гелевых ручек это совсем не удивительно. «Многоуважаемый и досточтимый граф! Вас нижайше приветствует Тьерри, бывший разбойник. Собственно, разбойником я стал не совсем по своей воле...»       Написано по-русски, но каким-то странным, церемонным, не похожим на Алёнку стилем, местами — с переходами на французский, но не современный, а века этак... где-то между четырнадцатым и пятнадцатым. Куча клякс, некоторые буквы не разобрать.       «Засим низко кланяюсь, и да будет Всевышний милостив к Вашей светлости...»       Так вот она, причина такой чистоты... В этом монастырском саду среди яблонь в бедном сером рубище ходило покаяние, оно же выводило и эти строки — не поднимая головы и глаз, ссутулив плечи. Какое отношение к этому имел отец? Как бы то ни было, это для меня уже не имело значения, равно как и Алёнкино прошлое — такое запредельно давнее, что не грех и забыть. Горькая Аннетта... Исчезнувший сорт яблок. Нелюбовь к яблочному соку. Если бы я могла, я бы вырвала эту страницу из её памяти и разорвала в клочья.       Господи, бедная моя, она решила, что я её ненавижу... Она просто не выдержала свалившихся на неё воспоминаний. Боль, растерянность, отчаяние, тоска, одиночество и тёмное чудовище памяти. Она осталась один на один со всем этим, а меня не было рядом.       — Кхм...       И два аккуратных, вкрадчивых стука. Это князь Огнев стоял в дверном проёме. Дверь я закрыть забыла, и он постучал в косяк.       — Простите, мадемуазель Аида... У вас открыто, и я...       — Чего вам? — спросила я суховато, но не грубо: в конце концов, именно благодаря ему Алёнка не задохнулась в могиле.       Взгляд Огнева был направлен на письмо в моих руках. Осторожно показав на него пальцем, он проговорил:       — А я, собственно, насчёт вот этого письмеца. Непростое оно, ох, непростое! Вы смогли его прочесть?       Я нахмурилась, озадаченно пробежалась взглядом по строчкам ещё раз, ища в них подвох. А князь, улыбаясь, сказал:       — Его текст скрыт от посторонних глаз сумраком, прочесть его может только адресат, то есть — вы. Эрика, когда обнаружилось летаргическое состояние мадемуазель Алёны, хотела его прочитать, дабы понять, что произошло... Я, конечно, ей всячески препятствовал... Делал всё, что в моих силах, дабы сохранить неприкосновенность личной переписки. Эрика, поступив со мной весьма непочтительно и коварно, — Огнев поморщился, словно бы от боли где-то в весьма чувствительном месте, — всё-таки завладела письмом, и тут выяснилось, что нам его текст не виден. Мы видим только чистый лист. Я Эрике говорил и вам повторю: с сумраком может взаимодействовать только тот, в ком он есть. Советую вам обратить на это внимание, любезная Аида.       Я всегда подозревала, что ты не так проста, как хочешь казаться, Алёнка... Письмо-невидимка — приём средней степени сложности, и если бы его писал вампир, в этом не было бы ничего особенно удивительного. Но его писала ты. И никто тебя этому не учил.       — А ещё... — Немного приблизившись, Огнев нагнулся и провел в воздухе над письмом пальцем, как бы рисуя символ бесконечности. — Ещё здесь я нашёл признаки сделки с сумраком. Печать сумрака имеется. О предмете сделки мы можем только гадать, но я полагаю, ваши догадки, мадемуазель Аида, могут быть наиболее близкими к истине. Вам лучше знать. Вот это, собственно, я и хотел вам сообщить. Быть может, это окажется вам полезным.       Я-то думала, что ты просто не выдержала свалившихся на тебя воспоминаний... Что ты сделала это от горького, безысходного отчаяния, думая, что это и есть «то, что нельзя простить». То, из-за чего ты просила меня убить тебя быстро и безболезненно. Но всё оказалось не так-то просто. Я кивнула и вслух сказала только:       — Спасибо за информацию, князь. И за то, что не дали её закопать. От вас есть кое-какая польза, следует признать.       — Рад был помочь в меру своих сил. — И Огнев поклонился и удалился.       А я, оставшись в одиночестве в Алёнкиной спальне, всматривалась в письмо, пыталась к нему прислушаться иными органами чувств — кроме физических. Печать сумрака... Да, эта характерная, холодная до мурашек вибрация, как лёгкое содрогание воздуха, исходила от листка. Её ни с чем не спутаешь, если хоть раз соприкасался с сумраком. Зачем же ты это сделала, Алёнка?       — Аида...       Теперь на пороге комнаты стояла Эрика. Вид у неё был подозрительно виноватый: грустное лицо, опущенные глазки, поникшие плечи — будто она тоже несла какой-то груз. Взглянув на сумку с вещами, она вздохнула.       — Аида... Это моя вина. Это из-за меня, — чуть слышно проговорила она, садясь на кровать рядом со мной.       Я непонимающе нахмурилась.       — Ты о чём?       Опять вздох. Теребя пальцами подол платья, она сказала:       — Это с ней случилось после моего укуса. Я... Я выманила её из замка на прогулку и там укусила. Аида, я... Для меня невыносимо видеть, как ты её целуешь, как с нежностью смотришь на неё... Я чувствую, что неумолимо теряю тебя.       Зарыв лицо в ладошки, она тихо завсхлипывала, вздрагивая плечами. А я подумала: так вот что послужило толчком к открытию памяти — укус! Для прорыва барьера нужен был какой-то сильный стресс, критическое состояние организма, болезнь, травма... ну, или укус.       — Можешь меня ненавидеть, — плакала Эрика. — Да, я желала ей смерти... Это просто было невыносимо. Я уже потеряла тебя, я знаю.       Я вздохнула, обнимая её за плечи и целуя в висок.       — Глупая ты... Моя бедная глупая красавица. Что бы ты ни натворила, я не могу тебя ненавидеть.       Она, потешно шмыгая покрасневшим носиком, подняла на меня заплаканные глаза.       — Почему?       — Потому что я тебя люблю, дурочка. — Я тихонько прильнула губами к её по детски пухлому ротику — не страстно, а скорее с усталой нежностью.       Эрика, уткнувшись в моё плечо, разревелась с новой силой, а я уже в который раз пожалела, что родилась эмпатом. Тут своя-то боль с ума сводила, и вот теперь вдобавок — её чувства, как сумасшедший горький ураган, накрывали с головой. Она так и не оправилась после выхода наружу правды о нашем кровном родстве, не смирилась и все эти годы тосковала по нашим прежним отношениям.       — Глупенькая ты, глупенькая, — сказала я со вздохом. — Пойми ты, что моя любовь к тебе не пропала никуда и даже не уменьшилась ни на йоту. Ты по-прежнему — моя красавица. Это и есть самое главное — то, что чувствуешь вот тут. — Я показала себе на сердце. — Нет ничего дороже этого. А остальное... Ты уж прости, малыш, только спать со своей сестрёнкой я не могу. Ничего не поделаешь.       Горько всхлипнув, она выбежала из комнаты. Я выглянула в коридор и позвала вслед:       — Эрика! — но только замковое эхо холодным каменным отзвуком удвоило мой возглас.       Князя Огнева я нашла рядом с Алёнкой. Он уже срезал в саду охапку свежих роз, влажных от росы и бледно-розовых, и заменял ими измятые. Заметив меня, он с виноватой улыбкой сказал:       — Эрика называет это романтическим вздором. Ну, что поделаешь... Я всегда был романтиком. Я считаю, что прелестная мадемуазель Алёна заслуживает самых лучших на свете цветов. Жаль только, она их не видит.       — Алёнка заслуживает всего самого прекрасного, что есть на свете, — сказала я. И добавила с усмешкой: — Да, читать Эдгара По и правда бывает полезно. А сейчас не могли бы вы оставить нас наедине?       — Да, да, само собой разумеется, — ответил он с поклоном.       Остаток ночи я провела с Алёнкой, пытаясь отогреть своим дыханием её пальцы. Я почему-то верила, что она меня слышит, и рассказывала ей свою историю. Свечи потрескивали и оплывали, умирающие розы издавали прощальный аромат, а я заново проживала свою жизнь с самого начала. В помещении со съестными припасами в холодильнике нашлось превосходное шампанское — весьма недешёвое. Не знаю, почему мой выбор пал именно на него — ведь там стоял и вермут, и коньяк, и вино, и пиво, и водка. Я бы, если честно, дерябнула последней, но комочек света около моего сердца как будто двинул мою руку к игристому напитку. Я обомлела...       «Алёнушка?!» — окликнула я сгусток.       Он по-прежнему загадочно молчал, но совершенно точно был жив. Не такой подвижный, как раньше, но и не холодная безучастная звезда. Он — как человек в коме.       Я ещё раз скользнула рукой вдоль всего ассортимента, чтобы убедиться: да, Алёнка хотела бы шампанского. Что-то ёкало во мне напротив него.       — Да, Алёнушка, — сказала я. — Отличный выбор. Всё, как ты хочешь, милая. Пусть будет так.       У него был чудесный тонкий аромат, благородный и проникновенно-щемящий. Полусухое. Девочки любят, да. Я пила, но хмель меня не брал, лишь тепло разливалось внутри, а ум оставался ясным. Никакой тяжести и искажения восприятия: весь хмельной дурман как будто задерживался каким-то фильтром, оставляя только приятный, щекочущий, ласковый огонь и мягкую расслабленность. Я надеялась, что ощущения передаются Алёнкиной частичке — то, чего она просит. К потолку зала с гробом поднимался дым от моей трубки, а я пила и рассказывала свою историю. Вполголоса, хрипловато, иногда замолкая, чтобы снова наполнить бокал.       Когда в витражные окна зала заглянули первые рассветные лучи, я поднялась. Я была совершенно трезвой. Сожалела я только о том, что прокурила Алёнку насквозь — у неё волосы пахли дымом. Оставлять её здесь было небезопасно, учитывая малое количество охраны, и я решила отвезти её на нашу румынскую охотничью базу. Времени, конечно, прошло много, но я надеялась, что она ещё действует.       На внутреннем замковом дворе я ещё вчера приметила отличный внедорожник, похожий на мой — даже марка совпадала, хотя модель была другая. Переложив в него своё оружие и добавив кое-что из здешнего арсенала, я закутала Алёнку в одеяло и уложила на раздвинутое в качестве спального места заднее сиденье, зафиксировав положение тела подушками — чтобы, если машину тряхнёт, она не скатилась и не ударилась.       Меня то и дело тянуло обернуться к ней. Какая-то иррациональная, безумная надежда: а вдруг откроет глаза? Вдруг проснётся, улыбнётся и скажет: «Аида, поехали уже домой, мне всё это изрядно поднадоело». Я даже заорать от счастья не смогу: горло стиснется от солёного кома. Съеду к обочине, сгребу её в объятия и буду долго тискать, терзать поцелуями, зарываться пальцами в волосы... Вжать её в себя, окутать собой и окунаться в ласковое тепло её глаз, слушать её дыхание и смех, серебристо-бубенчатый, мягкий, по-девичьи нежный. Её, неповторимый, русоволосый, Алёнкин. Буду щекотать её ушко носом и скажу: «Неплохо ты вздремнула, принцесса. И даже горошины не почувствовала». А она с игривой, как пузырьки шампанского, лаской ответит: «Мне снилась ты, Аида».       Я не удержалась — обернулась. Веки сомкнуты; ротик, в который я бессчётное число раз ныряла поцелуями, безмолвно сжат. Бледная, далёкая, как звезда — спящая красавица. В глазах защипало. Растравила только себе душу этими фантазиями, и сердце ныло, будто с него кожу содрали и полили концентрированным, выпаренным рассолом слёз. Пришлось и впрямь притормозить у обочины и, уткнувшись лбом в верхнюю часть руля, ждать, когда во мне всё это отполыхает, отплачет, откричит. Нужно ехать, везти её — сосредоточься, соберись, Аида! Не время раскисать. Конечно, сама она глаза не откроет, её нужно будить. И платить за её пробуждение. Сумрак ничего не отдаёт просто так.       Я подняла лицо со сжатыми губами и завела двигатель.       Вокруг нас раскинулось поле дикой лаванды — бескрайнее сиреневое море. Оно надрывало мне душу своей свободной, яркой красотой — простой, ясной, дерзкой, чистой, обращённой к небу с праведным, девственным покоем. Хотелось лечь среди него и наполнить свои мысли этой праведностью и мудростью — нерушимой, чуть наивной, но наполненной светлой силой природы. Безгрешный цветок, живущий по законам мироздания, не отягощённый суетными стремлениями, людскими страстями и тщетой людского бытия — чем не идеал? Притормозив, я нарвала большой пучок и украсила им ложе Алёнки. Пусть она не видит этого — неважно. Важно то, что это прекрасное сочетание — Алёнка и лаванда. Салон наполнился проникновенным ароматом, ласкающим и исцеляющим душу. Я нарвала про запас ещё три больших пучка и связала суровой ниткой, которая всегда была в моём походном наборе.       На базу мы приехали к позднему вечеру — хвала небесам, без приключений, хотя я пребывала в напряжённой готовности все эти долгие часы. Это напряжение ещё сказывалось усталостью и болью в мышцах, превратившихся в непробиваемую броню, готовую принять на себя удар. Взяв Алёнку с её удобного и мягкого ложа, я вошла в пещеру, встала на платформу лифта и локтем нажала кнопку. Система загудела и пришла в движение — значит, база действовала.       Всё здесь было по-прежнему — у меня даже сердце заныло с ностальгической грустью. Когда лифт остановился, нас неприветливо встретили дула автоматов и незнакомые лица: видимо, состав команды поменялся за эти годы. Но даже их настороженная враждебность согрела моё сердце: ребята бдят.       — Привет, друзья мои, — сказала я по-французски. — Молодцы, что не расслабляетесь, так держать. Но я не представляю угрозы, так что выдохните. Рада вас видеть, хоть и не знакома ни с одним. Я из старого состава группы, вы меня, может быть, и не знаете. Я Аида Вангелиди. Мне бы врача... Есть здесь кто-нибудь из медиков?       Автоматы опустились. С внутренней улыбкой я наблюдала, как их лица меняются. Моё имя ещё кое-что значило.       — Кто же не знает Аиду Вангелиди! — ответил на том же языке парень с длинными чёрными волосами, распущенными по плечам. Височные пряди были заплетены в косички. — Вы — живая легенда.       Акцент у него был канадский, а причёска и характерный тип лица выдавали его индейское происхождение. Да, группа всегда была интернациональной, но индейцев у нас на моей памяти не встречалось. А вот традиционный язык для общения между собой остался прежним.       — Из медиков буду я, — сказал индеец. — Чем могу помочь? — Видя мой скептический взгляд, он усмехнулся: — Я изучал медицину в колледже в Канаде — вполне себе традиционную. Но и знания своих предков не считаю бесполезными.       Его звали Габриель Маквагабо Долан, но называли его здесь Медведем: его второе, индейское имя переводилось как Стоящий Медведь. Мне сразу инстинктивно понравилось его открытое, мужественно-суровое лицо с проницательными, спокойными, как величественные горные озёра, глазами; на вид ему могло быть лет тридцать — тридцать пять, не более. Если бы я предпочитала мужчин, я могла бы сказать, что такой тип мужской красоты — мой любимый: не слащавый, исполненный внутреннего достоинства, мудрости и сдержанности. Серьёзный такой, основательный. Я чувствовала, знала: это хороший парень, дельный и стоящий. Если бы я была руководителем группы, я бы, не сомневаясь, сделала его своей правой рукой. И, думаю, не прогадала бы.       Мы перешли в пещеру, оборудованную под лазарет, и индеец-медик, осмотрев Алёнку, сказал задумчиво:       — С точки зрения медицины «бледнолицых»... — он усмехнулся, — да, несомненно, это летаргия. А мои деды сказали бы так: тело её здесь, а вот дух — далеко, заблудился в сумрачных лесах. Боюсь, я здесь бессилен. Помочь ей можете только вы сами, потому что в леса, где блуждает её душа, мне входить нельзя, а вот вы там уже бывали, потому можете договориться с духами этих лесов, чтобы они отдали вам девушку.       Всё это напоминало ситуацию с Эрикой. Сумрачные леса — сумрак, договориться с духами — принести жертву... Так я перевела слова Стоящего Медведя на язык знакомых мне понятий. Сделка... Да, Алёнка тоже ушла в сумрак. Но её случай явно отличался от случая с моей сестрой — тем, что Эрика могла двигаться и есть, а Алёнка лежала, как мёртвая. Я поделилась своими мыслями с Медведем, и он ответил:       — Скорее всего, ваша сестра ушла в сумрачные леса только частью своей души, а эта девушка — полностью. Думаю, это и есть причина её состояния. Но, повторюсь, в сумрачные леса я не вхож, это ваша территория.       Я задумалась. За целую душу сумрак наверняка запросит высокую цену... Но я была готова отдать что угодно, лишь бы снова заглянуть в Алёнкины глаза.       — Спасибо вам, — сказала я Медведю. — Мне предстоит опасное дело... Не могли бы вы приютить Алёну здесь, пока я за ней не вернусь?       Медведь посмотрел на меня проницательно.       — А если не вернётесь? Полагаю, вам лучше сначала заняться ею, а потом отправляться.       Он был прав. Но для ритуала мне требовалось немного крови, и индеец без колебаний согласился дать свою. Он взял у себя из локтевой вены примерно миллилитров двести и сцедил в почкообразный медицинский лоток. В нём сочеталось буднично-уверенное спокойствие европейского врача и немного загадочная харизма народного лекаря, владеющего секретами природных стихий. Ещё нужен был огонь — хотя бы свечи, но Медведь предложил идею получше — выйти наружу и развести костёр.       — Лаванда — это хорошо, — сказал он, когда я принесла из машины пучки, которые нарвала в поле. — Я её как следует высушу и дам ей с собой. Лаванда — ласковая трава, приносит душевный покой.       И он улыбнулся, поднеся лавандовое соцветие к носу. В его непроницаемых глазах отразился мягкий закат на лавандовом поле, безмятежный и мудрый. В нём чувствовалась любовь к земле, к природе. Он был её дитя в большей степени, чем мы. Усвоив передовые плоды цивилизации, он, тем не менее, не утратил своей связи с древней колыбелью людского рода. Я по-доброму завидовала ему и испытывала невольное уважение.       Я вынесла Алёнку наверх, на полную цветов поляну. Справа и слева высились поросшие кустарником и редкими деревьями склоны, а над головами у нас раскинулся звёздный шатёр. Положив Алёнку на траву, я присела рядом, вдыхая дивный аромат разноцветья, а Медведь пошёл собирать хворост для костра. Его силуэт почему-то внушал мне спокойствие и уверенность. Одно его присутствие настраивало на оптимистический лад. Дело, которое он удостоил своим участием, не могло закончиться неудачей. Он был талисманом, добрым гением любого предприятия, и я радовалась, что встретила его. Этот парень — сокровище.       Огонь затрещал сильно и жарко, озаряя рыжими бликами косички Медведя и делая его лицо по-настоящему краснокожим. Этот свет проницательно подчёркивал его природу. Но это был не книжный персонаж Фенимора Купера, а обычный, реальный парень — осязаемый, из плоти и крови: можно было ощутить стальную твёрдость его мускулов и тепло его простого сердца. Не из восемнадцатого века, а нынешний — и вместе с тем как будто живший столетия назад. Он не мог войти вместе со мной в сумрачные леса, но его рука на моём плече как бы говорила: «Я с тобой, сестра». И я ему отвечала всем сердцем: «Спасибо, брат». Когда такая прекрасная, верная душа рядом — разве это не удача?       Выпив кровь из лотка, через огонь я смотрела в сумрак, всасывая горячий воздух в лёгкие и мысленно раздвигая пелену тумана. Поляна и горы исчезли, остался только костёр и я.       «Алёнка! — звала я. — Принцесса моя, приди ко мне!»       Из тумана к костру приближалась полупрозрачная белая фигура. Остановившись по ту сторону огня, она смотрела на меня большими печальными глазами, и я с нежным замиранием сердца узнала в её лице знакомые и любимые Алёнкины черты.       «Алёнушка, любовь моя, вернись ко мне, — просила я. — Ты — мой смысл, моя жизнь, моя душа. Без тебя я не могу. Пусть прошлое останется позади, для меня оно не имеет значения».       «Дело не в тебе, — ответила белая фигура печально. — Я сама не смогу жить, помня о том, что я натворила в прошлой жизни. Это слишком тяжело — жить с этим».       «Принцесса, твоя душа очищена покаянием, — сказала я. — Она светла и легка, как белая голубка. Не взваливай снова на себя бремя, которое уже давно снято с твоих плеч!»       «Я заключила сделку с сумраком, — вздохнула она. — Я пожелала, чтобы у тебя получилось всё то, что ты задумала. Чтобы ты победила, осталась жива и невредима, а твои враги проиграли. Если ты меня выкупишь, сделка аннулируется!»       Так вот оно что... Душа наполнялась отчаянно-нежной, сладкой горечью.       «Всё останется в силе, маленький! — сказала я, протягивая к ней руки. — Просто по твоему долговому обязательству заплачу я. Пойми, любовь моя, без тебя я предпочту погибнуть в схватке, а не победить. Без тебя мне ничего не нужно! Если я одержу победу — к кому я вернусь, кого обниму и поцелую, если тебя не будет? Если победителю не к кому возвращаться — к чёрту её, такую победу...»       По её бледным щекам катились слёзы. Она рвалась ко мне — и в то же время не решалась сделать шаг. Она колебалась... Мои руки приближались, готовые её схватить, но в последний миг она отступила.       «Нет! — рванулась я за ней, но обожглась огнём... И тогда, как в прошлый раз, я обратилась к туману: — Сумрак, отдай её душу. Взамен я жертвую тебе остатки своей человеческой сути. Отныне я буду питаться, как вампир — одной лишь кровью, приблизившись к твоим детям и по духу, и по образу жизни. Если тебя устроит такая жертва, отдай мне Алёнку!»       Пламя костра взметнулось, как живое, огромным столбом, и меня начало всасывать в палящий огненный смерч. В нём сгорало всё, что во мне ещё оставалось человеческого... Мама... Откуда она здесь? Её умоляюще протянутые ко мне руки охватило пламя, и её образ превратился в прах, то же случилось и с невесть откуда взявшимся отчимом. Корчились в огне образы Кельца, Змея, других охотников... И вдруг — Массимо! С вдохновенно развевающимися волосами и горящими глазами он воскликнул, перекрывая гул огня:       «Если в вашем сердце горит неугасимый светоч — любовь, сумрак не властен над вами!»       А передо мной упал листок бумаги... На одной его стороне было письмо от Тьерри Седого, а на другой — договор сделки. «Я, Алёна Лямина, отдаю сумраку душу взамен на победу Аиды Вангелиди». Буквы договора мерцали отблесками красного пламени, дышали, как кончик зажжённой сигареты. А через несколько секунд пламенеющая надпись изменилась.       «Я, Аида Вангелиди, становлюсь дочерью сумрака взамен на возвращение души Алёны Ляминой».       Выплюнутая огненной воронкой, я вновь очутилась на поляне под звёздами. Костёр догорал: видимо, времени прошло немало. Медведь сидел рядом, суровый и неподвижный, как изваяние, и в его глазах плясали отблески умирающего огня. Пустой лоток снова начал наполняться кровью, да так быстро, что я едва успела поднести его ко рту, роняя капли на траву и цветы. Бережно приподняв Алёнку одной рукой, другой я поднесла к её губам лоток с остатками крови.       — Выпей, принцесса... Всего пару глоточков, это не страшно.       Её глаза приоткрылись — туманные, потусторонние. Хоть в огне и сгорело столько человеческих образов, моя любовь к ней была на месте — никуда не делась, даже, как мне казалось, стала ещё глубже и нежнее, только теперь — с лёгкой горчинкой. Осторожно поддерживая Алёнку, я дала ей выпить несколько глотков... Кажется, она даже не поняла, что именно она пьёт. Поцеловав её алые от крови губы, я сказала:       — Я люблю тебя, Алёнушка.       Но всё оказалось не так просто. Обведя вокруг себя удивлённым взглядом, Алёнка спросила:       — Где я? Кто вы?       Я похолодела.       — Алён... Не пугай меня. Ты что, меня не узнаёшь?       Впрочем, вопрос был излишним: узнавания в её глазах я не видела. Морщась, как будто от головной боли, она спросила:       — Меня зовут Алёна? Странно, я этого не помню... Где мы? Что это за место? — Осмотревшись, она добавила: — Здесь красиво...       — Тебе нравится? — спросила я, еле сдерживаясь, чтобы не схватить её за плечи и не затрясти, крича: «Алёнка, Алёнка, да вспомни же! Это я!»       — Да, — задумчиво проговорила она, зябко кутаясь в одеяло. — Вот только я совсем ничего не помню... Даже жутковато.       Я осторожно обняла её — она не пыталась вырваться, и то слава небесам.       — Не бойся ничего, — шепнула я ей. — Тебе ничто не угрожает.       Она устроилась поуютнее, прижимаясь ко мне.       — Удивительно, но мне с вами спокойно и хорошо, хоть я вас и не помню, — сказала она.       Я осторожно проверила у себя в груди её частичку. Световой шарик тепло пульсировал: жив, малыш мой родной, очнулся, вышел из своей комы! Ты ж моё золотце маленькое... Я окутала его нежностью.       — Ой... — Алёнка прижала руку к груди. — Вот тут... что-то ёкает.       Её глаза стали туманными, полуобморочными, влажными, и она сникла на моё плечо.       — Как будто ангелы симфонию играют... Величественную, прекрасную. Мне от неё плакать хочется.       — Не надо плакать, — шепнула я, щекоча губами её висок. — Всё хорошо, всё правильно, так и должно быть. Моё сердце в твоей душе — как в чашечке цветка. Его лепестки укрывают сердце от бед.       — Красиво... Вы пишете стихи? — вскинула она на меня сонно-вопросительные глаза.       — Когда-то писала, — сказала я. — Очень давно. Теперь — нет.       — Почему? — дрогнули её ресницы.       — Как тебе сказать... — Кутая её своими объятиями, я согревала дыханием её лоб. — Тот человек, поэт — умер.       Её палец коснулся моей груди напротив сердца.       — Он не умер. Даже если он не пишет стихи словами, он творит их своим сердцем.       Мои зубы стиснулись.       — Нет, он умер, Алёнка. Буквально. На поле боя. Его пронзили мечом — как раз в то место, куда ты показала пальчиком.       — Ой, — испуганно отдёрнула она руку. — Я не совсем понимаю, но... Звучит и жутко, и пронзительно-красиво.       — Да, он очень красиво и романтично умер, — засмеялась я. — Чтобы родиться снова и влюбиться в одну прекрасную девушку. В своей новой жизни он уже не умеет посвящать ей стихи, но готов делать всё, чтобы его любимая была счастлива.       — Повезло его любимой, — проговорила она, глядя в небо. В её глазах отражался отблеск костра и звёзд.       — Наоборот, очень не повезло, — вздохнула я. — Ох и натерпелась же она... всякого.       — Чего? — дрогнули уголки её губ, и меня потянуло к ним, но я сдерживалась пока.       — Приключений.       Спокойная, лёгкая поступь... Уверенность: мать-природа сейчас на нашей стороне, бережёт нас, питает своей силой. Не осуждает, любит своей первобытной любовью. Это Медведь принёс ещё охапку хвороста и тактично оставил нас вдвоём, и я отправила ему мысленную благодарность. Он уловил моё послание — я поняла это по искоркам в ласковой тьме его глаз. Когда его фигура исчезла во мраке, я подбросила топлива в костёр, и он запылал веселее и жарче. Алёнка молча смотрела на огонь и куталась в одеяло. Пальцы у неё были ещё холодные, озябшие, и я стала греть их своим дыханием.       — Хм, что-то знакомое, — нахмурилась Алёнка.       — Что? — насторожилась я.       — Вот это. То, как вы мне греете руки... Вертится, вертится в голове... Не могу вспомнить.       Значит, она всё-таки всё слышала и чувствовала? Я прижала её к себе теснее, защищая от мрака, обступавшего нас со всех сторон и лишь немного разгоняемого пляшущим светом костра.       — Мне почему-то хочется шампанского... А ещё вы меня, кажется, целовали, — проговорила Алёнка. — Почему?       — Потому что я тебя люблю, — тихонько засмеялась я. — И ты меня... Ну, по крайней мере, ты так говорила.       Она хмыкнула.       — Здорово... У меня, оказывается, нетрадиционная ориентация. Ну и интересные же вещи я узнаю о себе! Впрочем... — Алёнка подняла голову, глядя на меня большими и тёмными, как ночные озёра, глазами. — Давайте ещё поцелуемся. Кто знает, может, я что-нибудь вспомню...       Она трогательно и доверчиво потянулась ко мне, и я с наслаждением обхватила её губы своими. Моя жадная страсть её испугала, и её язычок робко отпрянул — как в первый раз. Пришлось сменить тактику, сосредоточившись на губах Алёнки без глубокого проникновения и давая ей тем самым время освоиться. Это сработало, и она начала отвечать.       — Ну, как? — спросила я.       — Мммм... — Алёнка чувственно облизнулась, будто съела что-то вкусное. — Странно... Очень странно. Оказывается, я жутко испорченная... потому что мне нравится. Ощущение знакомое, но... вспомнить вас я не могу. Мммм... — Она снова потянулась ко мне, потребовав: — Ещё!       Во второй раз она была смелее — раскрылась и впустила меня глубже, даже выпростала руку из-под одеяла и обняла меня за шею. Её глаза широко раскрылись, и в них отразилось что-то.       — Вот... Волосы, — сказала она. — Мне почему-то кажется, у вас на затылке должен быть короткий ёжик.       Казалось, совсем недавно я делала стрижку, но с моей скоростью роста волос долго я с ней не проходила. Теперь в мои волосы на затылке вполне можно было запускать пальцы, что Алёнка и сделала.       — Они были короче, — ответила я, вздрогнув от радости. — Обросла просто... Я подстригусь, если захочешь. Слушай, если так пойдёт, ты скоро всё вспомнишь!       Алёнка вздохнула и закрыла глаза.       — Я и хочу вспомнить, и боюсь... Мне кажется, там что-то плохое.       Я зарылась носом в её волосы, не зная, что ответить. Пожалуй, её память заблокирована не зря... Этот блок — самозащита её психики от разрушения. «Это слишком тяжело — жить с этим», — вспомнились мне её слова. Может быть, в её случае забвение было большим благом, чем восстановление воспоминаний?       А ведь это я сломала её. Она не хотела возвращаться, но я всё равно притащила её обратно в реальность. Ну да, так и есть... Потому что я не могла без неё существовать. Ни жить, ни дышать, ни смотреть в глаза будущему. Мне не нужна была победа над Неметом, если после возвращения мою шею не обхватит тёплое кольцо её объятий.       — Прости меня, Алёнка, — уже в который раз прошептала я, целуя её в макушку.       — Я не знаю, за что мне вас прощать, — сказала она и потёрлась о мою щёку. — Мне с вами хорошо.       — Не говори мне «вы», принцесса, — попросила я. — Для меня это звучит странно... И дико.       Её пальцы начали согреваться под моими поцелуями. Век бы не отпускала её из объятий, нежась с ней на ночной поляне среди цветов, под звёздами, у костра. Хоть она не помнила ни меня, ни даже себя, всё равно было хорошо. Бог мой, какое же простое счастье — обнимать её, нюхать волосы, целовать в ласковые, с готовностью раскрывающиеся губы, шелковистые и нежные, как розовый бутон, тёплые и доверчивые! Моё единственное, выстраданное и невыносимое, самое нужное счастье.       Алёнка уснула, костёр погас. Бережно, чтобы не разбудить, я взяла её на руки и вернулась на базу. Во сне Алёнка обвила мою шею рукой и устроила голову у меня на плече, и это было восхитительное ощущение, трепетное и нежное — те самые «бабочки в животе». Плевать на взгляды: я несла её, как самое драгоценное на свете сокровище.       Потом мы с Габриелем пили травяной чай. Травы эти заготавливал он сам и заваривал спокойными, уверенными движениями, в которых хотелось утонуть и раствориться. В его глазах текла величественная северная река, возвышались могучие ели и сосны, сияли снежные вершины гор; ни одного человека на свете мне ещё так сильно не хотелось назвать своим братом. Это было какое-то необъяснимое, безусловное, надёжное родство душ.       — Я рада с тобой познакомиться, Медведь, — сказала я. — И рада, что ты... есть такой на этом свете.       Он улыбался не губами — взглядом. Тьма его зрачков была тёплой, простой, ничему не удивляющейся. Многое повидавшей. Лаванду он уже разложил для просушки; когда он неспешно распределял её по куску ткани, в его движениях чувствовалась почти материнская мягкость и любовь ко всему живому, природному. Мне почему-то думалось, что это ласковое, уверенное добро его рук сделает траву в десять раз более целебной. А ещё он видел мою душу, ощущал её вступление в сумрак, но не судил, не порицал. Он понимал, в отличие от Змея. Он знал, почему я это делаю, но не лез с поучениями, осуждением, упрёками. Он просто позволял мне сделать то, что я должна — то, что велело мне сердце. И уважал моё решение. Если б Змей таким был... Цены б ему не было!       Уехать без единого слова я, может быть, и хотела бы, но поклялась себе больше так не поступать. Ночь я провела на базе, слушая Алёнкино сонное дыхание под боком. Она постанывала во сне, прижимаясь ко мне, и я не смела сомкнуть глаз, чтобы не пропустить ни одного драгоценного мгновения. Нам отвели отдельный угол за занавеской — на так называемой женской половине общей пещеры-спальни. Поскольку женщин в данный момент на базе не было, три двухъярусных кровати на этой половине пустовали. Включив крохотную светодиодную лампочку над койкой, в её уютном неярком свете я любовалась спящей Алёнкой, с нежностью щекоча и грея дыханием её ресницы и губы.       В полпятого утра все были уже на ногах, пришлось проснуться и нам. Вернее, я не спала ни минуты, а Алёнка, сладко потянувшись, недовольно застонала.       — Не выспалась? — с нежной жалостью спросила я.       — Мммм... Который час?       — Четыре тридцать утра.       — Господи, какая жуткая рань... Где мы? — Она огляделась, потрогала рукой железную спинку кровати. — Это что за шконка?       За занавеску никто не заглядывал, и я позволила себе приникнуть к Алёнкиным губам в долгом, глубоком и крепком поцелуе, а она жмурилась от удовольствия и разевала рот, как маленький голодный птенчик.       — Мы у моих друзей, — ответила я наконец. — Мне нужно уехать ненадолго, а ты подождёшь меня тут. Здесь безопасно, ничего не бойся. Тебя никто не обидит.       Она живо поднялась на локте, с тревогой глядя на меня.       — Уехать? — переспросила она дрогнувшим голосом. — Куда? Зачем? А я?       Взяв её испуганное лицо в свои ладони, я чмокнула её в носик.       — У меня есть одно важное дело, которое нужно срочно выполнить, после чего я вернусь и заберу тебя, не волнуйся. Может быть, ты к тому времени что-нибудь и вспомнишь. Кстати, ты ничего больше не вспомнила?       — Нет... — Алёнка покачала головой. — Я чувствую, что знаю тебя, но вот откуда? Кто ты? Как мы познакомились и когда? — И она обескураженно вздохнула.       — Ничего. — Я поцеловала её в лоб и глаза. — Не будем торопить события. Самое главное, что тебе нужно обо мне знать — то, что я тебя люблю и никогда не брошу. Всё будет хорошо.       Габриель дал мне в дорогу термос со своим особым чаем. Я сказала:       — Спасибо тебе, брат. Ещё никто не понимал мою душу так, как ты.       Он крепко, сердечно сжал мою руку.       — Удачи тебе.       — Спасибо, — кивнула я. — Она мне пригодится.       Это было спокойное, сдержанное прощание: мужское пожатие, проницательный, ободряющий взгляд. Если и был на свете человек, с которым я бы без сомнений и сожалений породнилась — так это он.