У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Тот самый аромат, тот самый сидр. «Головы» и «хвосты». План будущего сада. Зов крови и самый близкий родич. Знакомая душа.              Четырнадцатого октября к нашим апартаментам подъехал фургон, полный ящиков с яблоками. Накинув пальто, я выскочила встречать Аннетту. Едва дверцы открылись, как в лицо мне повеяло тем самым ароматом — даже сердце защемило, а на глазах выступили слёзы. Он был настолько сильный, что можно было учуять на расстоянии нескольких метров.       — Да уж, пахнут они — ого-го! — согласилась Аида. — Я ожидала что-то наподобие антоновки, но это и впрямь нечто удивительное.       — Да, это она... Это Аннетта, — проговорила я с целой бурей в груди: там смешалась гордость, пронизывающий трепет памяти о прошлом, горьковатая нежность и счастье.       Пока грузчики переносили ящики в дом, я не утерпела, схватила пару плодов и поднесла к лицу. Аромат ласково, щемяще окутал сердце. Я улыбалась, а мои ресницы намокли. Солнечным мёдом сияли яблочные бока, так и маня впиться зубами... Но соблазн обманчив: Аннета была вовсе не тем яблоком, которым можно наслаждаться в свежем виде. Не поешь её просто так.       — Как же их всё-таки вывезли оттуда? Ведь дороги-то нет, — спросила я. — Неужели на верблюдах?       — Вертолётом, — усмехнулась Аида. — Там как раз есть хорошая посадочная площадка — лужайка между яблонями и лесом.       — Обалдеть, — вырвалось у меня. — Ну вы даёте! — И я смущённо добавила: — Спасибо вам всем огромное... за всю эту возню. За потраченное время и усилия. Вы на самом деле не обязаны исполнять мои прихоти.       — Это не прихоть, Алёнушка, — улыбнулась Аида. — Это нужно тебе для дела. Для твоего будущего дела.       Аннета присоединилась к яблокам других сортов, которые я закупила заранее — не в супермаркете, конечно, а у фермеров. Я выбирала их, ища максимальное сходство с теми, из которых делали сидр в монастыре. А в подвале я заранее оборудовала домашнюю сидродельню; пришлось приобрести измельчитель для яблок, пресс для отжима сока из фруктов, ёмкости с гидрозатвором для брожения, сифон для перелива, сахарометр, pH-метр, ёмкости для дозревания и бутылки для готового продукта... Всё это, конечно, не для производства в промышленных масштабах, а скорее, для маленькой, домашней мастерской — этакий тренировочный вариант, перед тем как развернуть более-менее серьёзное дело. Оборудование стоило недёшево, но я брала его, разумеется, не для одноразового баловства. Я предполагала, что буду пользоваться им дома — для своего удовольствия.       Я помнила примерное соотношение яблок в том, старом сидре: две части Аннетты, две части сладких, одна часть кислых. К делу я приступила с волнением: а если не получится? На память Тьерри я, конечно, полагалась, но и теорию на всякий случай изучила. Тьерри в ней не нашёл ничего принципиально нового.       Яблок было огромное количество, но электрический измельчитель и прочие агрегаты должны были облегчить труд. Существовало два варианта: первый — яблоки не мыть, а тщательно протереть салфеткой или полотенцем каждый плод, дабы не смывать дикие дрожжи с кожицы; второй — всё-таки вымыть, а дрожжи потом добавить. Поскольку купленные яблоки я сама не растила и не знала, обрабатывали ли их чем-нибудь или нет, я решила избрать второй способ — для безопасности. Мой повар Альбер предлагал свою помощь, но я должна была сделать всё сама, своими руками — все этапы. В подвале дома имелись и подходящие температурные условия как для брожения, так и для выдержки: в отапливаемой его части было около двадцати градусов, а в неотапливаемой — около десяти-двенадцати. Это был винный погребок, предусмотренный здесь при постройке.       Наблюдая за процессом брожения, я спускалась в подвал ежедневно. Там булькала, пуская пузырьки, активная дрожжевая жизнь. У Тьерри не было измерительных приборов, он полагался только на вкус и обоняние, а я пользовалась и его навыками, и достижениями современного технического прогресса.       Должно было получиться около двухсот литров готового продукта. Но куда мне столько? Поэтому в виде собственно сидра я решила оставить только литров восемьдесят, а остальное перегнать на кальвадос, для чего дополнительно приобрела самогонный аппарат и дубовые бочонки для выдержки. Аида иногда пила крепкий алкоголь — разумеется, понемногу и не каждый день, вампиры тоже порой баловали себя бокалом-другим, без фанатизма.       Пришлось тщательно разобраться в теории: в частности, о том, как и зачем удалять из продукта головную и хвостовую фракции (на жаргоне самогонщиков-мастеров — «головы» и «хвосты»). Очень хотелось не наделать ошибок и не испортить продукт, получив в итоге не благородный, пахнущий яблоками напиток, а низкокачественный ядовитый самогон. Понимая, что мастерство приходит с практикой, я была готова пожертвовать парой небольших «тренировочных» партий яблочного дистиллята, если они получатся некачественными. Не выбросить, конечно, а использовать на технические нужды — грустный итог усилий, но не пропадать же добру. Впрочем, на деле всё оказалось вовсе не так печально, и результат моего самого первого опыта был вполне пригоден для употребления: страдая повышенной добросовестностью, я отдала образец полученной пищевой части продукта в лабораторию лорда Эльенна. Анализ признал данную спиртосодержащую жидкость относительно безопасной. Вредные примеси в целом удалось отделить, оставалось только совершенствоваться в этом искусстве. Аромат Аннетты ярко ощущался в свежеприготовленном дистилляте крепостью в шестьдесят восемь градусов. Только убедившись, что у меня получается, я принялась перегонять всё остальное. Не хотелось угостить кого-либо некачественной бурдой.       — Самогонщица ты моя, — посмеивалась Аида.       Но, попробовав свежий продукт, для дегустации разведённый до питейной крепости, нашла, что он уже сейчас «очень даже ничего». Он отправился в бочонки для выдержки как минимум на два года. А сидр получился приятный, шипучий, не слишком сладкий — полусухой. Аромат Аннетты в нём главенствовал. Очень, очень похоже на тот, монастырский... Вдыхая его, я до мурашек погружалась в прошлое. Я помнила этот запах, этот вкус. Тьерри помнил.       А тем временем на моём участке с начала осени уже шла подготовка: вносились удобрения, возводились хозяйственные постройки. По автодорогам — сто пятьдесят километров к югу от нашего с Аидой места жительства. Само собой, каждый день мотаться туда и обратно в режиме «на работу — с работы» не будешь, нужно жить где-нибудь там, поблизости; моя мечта — свой дом прямо рядом с участком — требовала средств, которые я ещё не заработала, поэтому пока мне предстояло перебраться в «казённое» жильё примерно в четырёх километрах от будущего сада — двухэтажный загородный домик, принадлежавший лорду Эльенну и сдававшийся в аренду. Мне он был готов предоставить его для проживания бесплатно. Его доходы были настолько велики, что сумма, которую он при этом терял, казалась микроскопической, но всё равно это обременяло меня ощущением жизни в долг. Помощь лорда Эльенна на этих первых моих шагах была огромна. Я понимала, что пройдёт не один год, прежде чем все затраты окупятся и я выйду на прибыль, достаточную для того, чтобы отдать лорду Эльенну долг и начать строительство своего собственного дома.       Переехать ближе к участку мне предстояло весной, когда начнётся интенсивная работа по закладке сада. Закупленные в питомнике саженцы яблонь уже зимовали в холодном подвале, а саженцы Аннетты нужно было вырастить самостоятельно путём прививки черенков на подвой. Для малинника и ежевичника место уже подготовили, а посадочный материал я планировала закупить весной и сразу высадить. На тридцати пяти гектарах площади я решила попробовать применить интенсивную и экстенсивную технологии выращивания яблок. Интенсивный яблоневый сад вступает в плодоношение на второй-третий год после посадки, но эксплуатируется только пятнадцать-двадцать лет, невысокие компактные деревья растут более плотно и густо; экстенсивный способ — классический, высокие и раскидистые деревья начинают давать полноценный урожай только с седьмого-восьмого года, но живёт такой сад до тридцати пяти лет. У того и другого метода — свои достоинства и недостатки; мне пришло в голову совместить их, применяя на разных частях сада.       Так же передо мной вставал вопрос: дожидаться ли первых урожаев или начинать производство из покупных яблок? Дело в том, что в своей задумке ставку я делала на Аннетту: именно она должна была сделать мой сидр особенным, ярко выделить его из массы прочих. Она — его неповторимая изюминка, без которой и затевать, на мой взгляд, ничего не стоило. Делать обычный (хотя и хороший) сидр из обычных яблок (пусть и специальных сидровых сортов) могут многие. Потому что у них нет Аннетты. А у меня она есть, и она — главная героиня всей этой истории. Поэтому мой выбор был — ждать свой урожай. А чтобы получить его побыстрее, я и решила совместить два метода выращивания: интенсивная часть моей яблочной плантации даст первое сырьё для сидра уже довольно скоро, и я смогу приступить к производству напитка. Ну а традиционная часть сада подключится позже.       Я пока не знала точно, как мы с Аидой будем жить после моего переезда. Разумеется, о том, чтобы ей проделывать ежедневно путь в сто пятьдесят километров на службу и столько же — обратно, не могло быть и речи, но и о том, чтобы жить врозь, мы не могли помыслить. Предварительно мы остановились на таком варианте: четыре дня в неделю Аида посвящает работе в службе безопасности своего отца, а три оставшихся проводит со мной.       А между тем близилось Рождество. Мы украсили ёлку, и Аида ушла в свой курительный уголок — насладиться трубкой, а я, любуясь результатами наших усилий, позволяла своим мыслям плавать в предпраздничной уютно-ленивой неге. Как-то незаметно в солоноватой влажной дымке слёз всплыли образы мамы и отца. Да, теперь моей семьёй была Аида, а за её плечом стоял лорд Эльенн, который старался стать мне таким отцом, каким он не стал тому седому парню... Отец, наставник и хозяин — такова была его миссия на земле. Но ведь был где-то и тот, от кого мне достались мои три процента. Возможно, даже вполне здравствовал — если, конечно, не пал от рук охотников. И вполне возможно, ему просто не было дела до меня: только в клане Эльеннов отслеживали таких потомков, как я — таких вот трёхпроцентных. А для всех прочих кланов интерес представляли только мои пращуры — те, кому досталась половина, четверть и одна восьмая вампирского наследия. Но где они, эти предки? Не из воздуха же я взялась! Как минимум, мой предок-дампир точно должен быть жив. Некоторое время назад Аида отговаривала меня от продвижения вглубь веков по моему родовому древу, опасаясь, как бы мой клыкастый пращур мной не пообедал, но тогда во мне ещё не было одиннадцати единиц силы и я не владела приёмами «ментального кунг-фу». На свадьбе я, кажется, стала «Алёной 3», а сейчас и со счёта сбилась, какая версия меня уже вышла. Но эта версия себя в обиду однозначно не даст, а значит, готова к встрече с кем угодно. Так что же, собственно, мне мешало позвать хоть самого главного, самого первого моего предка? Ничто. Ну, а раз ничто... Тогда — вперёд.       Ритмичное, медленное мигание ёлочной гирлянды очень способствовало расслаблению и сосредоточению, я дышала с ним в такт, отрешаясь от телесных ощущений и концентрируясь на перстне. Он не замедлил откликнуться, и его пульсация синхронизировалась с моим дыханием. Кокон силы окружал меня сияющим яйцом, сила в нём струилась через особые центры, которые я называла «вампирскими чакрами». Они немного отличались от людских, и их было больше — двенадцать. В моём случае «вампирский» комплекс чакр наложился на человеческий и довольно сложным образом встроился в него. К слову, мои три процента давали мне одну лишнюю в человеческом наборе чакру, а я долгое время и не подозревала об этом... Впрочем, это довольно обширная тема, на которую можно рассуждать очень долго и обстоятельно, а пока я направила главный поток силы через чёрный сапфир, который стал как бы дополнительной чакрой — внешней. «Обнаружено новое устройство», — сказала бы старая, слегка тормознутая система «Алёна 1», но нынешняя «Алёна» функционировала гораздо более совершенным образом. Став крошечной и нырнув сознанием в галактическую глубину сапфира, я очутилась в переливающемся множеством цветов пространстве. Лиловый, сиреневый, индиго, глубокий фиолетовый перетекали друг в друга плавными, тягучими волнами, а я в своём светящемся «яйце» висела в невесомости. Но оно не было пустым, это пространство. Оно само было живым и мыслящим. Сумрак! Это он... Да, он мог быть удивительно красивым, исполненным нереально ярких, неземных, насыщенных цветов. Я будто бы находилась внутри чьего-то гигантского сознания — намного, намного больше моего собственного!.. Я по сравнению с ним — всё равно что одна маленькая клеточка в огромном организме. Этот сверхразум знал мои намерения, но ждал моего обращения.       «Все мои предки да услышат меня! Мой род да почувствует меня! — позвала я. — Какой бы незначительной я им ни казалась — пусть услышат! Я хочу знать их. Кровь моя, отзовись!»       Не знаю, откуда я брала эти слова. Они будто сами всплывали из этих лилово-фиолетовых волн.       «Твой зов услышан!» — прогудело всё это огромное пространство, и волна щекочущих вибраций окутала меня, проникая внутрь светящегося кокона силы.       — Прекрасно... А теперь на счёт «три» ты окажешься дома, под ёлкой, — провибрировал откуда-то снизу голос Аиды. — Один, два, три!       Щелчок пальцев мгновенно переключил картинку. Синие, зелёные, красные, оранжевые огоньки размытыми кружочками медленно загорались, а потом медленно угасали... Снова загорались и снова гасли. Ёлка, гирлянда. Я — на коврике в позе лотоса, рука Аиды тяжёлым и тёплым полукольцом обнимала меня, а её смешок с терпким ароматом табака защекотал мне ухо:       — Нет, ну какая у меня супруга неугомонная, а?.. То норовит из тела выйти и куда-нибудь улететь, то вот теперь в своём роду шороху навела.       Скованность, на деле оказавшаяся предельным расслаблением, отпустила меня. Я шевельнула плечом, свела и расправила лопатки.       — Думаешь, у меня получилось? — пробормотала я.       Аида смотрела на меня задумчиво.       — Такой зов и мёртвого пробудил бы. Ну... Теперь готовься, принцесса. Жди гостей.       По улыбчиво-лукавым искоркам в её глазах я поняла: она не видит необходимости «не рекомендовать» мне какую-либо встречу. Даже если мой клыкастый родич вознамерится раскрыть на меня свою пасть, огребёт он знатно. Одиннадцать единиц силы плюс перстень — с таким не шутят.       В праздники никто не появился, хотя я была преисполнена ожидания и держала ухо востро. А рано утром второго января со мной связался лорд Эльенн по ментальному каналу.       «Дорогая, доброе утро. Если у вас с Аидой нет особенных планов на сегодня, я хотел бы увидеть тебя у себя в кабинете. Желательно — чем скорее, тем лучше».       «Что-то случилось?» — поинтересовалась я, хотя если что-то и впрямь произошло (что-то серьёзное и плохое), я почувствовала бы это, услышала бы в его тоне. Впрочем, его искусство скрывать мысли тоже не следовало сбрасывать со счетов.       «О, ничего дурного, — ответил лорд Эльенн. — Это то, чего ты ждёшь в последние дни».       Пружинки собранности сжались в моём теле.       «Вы имеете в виду...» — начала я.       «Да», — подтвердил лорд Эльенн.       Я уже давно не удивлялась, что он знал то, о чём я не рассказывала вслух. Применение мной приёма «зов крови» не прошло незамеченным.       «Хорошо, скоро буду».       Я только что проснулась и ещё не успела позавтракать, но сочла невежливым заставлять себя долго ждать, если гость был уже здесь. Лорд Эльенн сказал: «Чем скорее, тем лучше», — но это, конечно, не значило, что мне следовало бежать сломя голову. Выпить стакан свежевыжатого грейпфрутового сока, одеться и тронуть ресницы тушью — всё это заняло столь мало времени, что даже самый нетерпеливый гость не смог бы упрекнуть меня в медлительности. Аида, разумеется, меня сопровождала.       Приближаясь к кабинету, я ощущала новое, незнакомое присутствие, но это был не вампир. И не человек. Полукровка? Нет, пожалуй, процентов двадцать пять, не больше.       Гость сидел в кресле для посетителей, а при нашем с Аидой появлении встал. Это был не очень крупный мужчина почти одного со мной роста — может быть, лишь на пару сантиметров выше. За своей физической формой он явно следил: под одеждой проступали очертания подтянутой, умеренно мускулистой, мужественной фигуры. Дяденька — огонь! Из той породы мужиков, которые в сорок пять плюс дадут ого-го какую фору двадцатипятилетним. И это были очень стильные и ухоженные сорок пять плюс, облачённые в тёмные джинсы, голубую клетчатую рубашку и чёрный пиджак. В его аккуратном полубоксе не было ни одного седого волоска, лишь в чуть проступающей щетине на подбородке серебрились одна-две блёстки. Очертания лица — тоже в высшей степени мужественные, без обвисшего жирка, второго подбородка и складок кожи. Светлые голубовато-серые глаза смотрели на меня спокойно и внимательно. И сила от него исходила тоже спокойная, дружелюбная. Мне даже не по себе стало: я-то морально готовилась к встрече с матёрым вампиром, не питающим ко мне особенных родственных чувств, а увидела мягкую человечность... Человеческого здесь было явно больше, причём намного.       Я пожалела, что красила ресницы. Эта чёртова тушь грозила вот-вот растечься и заструиться чёрными ручьями по щекам, потому что этот мужчина был вылитый отец. Почти одно лицо, особенно глаза — просто до дрожи, до мурашек. Я не ожидала, что так внезапно расчувствуюсь, но накрыло меня мощно. Прошло уже достаточно много времени, и мне казалось, что я уже отпустила отца, смирилась и в целом относилась к смерти философски, но нет-нет да и кольнёт в сердце воспоминание, защиплет глаза от тёплых слёз. Даже не тоска — просто светлая печаль ворохнётся под рёбрами, набухнет горячо, и дыханию станет тесно в груди... А потом снова — жизнь, заботы, суета берут своё, отдаляют родной образ, и он отходит в туман. Живешь дальше, потому что таков извечный порядок: старшие уходят, младшие продолжают свой путь.       Да уж, накрыло так накрыло... Незнакомец со знакомыми и родными глазами ещё не успел ничего сказать, а я стояла с солёным комком в горле, гадая, понадобится ли мне бумажный платочек или нет. В такие мгновения не думаешь о сдержанности, о защите, о сокрытии мыслей, и любой желающий мог прочесть меня, как открытую книгу — и лорд Эльенн, и Аида, и гость. Да, все всё увидели, всё поняли... ну и бог с ним. Пусть.       Гость был растроган не меньше моего, просто его чувства проявлялись во внешний мир не так ярко, как у меня. Шагнув ко мне, он осторожно и деликатно завладел моими руками, сжал. Объятия? Видимо, он ждал моего разрешения, а я сама не знала, что делать.       — Дорогая, — весьма своевременно подал голос лорд Эльенн. — Позволь тебе представить господина Антуана Депре, твоего деда по отцовской линии.       — Это на французский манер, — улыбнулся гость. — При рождении меня назвали Антоном, да и фамилия у меня была другая.       Он говорил по-русски, но чувствовалось, что этим языком он давно не пользовался — даже лёгкий акцент слышался. О том, что моего отца уже нет в этом мире, он знал.       — В последний раз я видел его совсем маленьким, а потом нас развели обстоятельства непреодолимой силы...       Всё, что я знала о своём настоящем дедушке, биологическом родителе моего папы — то, что он угодил в места лишения свободы, а потом его след обрывался. Бабушка вышла замуж снова, и отца воспитал отчим, которого я звала дедом Сашей. Родных отпрысков у него не было: он страдал болезнью Виллебранда, наследственной патологией свёртывания крови, и не хотел передавать её потомкам, поэтому принял решение не иметь детей. Умер он от кровоизлияния в мозг. Мне тогда было лет восемь. Бабуля пережила его на одиннадцать лет.       Но сколько же моему деду Антуану-Антону было лет на самом деле? Определив его возраст на вид как «сорок пять плюс», я, конечно же, понимала, что он старше: пресловутое вампирское наследие давало такой эффект. Но насколько старше?       — Мой год рождения — тысяча девятисотый, — с улыбкой сказал он. — И ты немного ошиблась: я не на четверть, а на восьмую часть принадлежу к вампирской расе. Наверно, будет правильно, если я расскажу свою историю. Но она будет долгой — двумя словами не обойдёшься.       Дед Антон (буду далее называть его русским вариантом имени) извинился за свой «эмигрантский русский» и спросил позволения говорить по-французски, так как за десятилетия жизни во Франции он привык даже думать на этом языке.       — Прошу вас, — кивнул лорд Эльенн. — Здесь все вас поймут, не беспокойтесь.       Итак, дед Антон был сыном театральной актрисы из Петербурга и некого состоятельного француза по имени Огюст Эбер, который приехал в Россию, чтобы открыть здесь филиал своей парфюмерной фабрики. Посетив спектакль с участием этой актрисы, Эбер страстно увлёкся ею. Но их роман, увы, продлился недолго. Фабрику он открыл, нанял управляющих, сам бывал наездами. Узнав о ребёнке, дал крупную сумму денег, чтобы у матери Антона было на что жить и воспитывать мальчика в отсутствие работы, но жениться не хотел — сказал, что связан некими обязательствами. Чтоб «прикрыть её позор», на актрисе женился другой влюблённый в неё поклонник, успешный врач. Они уехали из Петербурга в провинцию, дабы избежать пересудов.       Огюст Эбер имел двадцать пять процентов вампирского наследия. Он зарабатывал деньги для своих родичей — вампирского клана, управляя их парфюмерным бизнесом. Они ограничивали распространение своих генов среди человечества, поэтому Огюсту предписывалось не передавать это наследие бесконтрольно дальше, своему потомству. У него уже был один сын, который работал вместе с ним. А рождение этого незапланированного ребёнка могло вызвать недовольство родичей-покровителей, и Огюст попытался это скрыть, но безуспешно. Недовольство он на себя таки навлёк, но в итоге его простили, так как высоко ценили его деловые качества и вклад в благосостояние клана. В его образование и становление было много вложено, и он впоследствии многократно окупил эти вложения своей успешной работой. За судьбой отпрыска Огюсту велели негласно приглядывать, и, если тот хорошо проявит себя и окажется полезен, привлечь к работе на клан. Отец Огюста, полукровка по имени Эрве, был личным помощником лорда Гийома Крепо, а породил его законный сын и наследник лорда, Тибо. Эбер носил девичью фамилию матери по соображениям конспирации, дабы не привлекать внимание к своей связи с кланом. Во время революции фабрику национализировали большевики. Грубо говоря — отобрали у владельца. Дом Крепо решил дел с советской Россией не иметь. Антон, потомок с довольно высоким содержанием вампирского наследия в крови (восьмая часть), надолго пропал из их поля зрения.       Антон стал авиаконструктором. Всю Великую Отечественную он самоотверженно трудился «для фронта, для победы». Уже после войны, в сорок шестом, встретил будущую жену — мою бабушку. Ему было сорок шесть, но выглядел он значительно моложе. Бабушка, на момент их знакомства — молодая учительница, вчерашняя выпускница педучилища, подумала, что ему лет двадцать восемь, не больше, и сильно удивилась, когда узнала его настоящий возраст. В пятидесятом году родился мой отец, а в пятьдесят втором моего деда арестовали по обвинению во вредительстве. Никакой он, конечно, был не вредитель, авиапромышленность подрывать не собирался, напротив — всю войну вкалывал на нужды фронта, не жалея себя. Обвинение было притянуто за уши: за саботаж и подрывную деятельность выдавались непреднамеренные ошибки и недоработки, также сыграл роль конфликт с вышестоящим контролирующим ведомством на почве рабочих разногласий. Дед Антон избегал активной общественной деятельности, не говорил с придыханием о партии и о вожде, уклонялся от высказывания каких-либо политических и идеологических взглядов, из-за чего со стороны казался человеком замкнутым, невнятным, ненадёжным. Ни то ни сё. Как тогда говорили, «чуждым элементом». Он просто работал, делал своё дело и думал, что этого достаточно. А в партию так и не вступил, прокомментировав свой выбор несколько иронично: «Не считаю себя достойным такой высокой чести». Следователи применяли к нему незаконные методы — пытку лишением сна; обычные люди ломались на вторые-третьи сутки, а дед Антон продержался шесть, после чего был готов дать какие угодно признательные показания, лишь бы это издевательство прекратилось. Приговор был — десять лет.       Бабушку каким-то чудом не тронули — может быть, потому что она спешно развелась с дедом вскоре после его ареста, боясь за свою судьбу и судьбу сына. Она перебралась в другой город и там вышла замуж за директора школы, в которую пришла работать.       Выжил дед Антон в лагере только благодаря тому наследию, которое ему досталось от его настоящего, «заграничного» отца. Оно обеспечило ему большую жизненную силу. В пятьдесят седьмом все обвинения с него были сняты — «за отсутствием состава преступления», и он вышел на свободу, но идти ему было некуда. Квартира, которую он занимал до ареста, была казённая, служебная: больше не работаешь — жилплощадь изволь освободить. Бывшую жену, которая уже создала новую семью, он тревожить не стал. Ему удалось устроиться в Москве простым учителем математики, так как с работой по специальности у него возникли трудности.       А тем временем в клане Крепо о нём вспомнили. Им не составило большого труда проникнуть в страну. Тогда проходил знаменитый VI Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, тысячи иностранцев приезжали в СССР — под этот-то шумок посланники лорда Крепо и проскользнули в Москву под видом дипломатических сотрудников. Но при этом их методы особой дипломатичностью не отличались: они применили к деду Антону психическое воздействие и тайком вывезли. Попросту похитили. Под этим воздействием он находился, пока не предстал непосредственно перед главой клана. Тогда ему и объяснили, кто есть кто и в чём дело. Антон познакомился со своим настоящим отцом, Огюстом Эбером, а также дедом Эрве, прадедом Тибо и прапрадедом — самим лордом Гийомом Крепо. И что самое удивительное, все эти деды и прадеды не казались глубокими стариками. Они выглядели не старше его самого!       Деду Антону понадобилось больше года, чтобы прийти в себя и как-то переварить правду, уложить её в своей голове. А пока он переваривал, ему сообщили, что клану требуется инженер на завод по производству сидра, который они собирались запустить. Производство крупное, с большими объёмами продукции — великан среди маленьких сидродельческих хозяйств. Им нужен был «свой человек», чтоб следил за технической стороной дела. Ничего, что Антон был авиационным инженером; ему не составит труда переквалифицироваться, считали они. Главное — инженер ведь. Если уж он с самолётами имел дело, то разобраться в оборудовании для производства сидра для него — раз плюнуть.       Крепо не были кланом жестоких убийц, как Неметы. По своему образу жизни они были близки к Эльеннам; конечно, не такие богатые, но тоже старались заниматься благотворительностью, «давать что-то взамен». Они строили дороги и не только. Лорд Крепо питал слабость к инженерам и разного рода техническим специалистам. Узнав, что дед Антон именно таковым и является, он решил, что тот будет для них ценным и полезным приобретением: такие кадры на дороге не валяются. Дед Антон был в шоке, узнав о таких существах и ощутив их силу; поначалу он заявил, что им не по пути, и потребовал отпустить его на родину, но его французский отец, Огюст, сказал мягко:       — Ты забыл, что сделала с тобой Родина? Она посадила тебя в тюрьму. Ни за что. Пять лет — ни за что!       Разговор происходил на русском языке. Огюст говорил с сильным акцентом, но достаточно бегло. Дед Антон учился французскому в юности, но свободно изъясняться не мог, да и уже изрядно забыл то, что учил.       — Но ведь потом-то во всём разобрались! — возразил он. — Выяснили, что я невиновен.       — Ты ещё и пытаешься их оправдывать, — невесело усмехнулся Огюст, покачав головой. — Доброта и великодушие — это, конечно, очень мило. Но разве тебе не жаль пяти потерянных лет жизни, проведённых в тяжёлых лишениях? Пяти лет несправедливого унижения и скотского отношения? Да, они «разобрались»: пришёл новый лидер. Как у вас говорится? «Новая метла по-новому метёт»? Да, разобрались, но ущерб тебе уже нанесён. Моральный, физический — во всех отношениях! Ты лишился всего: работы, дома, семьи. Пять лет — за то, что ты в годы войны горел на работе, не ел, не спал, костьми ложился во имя победы! Хорошая благодарность от Родины, нечего сказать!.. И что сейчас? Ты никому не нужен, даже реабилитированный. Твои знания, твой опыт не нужны. Твоё место занято, и отдавать тебе его никто просто так не собирается. Учитель математики — это всё, что они могут тебе предложить... Они что, издеваются?! Они хотя бы извинились перед тобой? Хотя о чём я?.. Скорее всего, они просто выставили тебя за ворота тюрьмы — иди, гуляй, свободен. Будь и этим доволен. Скажи спасибо, что не расстреляли.       Деду Антону было нечего ответить: всё в точности так и происходило.       — Что тебя ждёт на Родине? — продолжал рассуждать Огюст. — Как они тебя назвали? Чуждый элемент? Ты никогда не будешь им угоден. Сейчас оправдали — потом ещё в чём-нибудь обвинят. Уж они найдут, что на тебя повесить. Был бы человек, а дело на него заведут. А эти следователи, которые пытали тебя бессонницей? Их ты тоже оправдываешь?       — Это просто люди... Не обременённые моралью люди, которые хотели выслужиться, — вздохнул дед Антон. — Не все такие. И Родина тут ни при чём.       — Ты слишком добр и наивен, — усмехнулся Огюст. — Как вообще можно после того, что ты пережил, всё ещё верить, что государственная репрессивная машина имеет хоть крупицу справедливости в своём устройстве?! Она уничтожает, перемалывает людей миллионами, и всё ей мало. Ты попал в её жернова, она пожевала и выплюнула тебя покалеченным, но я бы на твоём месте не стал успокаиваться и думать, что на этом всё закончилось, что истина восторжествовала. Думаешь, тебе дадут спокойно жить и работать? Оставят в покое, вернут всё то, что ты потерял по их милости? Да, как же, держи карман шире. Милый мой, репрессии — ни разу не инструмент для выявления каких-то там настоящих врагов, вредителей, диверсантов... Это инструмент для террора, для жестокого подавления и уничтожения неугодных. А неугодным может стать любой. В любой момент. Такова ваша жестокая действительность, и тебе пора снять розовые очки, мой юный друг. Удивительно, что ты их до сих пор не утратил.       — Тебя удивляет, что я не озлобился? Не перестал быть человеком? — с вызовом сказал дед Антон. — Ну, быть может, это потому что я — таков, каков есть и на тебя быть похожим не обязан?       — Никто и не хочет, чтоб ты озлоблялся, — терпеливо, мягко ответил Огюст. — Также от тебя никто не требует, чтобы ты действовал против твоей драгоценной великой Родины, вредил ей. Никто тебя не вербует в шпионы и диверсанты. Мы вообще этим не занимаемся, это не наше дело. Мы просто хотим дать тебе возможность нормально жить и работать, применяя свои способности, знания и умения гораздо более достойно. Жить, а не прозябать.       Деду Антону объяснили условия сотрудничества. Его родичи обеспечат ему покровительство, защиту и любую помощь, какая только в их силах. По специальности они его устроить не могли, потому что у них не было связей в авиапромышленности, поэтому ему придётся перестраиваться, на ходу учиться, осваивать новую для себя область, но они верили в его талант и способности. Также они обещали научить его использовать эти способности гораздо более эффективно — то самое пресловутое нечеловеческое наследие. Одна восьмая — это немало. Та огромная работоспособность, которую он проявлял в своей карьере до ареста — как раз следствие этого, но имелась возможность ещё более полно развернуть и усовершенствовать свои таланты.       — Будет непросто, — сказал Огюст. — Но если всё получится, результат будет впечатляющий.       Ему позволили подумать. Жил он в небольшом городке с сохранившейся с давних времён архитектурой, с чистыми улочками, старинными домами, радующими глаз цветниками, с приветливыми людьми. Ему дали преподавательницу французского языка — из русских эмигрантов, тоже с одной восьмой долей пресловутого наследия. Её звали Елена, она работала в литературном журнале — писала очерки, рассказы и стихи. Она не была красавицей, даже хорошенькой не назовёшь, но, узнавая её ближе с каждым днём, дед Антон привязывался и очаровывался. За его обучение она взялась очень энергично, буквально погрузив его в язык: расклеила по всему дому этикетки с названиями предметов, всё время говорила по-французски. Всем этим она то бесила, то смешила его, и он увлёкся. Не только языком, но и учительницей. Но ему нужен был не только бытовой уровень, но и технические термины, и она раздобыла для него словарь технической лексики. Тут уже в дело вступили родичи. Природные способности деда Антона к пользованию сумрачной базой знаний были гораздо выше моих, оставалось только их развить и научиться эффективно применять. Ему не требовалась помощь перстня, как мне, но он испытал то же изумление, какое пережила я, ощутив резкое повышение своей обучаемости. Язык усваивался с потрясающей быстротой, то же самое касалось и освоения новой области деятельности, в которой ему предстояло работать. А Елена стала его верной спутницей, помощницей и подругой. Забавное совпадение: меня в клан привела любовь к Аиде, моего деда тоже удержала здесь женщина.       Он понял, что хочет жить и работать. И быть с ней.       Завод по производству сидра был запущен успешно. Потом предприятие расширилось, ассортимент продукции увеличился. И это была не дешёвая химическая бурда, коей грешит современная промышленность, а вкусные и качественные продукты. Такими они оставались и по сей день.       Много ли это — одна восьмая доля вампирского наследия? Благодаря ей дед Антон, далеко перешагнув столетний рубеж, выглядел на сорок пять — сорок восемь, а Елена на момент их встречи казалась не старше тридцати, хотя ей было уже пятьдесят три. Она стала его женой, а потом ещё и родила двух дочерей; старшая стала журналисткой, младшая — литературным критиком. Обе сознательно избрали бездетный образ жизни, отдавая всё своё время работе, а младшая, кроме того, испытывала влечение к своему полу. Она долго скрывала это, но последние двенадцать лет жила с возлюбленной. Я спросила деда, как он к этому относится, и он сказал:       — Ну, живёт и живёт. Главное, чтобы чувствовала себя счастливой на том пути, который она выбрала. Чтоб чувствовала себя нужной, реализованной, чтоб её работа и жизнь в целом приносили ей удовлетворение. — И добавил с улыбкой: — Она умная и талантливая девочка, вся в маму.       Эти «девочки» были на восемнадцать и двадцать два года старше меня. В общем, моему деду было не привыкать принимать родных с нетрадиционными взглядами. Теперь у него появилась ещё одна такая родственница — я.       Я спросила его:       — Ты осуждаешь бабушку за то, что она так поступила? Быстро развелась с тобой, забрала сына, уехала и вышла замуж за другого...       — Я не вправе судить её, — ответил он. — Тогда многим членам семей тех, кто попал под репрессии, тоже доставалось по полной программе. Их сажали в лагеря, отправляли в ссылки, увольняли с работы, лишали воинских званий. Если бы она осталась и разделила со мной мою судьбу — чем бы мне это помогло? Да ничем. Только горя бы добавило. А так... Если она спасла себя и ребёнка и жила потом благополучно — я только рад. У меня тоже в итоге всё удачно сложилось. Я встретил Лену... Она не только моя супруга, но и самый близкий, самый настоящий, преданный и дорогой друг. Думаю, тебе знакомо чувство, когда ломается привычная картина мира, когда ум и душа рвутся на части и переворачиваются с ног на голову... Вот в таком состоянии я был, когда её встретил. И она просто одним своим появлением поставила во мне всё по местам. Я уцепился за неё, как за опору. Она вернула мне почву под ногами.       О да, я хорошо помнила, как меня скручивало и плющило в лепёшку, когда мой подушечно-одеяльный мирок рушился, когда в мою уютную норку пришёл жутковатый призрак сумрака. Аида привела его в мою жизнь, но она же и стала моей опорой.       Но что же получается? Мой первый клыкастый предок, тот матёрый вампир, против преждевременного знакомства с которым Аида меня предостерегала — совсем не рядовой носитель клыков. Аж целый лорд, вождь другого клана! Недурная у меня родословная... Вот только почему на зов мой пращур сам не пришёл? Неужели не услышал?       — О нет, первым услышал как раз именно он, — заверил дед Антон. — И первым разобрался, в чём дело: лорд как-никак. Он старше, мудрее и опытнее в таких делах. Я тоже уловил, но понять смог не сразу, а потом лорд Крепо вызвал меня к себе и всё объяснил. Было решено отправить меня как самого близкого к тебе родича. Да я бы и сам вызвался. Очень хотелось на тебя посмотреть.       — А лорд Крепо до моего зова знал или догадывался о нашем с ним родстве? — спросила я.       Я уже как минимум пару раз видела Совет лордов в полном составе, но, конечно, не запомнила, кто из них кто. Аида услужливо подбросила мне «фото из головы»: высокий и величавый вампир с длинными вьющимися волосами, собранными сзади в хвостик. Глаза — пронзительно-голубые ледышки, суровый тонкогубый рот. А ещё он любил носить запонки с бриллиантами. Холёные, ухоженные, аристократические руки, белоснежные манжеты и эти запонки. Вид у этого лорда был весьма высокомерный, он не понравился мне.       — О, это впечатление обманчиво, дорогая, — отозвался на мои мысли лорд Эльенн. — Клан Крепо — самый дружественный нам. Гийом из всех лордов отнёсся к тебе наиболее лояльно, когда обсуждалась твоя кандидатура в супруги Аиды.       — Так он знал? — вспыхнула у меня догадка. — Знал, но молчал? Он же тоже видел меня!       — Не могу сказать со всей точностью, — ответил лорд Эльенн. — Возможно, что-то чувствовал, но, учитывая, что родство весьма дальнее, чувствовать он мог очень смутно, а близко вы не общались, лишь виделись пару раз на почтительном расстоянии. Но с гораздо большей долей вероятности могу предположить, что Гийом весьма доволен таким поворотом. Ведь нашим кланам удалось породниться через ваш с Аидой союз. — И лорд Эльенн добавил значительным тоном, взглянув сначала на меня, потом на деда Антона: — Вам, возможно, есть о чём поговорить... О каких-то личных вещах, которые касаются только вас. Поэтому мы с Аидой оставляем вас вдвоём.       — Благодарю вас, милорд, за вашу чуткость, — слегка поклонился дед Антон, а я присоединилась к его словам телепатически.       Лорд Эльенн сделал знак Аиде, и они вышли из кабинета. Мы с дедом Антоном остались наедине. Я немного смутилась под его взглядом — задумчиво-тёплым, отеческим. Сначала он расспросил меня о моём отце, потом обо мне самой. Я не стала скрывать, что моя жизнь была вполне заурядной до знакомства с Аидой — за исключением странных снов о яблоках, сидре и путнице-невесте, погибшей на дороге. Затем я поведала историю моей встречи с Аидой и дальнейшие приключения — вплоть до сегодняшнего дня.       — Одиннадцать единиц силы? Недурно, — уважительно кивнул дед Антон. — Плюс перстень... Хоть у тебя и меньшая доля вампирской крови, чем у меня, но я по сравнению с тобой — сущий младенец.       А я, глядя в его светлые, устремлённые на меня с доброжелательным любопытством глаза, вдруг подумала: а ведь сидр — это неспроста. Это ни разу не совпадение.       — Мне есть чем тебя угостить, — сказала я с улыбкой. — И очень хочется узнать твоё мнение. Но для этого мне нужно пригласить тебя к нам с Аидой на обед.       — С удовольствием принимаю приглашение, — улыбнулся дед Антон в ответ.       Я связалась с Альбером и обсудила с ним обеденное меню. Услышав, что в гости придёт мой дедушка, Альбер пообещал, что сделает всё наилучшим образом.       И он сделал. Стол был превосходен, а в конце обеда я попросила принести из погреба две бутылки сидра.       — Я его сама делала, — пояснила я. — Это первая проба моих сил. В дальнейшем я хотела бы открыть своё небольшое производство.       Попробовав напиток, дед Антон одобрительно кивнул.       — Очень славно. И очень необычный, яркий аромат... Что это за сорт яблок?       — Это коммерческая тайна, дед, — сказала я со смешком. — Пойми меня правильно... Ведь я собираюсь стать твоим конкурентом, пусть и в другой стране.       — Понимаю, — засмеялся он. — Но аромат в самом деле удивительный. Я пробовал много сидров от разных производителей, но такого не встречал. И вместе с тем у меня такое чувство... — Он задумчиво наморщил лоб, будто пытаясь что-то вспомнить. — Такое чувство, будто это — что-то знакомое. Знакомое, но хорошенько забытое. — Он встряхнул головой, щёлкнул пальцами. — Нет, не могу вспомнить!       А моё сердце мурашками щекотала память. И узнавание. В его глазах я видела знакомую душу. Ну конечно же! Иначе и быть не могло.       — А когда ты начал заниматься сидром, у тебя не было такого же чувства? — задала я осторожный, прощупывающий вопрос. — Что это — уже знакомое, как будто ты когда-то этим уже занимался?       — Действительно, было! — живо ответил он с искоркой удивления в глубине глаз. — А откуда ты знаешь?       Потому что ты уже занимался сидром в прошлой жизни, брат Клемент. И ты отнёсся к бедолаге Тьерри по-отечески — заботливо, чутко, душевно. Да, душевный ты был человек, добряк и весельчак, хоть и монах. Седой парень искал отцовскую фигуру в лорде Эльенне, а нашёл её в тебе. А вслух я сказала:       — Очень даже верю. Потому что и у меня такое же ощущение — как будто я собираюсь просто продолжить то, что я делала когда-то очень давно.       Мы договорились о том, что дед Антон испросит у лорда Крепо разрешение для меня посетить их завод по производству сидра — посмотреть, как поставлено дело, почерпнуть для себя какие-то полезные сведения. Разумеется, без раскрытия точной рецептуры, названий сортов яблок и их соотношения. Но мне это и не требовалось: я собиралась «продвигать» свой рецепт, главным ингредиентом которого должна была стать Аннетта.

ЭПИЛОГ

      Весенним вечером я вышла из дома, чтобы прогуляться по цветущему яблоневому саду. Два часа назад Аида уехала в резиденцию отца на заседание Совета лордов, а мне хотелось подышать воздухом, хмельным и проникновенно-сладким от аромата цветения.       Сад был разделён на части. В одной ровными рядами росли невысокие деревца с компактными, узкими и вытянутыми кронами. Расстояние между яблонями в ряду — метр двадцать, между рядами — три. Деревья поддерживались опорами и орошались системой автоматического полива. Примерно тридцать процентов этих посадок приходилось на Аннетту. Выращенная на полукарликовом подвое, она имела весьма компактный вид, удобный для ухода и сбора плодов. Первые яблоки здесь созрели на третий год. В этом сезоне мы ждали уже девятый урожай.       Вторую часть сада занимали яблони обычных размеров — соответственно, со значительно большим расстоянием между деревьями. Здесь на долю Аннетты приходилось тридцать пять процентов. В этом году рослые яблони собирались отдать свой шестой урожай.       Ну а третья, самая маленькая по площади часть сада была отведена под малинник и ежевичник.       Но в этом огромном промышленном саду, особенно в первой его части, я не гуляла — я там работала. Разумеется, не одна: без персонала с такой площадью посадок не справиться. А для прогулок и для души служил садик вокруг нашего с Аидой дома. Там росло пять молодых яблонь (три Аннетты и две — других сортов), четыре грушевых дерева, а также вишня, малина, земляника и ежевика. Саду шёл четвёртый год, заложен он был одновременно со строительством нашего жилища. А пару лет назад я ещё и завела теплицы для овощей и зелени. Дом — два этажа и мансарда, под окнами — цветник с розами. Альбер с женой и сыном в первый год жили в мансарде, а потом отселились в собственный домик, который мой повар построил на свои сбережения: зарплату он получал даже по европейским меркам высокую. Водителю и телохранителям отдельный одноэтажный домик предоставляли мы; он стоял на другом конце сада и возводился одновременно с нашим как жилое помещение для персонала. Этим ребятам мы с Аидой из своего кармана не платили: охрана предоставлялась нам кланом, то есть, лордом Эльенном. Жена Альбера, Анна, по-прежнему вела свой кондитерский блог и занималась уборкой в нашем доме. Если водители и телохранители работали сменами и уезжали к себе домой, то Альбер и Анна жили рядом с нами постоянно. Отношения у нас с ними сложились тёплые и дружеские. Они были уже не просто прислуга, а почти члены семьи — доверенные и уважаемые.       Да, моя мечта сбылась. Я продолжала понемногу выплачивать лорду Эльенну ту сумму, без которой не было бы ни сада, ни сидра; поначалу он не хотел брать, но потом смирился. Он понял, что мне важно вернуть эти деньги. Я не могла принять их как подарок: тогда дело не было бы полностью моим собственным. Сумма была серьёзная (для меня, по крайней мере), а своё семейное гнёздышко хотелось начать строить не через двадцать лет, а всё-таки пораньше, поэтому рассрочку растянули на весьма длинный период.       Имел ли мой сидр успех? Да, он, что называется, выстрелил. Аннетта не подвела — очаровывала своим ароматом всех с первого глотка. Сначала пришлось договариваться о реализации с питейными заведениями и ресторанами, а потом у нас появился свой магазин и свой сайт в интернете. Также мы производили малиновый и ежевичный джем и необычайно душистое яблочное повидло с Аннеттой. Она придавала ему оригинальную терпкую нотку, сочетаясь в его составе с другими сортами яблок.       Репутация самогонщицы за мной так и закрепилась: я делала яблочный бренди, ароматизированный собственноручно выращенной мятой и мелиссой, но не на продажу и не в промышленных объёмах, а «чисто для своих». Выдерживался напиток в бочках от года до двух. Всё расходилось, ни одной бутылки в подвале не застаивалось: «свои» были довольно многочисленны — только успевай гнать. Успехом пользовались также малиновая и ежевичная настойки. Бутылки с напитками увозились к лорду Эльенну, а уже от него расходились по всем потребителям. Сама я пила крайне мало — лишь дегустировала результат. Да и когда пить, когда расслабляться? Работы много. А это — хобби, и купленное для первого пробного опыта с домашним сидром оборудование мне в этом пригодилось. На официальное название «кальвадос» мой домашний продукт не претендовал, так как производился вне традиционного региона и не имел отношения к «Правилам подлинности происхождения». Но если результаты моего хобби нравились очень многим, то почему бы и нет?       Когда сад дал второй урожай, в гости приехал дед Антон. На столе стояло блюдо с горкой плодов Аннетты: из-за своей безмерной любви к этому аромату я держала яблоки дома, но не для еды, конечно, а чтобы кухня была наполнена их запахом. В духовке у меня стоял, источая уютный дух, яблочный пирог — из плодов другого, кисло-сладкого сорта. Взяв яблоко и поднеся к носу, дед Антон посмотрел на меня задумчиво, и от его взгляда мои плечи покрылись плащом мурашек.       — Аннетта? — проронил он не то вопросительно, не то утвердительно.       Несколько мгновений я молчала, погружаясь в его глаза и видя там знакомую душу — пробудившуюся.       — Ты вспомнил, брат Клемент? — проговорила я наконец.       Он смотрел пристально-ласково, в одной руке держа яблоко и вдыхая его запах, а в другой — мою руку.       — Да, дружище Тьерри, — сказал он с приподнявшимися в улыбке уголками губ. И добавил: — Но ты не волнуйся. И Аннетта, и рецепт останутся твоими и только твоими. Ты это заслужил.       Он был у развалин монастыря и видел те яблони. Он раскрыл мою «коммерческую тайну». Ничто не мешало ему тоже начать выращивать Аннетту и делать свой сидр с ней, лишив мой напиток уникальности, но они с лордом Крепо поступили в высшей степени благородно и порядочно. Мы с Тьерри не ошиблись в брате Клементе: человек такой души просто не мог поступить иначе. Он не присвоил Аннетту, оставив её только в своих воспоминаниях, а любоваться ею приезжал в мой сад. Дед Антон был не просто мой дед. Он был другом, и корни той дружбы и привязанности лежали глубоко в веках. Как корни Аннетты.       Потом мы ели яблочный пирог и беседовали: двум душам, знающим друг друга уже много веков, всегда есть о чём поговорить. Он пробыл у нас в гостях несколько дней, и это было очень приятное время. Его искреннее родительское тепло много значило для меня — и тогда, в той жизни, а сейчас и тем более. Это здорово — знать, что ты не один, что у тебя есть родные. Твой род. Не могу сказать, что лорд Крепо стал мне близок; мы не очень часто общались, а вот дед Антон занял большое и важное место в моей душе. Впрочем, он всегда его занимал — под любыми именами.       А сейчас я сидела на скамеечке у маленького декоративного пруда, обводя взглядом яблони, озарённые закатными лучами. Трава лужайки щекотала мои босые ступни: я любила ходить босиком в саду около дома. Кружка с травяным чаем грела мои ладони: от кофе во время беременности я решила воздержаться. Животу под моим светлым сарафаном было уже восемь месяцев.              Год назад, в такую же пору яблоневого цветения, на границе предутреннего сна и яви я услышала детский голос:       «Мама, ну когда мы уже родимся? Дом ты построила, сад вырастила, теперь наша очередь».       Моя душа, покачиваясь в пространстве сна, отозвалась мощным взволнованным содроганием. Ей почему-то совсем не казалось странным, что с ней разговаривает какой-то голос и называет её мамой. Гораздо больше её взбудоражило слово «мы».       «Да, я тоже тут. Я жду, мама!» — добавил второй детский голос.       Дрожь, толчок — и я поплавком выскочила из сонного чертога в явь. За окном начинали розоветь облака, на часах было пять утра. Аида в свой законный выходной сладко спала рядом со мной, а я ещё долго сидела в постели, уставившись на неё, и в моих ушах звенело эхо только что услышанных голосов.       Когда Аида проснулась и зевнула во всю свою клыкастую кошачью пасть, я ласково нажала пальцем на кончик её носа и почесала за ухом. Она мурлыкнула и посмотрела вопросительно, уже читая в моих глазах отголоски недавнего сна.       — Кажется, у нас будет двойня, — сказала я.       — В смысле?! — Аида приподнялась на локте, хмурясь.       Я засмеялась и послала ей «видео из головы». Вернее, аудио, потому что во сне я никого толком не видела, слышала только голоса. Аида снова уронила голову на подушку, глядя на меня сквозь лукаво-ласковый изумрудный прищур.       — А, вон оно что! А я уж подумала, что ты... уже.       — Какое такое «уже»?! Думай, что говоришь! — Я отвесила ей звонкий шлепок по бедру и с выступившими на глазах слезинками устремилась в ванную — умываться и чистить зубы.       А обсушив полотенцем лицо и повернувшись к выходу, в дверях попала в цепкие и неумолимые терминаторские объятия.       — Зай, ну всё, всё, прости. — Моё лицо защекотали быстрые поцелуи. — Дурацкая была шутка, согласна. Извини, принцесса.       Только после головокружительного, дышащего раскалённой страстью поцелуя извинения были приняты. В знак прощения я в поцелуе опять пощекотала её клыки, и Аида заурчала пантерой, после чего схватила и утащила назад в постель растаявшую от нежности и потерявшую бдительность «добычу».       Нужно было ещё доделать кое-какие дела и решить кое-какие вопросы, прежде чем приступать к задуманному. Подготовиться, обследоваться. Обследование показало, что у нас с Аидой всё в порядке, никаких препятствий нет. Оплодотворённые донорской спермой яйцеклетки Аиды были подсажены мне; биологически это были её дети, но вынашивала их я. Прижились два эмбриона. Донор остался анонимным, я знала лишь, что он дампир, как и Аида.       Вскоре после подтверждения беременности мне приснились две девочки-сестрички лет пяти — темноволосые, с оливково-смугловатой кожей и таким же удивительным цветом глаз, как у Аиды. Они бегали по саду и смеялись. Проснулась я с мокрым от слёз лицом, и они продолжали безостановочно катиться тёплыми ручейками.       — Солнце, ты чего? — Пальцы Аиды вытирали мне щёки, а губы целовали следом.       Вместо слов я послала ей «видео из головы» — этот сон.       — Ну а реветь-то зачем? — засмеялась она, сгребая меня в тесные объятия.       — Да так... Расчувствовалась просто. — Я сквозь слёзы улыбалась, смахивая тыльной стороной согнутых пальцев остатки влаги с ресниц. — Они похожи на тебя. Просто вылитые!              Закат догорал, пустая чашка стояла на скамеечке возле меня. Я могла бы выпить чаю за садовым столиком на веранде, но мне хотелось посидеть именно у пруда, любуясь молодыми яблонями в душистых белых уборах. Лёгкое прикосновение к плечу заставило меня мгновенно собраться.       — Миледи, вы в опасности. Вам лучше уйти в дом.       Вскинув глаза на телохранителя, я сжала губы, а потом обратила взгляд в сторону, откуда опасность приближалась. В такой чудесный весенний вечер не могло случиться ничего плохого. И не случится, уж поверьте мне.       Через забор перемахнула, мягко спрыгнув и пригнувшись, фигура в чёрном, с пневматической винтовкой. Быстро окинув взглядом сад, она, тихо ступая ногами в высоких ботинках, двинулась по дорожке. Следом за ней через забор спрыгнули ещё четверо вооружённых нарушителей вечернего садового покоя. Они начали обследовать дом, пытаясь заглянуть в окна, а самый первый член группы, услышав шорох в малиннике, направился туда.       Это была девушка весьма воинственного вида — в чёрной бандане, чёрной охотничьей экипировке и тактических перчатках с обрезанными пальцами. Её миловидное лицо с тонкими чертами было сосредоточенным и напряжённым, но она старалась успокоить себя, пожёвывая зубочистку и гоняя её из одного угла рта в другой.       От лёгкого хлопка по плечу охотница вздрогнула и резко обернулась, но получила от меня удар сгустком силы из перстня. Падая, она оцарапала щёку о шипы малинового стебля.       Телохранители и водитель только этого и ждали. Водитель выскочил из ежевичника и направил на двух ближайших к себе охотников луч мощной психической атаки, телохранители атаковали остальных. Те попытались стрелять ампулами с ядом — пока ещё могли двигаться. Но под атакой не то что стрелять — дышать трудно. Ампулы улетели в кусты, никого не задев, а охотники медленно оседали на землю. Тяжёлое дыхание, выкатившиеся из орбит глаза, бешеная тахикардия и, наконец, потеря сознания. Атакой можно было запросто вызвать инфаркт миокарда или инсульт у здорового человека, но я приказала телохранителям не бить на поражение, а только нейтрализовать охотников. Пока те были без сознания, их связали и заклеили скотчем рты.       Через минуту все они лежали в погребе для хранения сидра и кальвадоса. Их тщательно обыскали, забрали всё оружие и сложили его в доме — подальше от них. Теперь у меня была возможность получше рассмотреть девушку. Под банданой у неё оказалась короткая стрижка с выбритыми полосками на висках. Верхние удлинённые пряди окрашены в тёмно-каштановый с красноватым отливом оттенок, а короткие бока и затылок — натуральные, русые. Симпатичная, со светлой кожей и блёклыми веснушками. Ногти короткие, никакого маникюра, даже гигиенического. Носик аккуратный, чуть вздёрнутый, пушистые ресницы. На щеке алели царапины от малиновых шипов. Лет двадцать пять, не больше. Парни тоже молодые, крепкие, атлетического телосложения. Все — люди, ни одного дампира.       — За забором — их машина, — доложил один из телохранителей. — Там чисто. Госпоже Аиде докладывать?       — Погоди немного, — сказала я.       Они начали приходить в себя: стонали, мычали, мотали головами, ещё не понимали, что произошло. Я воспользовалась этим оглушённым состоянием, чтобы выудить у них из сознания картинки — нужную информацию.       Эти ребята были как-то связаны с Кельцем. Кажется, учились у него. Эта привычка жевать зубочистку — наверно, девушка её у Змея переняла. Подражала крутому парню. Зубки, кстати, красивые, ровные. Телохранитель тем временем подобрал в кустах все ампулы и принёс мне.       — Это ритику, миледи.       Мою душу будто хлестнули плетью с шипами: а ведь они хотели сделать из Аиды второго лорда Немета. Параллель была очевидна: беременная жена, близнецы во чреве. Мои зубы стиснулись, верхняя губа дёрнулась. И в чью же светлую головушку пришла сия оригинальная идея? Я обошла охотников кругом, заглядывая каждому в лицо. Нет, парни не были способны на такую изощрённую жестокость. Они исполнители, солдаты, а вот идейный вдохновитель — девушка. Она уже очнулась и смотрела на меня большими светло-серыми глазами, в которых ещё плавала мутноватая дымка.       По моему знаку телохранители посадили охотников кучкой, чтобы они могли спинами и плечами опираться друг на друга. Они кряхтели, пытались разорвать путы, но тщетно. Я рылась в списке контактов... Номер Кельца. Сфотографировав ребят, я выслала ему снимок.       Входящий вызов от него не заставил себя долго ждать.       — Привет, Алекс, — поздоровалась я ровным, дружелюбным тоном. — Твои орлы?       — Они были нашими учениками, — ответил тот. — Но уже закончили обучение и работают сами.       — Рановато ты отпустил своих птенцов в самостоятельный полёт, — усмехнулась я. — Они облажались.       — Вижу, — коротко бросил Кельц. — Аида рядом?       — Уехала на совещание пару часов назад, ещё до визита гостей, — сказала я. — Ей пока не сообщали. Боюсь, тебе с ней предстоит неприятный разговор.       — Знаю, — послышался его отрывистый ответ. — Ты в порядке?       — В полном. — Я ковыряла ногтем подушечку пальца, пытаясь достать малиновый шип. — Я знаю, ты переживаешь за них. Я постараюсь уговорить Аиду, чтобы она оставила их в живых.       На этом наш разговор закончился. А вскоре по ментальному каналу в меня ворвался встревоженный голос Аиды:       «Алёнка! Ты там как?!»       Океан, обычно солнечный и безмятежный, сейчас бушевал огромными волнами, штормовой ветер едва ли не выдувал из меня душу.       «Всё хорошо, Аида, не волнуйся», — успокоила я её и передала картинку, которую видела перед собой — связанных охотников, уже сообразивших, что они облажались по всем фронтам и крупно влипли.       «Я их... на британский флаг порву!» — прорычала Аида. Она явно хотела выразиться крепче, но сдержалась.       «А может, не надо? — осторожно сказала я. Но чувствовала, что разбушевавшуюся стихию мне сейчас точно не успокоить. Ну, может, по дороге немного остынет. — Это бывшие ученики Кельца».       «Значит, и Кельц у меня получит!» — пророкотал гневный океан.       «Аида, никто же не пострадал, — сделала я ещё одну попытку успокоить её хоть немного, посылая ей по ментальному каналу картинки — как всё происходило. — Это молодёжь. Зелёные совсем. Я с Алексом уже разговаривала. Он сам не рад. Ребята ему уже не подчинены, сами работают. Ну, влипли, с кем по неопытности не бывает... Всё уже нормально, у меня — ни царапины. Покушение закончилось, не успев начаться».       «Ты их ещё и выгораживаешь! — возмутилась Аида. — Жалеешь, и зря. Они тебя явно не собирались жалеть. Ладно ещё, если бы на меня напали. Но на тебя — беременную женщину! Это зверство, которое не может оправдать никакая молодость и неопытность. Если этим юнцам такое пришло в голову, это нелюди. Они недостойны звания учеников Кельца. Всё, Алёнка, я уже еду. Скоро буду».       «Будь осторожна на дороге, — вздохнула я. — А лучше сама не садись за руль, пусть водитель отвезёт».       «За меня не переживай», — коротко ответила она.       Выполняя её инструкции, телохранители попросили меня перейти в дом — в целях моей безопасности. Перед тем как сделать это, я развела руками и сказала охотникам:       — Ребята, извините, я сделала всё, что смогла, чтобы сохранить вам жизнь. Если вас сейчас порвут на британский флаг, значит, у меня не получилось.       Мне не оставалось ничего иного, как только пойти на кухню и заварить себе чаю с мятой. От Аиды я знала: участь захваченных охотников обычно была плачевна.       Услышав звук двигателя подъезжающей машины во дворе, я вышла навстречу Аиде. По ментальной связи я чувствовала шторм в океане, а сейчас ещё и видела вживую, прямо перед собой. Её губы были жёстко сжаты, а в глазах мерцал ледяной беспощадный космос. Мне стало холодно и жутко. Я не смогла смотреть — закрыла глаза. Ощущая её стремительное приближение, я невольно сжалась.       Это были несколько ужасных секунд, полных молчания и грозового ветра.       — Посмотри на меня, — сказала Аида наконец.       Я открыла глаза. Пока Аида ехала домой, небо действительно затянулось тучами, стало темно, и в этом сумраке её лицо казалось мраморным, а глаза из изумрудных стали почти чёрными. Столь любимое мной лицо — сейчас суровое, холодно-внимательное, исполненное колоссальной силы. Эта сила смогла бы сдвинуть плиты земной коры, столкнуть материки друг с другом. Это существо передо мной, казалось, не принадлежало ни к какой расе — это было живое воплощение сметающей всё на своём пути стихии. Какое-то божество, дух планеты, способный превращать города в пыль, стирать цивилизации. По сравнению с его голосом, мой прозвучал бы как мышиный писк, но я всё-таки сказала:       — Аида, прошу тебя, отпусти их. Я не хочу, чтобы ты... совершала акт жестокости. Это превратит моё сердце... в прах.       Космос в её глазах дышал звёздным холодом.       — А ничего, что они сами собирались совершить акт изощрённейшей жестокости? — отчеканила она. — Они собирались убить мою жену и моих ещё не рождённых детей. Это, по-твоему, что — подвиг?       Невыносимо было видеть её такой. Видеть и понимать все её чувства: ведь я сама была готова разорвать на кусочки стрелка, пустившего в неё ампулу с ядом. Но всё-таки было и отличие.       — Аида, никто не пострадал. Я в порядке, наши дети — тоже. — Моя ладонь легла на живот, погладила. — Не нужно мстить, не нужно никого убивать. Пойми, если ты это сделаешь, я не смогу относиться к тебе по-прежнему.       В её лице ничто не дрогнуло, оно оставалось мраморной суровой маской, мне лишь почудилась живая, дышащая искорка в космических глубинах. Прямая и величественная, Аида направилась в дом — в погреб. На ней был тёмно-серый брючный костюм по фигуре с чёрной рубашкой, на ногах сверкали лакированные оксфорды — так же ярко, как и её идеально выбритый череп. Действительно — лорд, самый настоящий. Она была рождена, чтобы им стать, её кинжал ждал её не одну сотню лет. Весь её путь охотницы, каким бы искренним он ни был, предназначался лишь для того, чтобы знать охотников изнутри и эффективнее защищать от них свою семью и клан. Я провожала её взглядом. Конечно, теперь уж всё, никуда я не денусь с подводной лодки: я уже её жена, я уже ношу её детей. Но мне было очень страшно за симфонию в груди.       ...В тот день, когда Аида впервые приехала домой с причёской рыцаря из моих галлюцинаций, тоже начиналась гроза. Сияя лысиной и улыбкой, она протянула мне огромный букет роз.       — Ну что, развод? — И скользнула ладонью по голове, а в глазах — озорные чёртики.       У меня затряслись и руки, и губы.       — П-почему развод?..       Она засмеялась:       — Ну, ты же сама сказала: «Побреешься — разведусь».       Я уж и забыла о том разговоре во время переливания крови... Тогда Аида троллила меня, но вот поди ж ты — исполнила-таки угрозу «примерить» образ из моих видений в реальности. Я прижала к себе букет, и у меня ни того ни с сего брызнули слёзы.       — Ну что ты, маленький... — Аида, обдав меня шлейфом элегантного мужского парфюма с горьковатой примесью табака, огорчённо прильнула губами к моей щеке. — Я воспользовалась замедлителем роста волос после бритья... Какая-то папина усовершенствованная супер-мощная формула, которая обещает сдержать даже мою неукротимую шевелюру. Так что придётся тебе потерпеть мою лысину где-то месяц.       Безупречный дорогой костюм на её великолепной фигуре, сверкающие туфли, аромат мужских духов и запах табака — не прокуренная вонь, а тонкая, благородная горечь — всё это складывалось в образ, от которого мурашки забегали в такие места, что хоть сейчас же в постель прыгай. А ещё — точёная красота её лица и прохладный космос сумрака в глазах, который целовал меня всей своей звёздной бесконечностью. Аиду было невозможно испортить ничем, в свой облик она могла безукоризненно вписать всё, что угодно.       — Мне кажется... тебе и так хорошо. — И я смахнула мокрую дорожку со щеки целующей мягкостью розовых лепестков.       — Подлецу всё к лицу, да? — Аида со смешком сгребла меня в объятия вместе с букетом, нежно прижала к себе, осушила губами солёный ручеёк на другой щеке. — Ну так что? Так оставить? Не обрастать?       — Поживём — увидим, — уклончиво улыбнулась я, пряча взгляд в тёмно-красной роскоши букета.       — Посмотри на меня.       Пальцы Аиды поймали мой подбородок, щекочущая бездна сумрака в её глазах обняла моё сердце, а сгусток симфонии прильнул к нему ослепительной нежностью. Мои руки обвились объятиями вокруг её плеч, а губы попали в мягкий, властный плен поцелуя.       ...Я присела на лавочку у пруда, не обращая внимания на усилившийся ветер. Он трепал подол моего сарафана, норовил его задрать, и приходилось прижимать его руками. Утихнет ли ветер без последствий или всё-таки разразится гроза? В воздухе чувствовалась дождевая сырость. Ещё не капало, но пахло дождём. Наши яблони качались под порывами и роняли лепестки. Те летели, как крупные хлопья снега, усеивая собой дорожки и падая на поверхность пруда белыми кружочками.       Не знаю, сколько я так просидела. Очнулась я от прикосновения: Аида села рядом и обняла меня за плечи. Её губы прильнули к моему виску.       — Алёнушка, пойдём в дом. Сейчас дождь пойдёт. Вон, ветер какой...       Это был голос уже не того стихийного духа, способного уничтожать цивилизации, а моей заботливой Аиды, моей любимой Аиды. Я не двигалась с места, дождь не начинался. Он ждал вместе со мной. Аида вздохнула.       — Солнышко, такие вопросы я не могу решать единолично, не обсуждая ни с кем из Совета, потому что речь идёт о безопасности клана. Поэтому я связалась с отцом. Он готов пойти тебе навстречу и отпустить этих идиотов. С Кельцем я тоже поговорила, он будет здесь через сорок восемь часов. Он сам их заберёт.       По моим щекам заструились капельки. Это был не дождь, а слёзы. Симфония в груди окутала моё сердце грустной нежностью, и я тёплыми слезами омывала её от всех сомнений, от только что пережитого страха. Я сидела здесь опустошённая, окаменевшая, готовая к тому, что сейчас случится что-то ужасное, непоправимое. Что-то умрёт. И уже ничего не будет по-прежнему.       Не случилось. Симфония выдержала. И лорд Эльенн не подвёл... Чтобы вампиры отпустили пойманных охотников — это дорогого стоило. Должно быть, он видел моё сердце изнутри. Понимал, что это значит для меня и Аиды.       — Ну-ну... Всё хорошо, принцесса. — Пальцы Аиды смахивали мокрые дорожки с моих щёк, губы тепло прильнули к моим.       С моей стороны поцелуй получился вялым, измученным: за облегчением последовала слабость. Аида на руках отнесла меня в дом и уложила в постель, заварила ещё чаю с мятой — прежняя Аида, та, которую я любила.       Сорок восемь часов показались мне сорока восьмью годами. Меня беспокоило, не обращаются ли с пленниками жестоко, отпускают ли хотя бы в туалет. А если кто-нибудь из них попытается сбежать или напасть — не убьют ли его? Очень хотелось, чтобы эти дурошлёпы не накосячили ещё больше, хотя... куда уж больше. И так уже влипли по полной. Телохранители преграждали мне путь в погреб:       — Миледи, ради вашей безопасности — вам туда нельзя.       Аида успокоила меня: в туалет их отпускают, а те ведут себя разумно, не нарываются. Поняли уже, что если сделают хоть одно резкое движение — они покойники. Их даже покормили — дали кофе и бутербродов с сыром.       У меня что-то сжалось в кишках. Я бы на стенку полезла от голода, если бы обед задержался хотя бы на пару часов... Девочки-сестрички во мне подрастали, им тоже требовалась еда. Ну а молодым здоровым ребятам с неплохими мышцами сам Бог велел обладать хорошим аппетитом. А уж в стрессовой ситуации...       — Скудновато, — сказала я.       Аида не оценила моего милосердия.       — Милая, они пришли тебя убивать, а ты им — первое, второе и десерт? Кушайте, мол, гости дорогие? — хмыкнула она. — Пусть скажут спасибо, что в живых остались. Тебе спасибо, между прочим.       Кельц приехал даже немного раньше, чем обещал. Его лысина по-прежнему сияла, как шар для боулинга, а глаза прятались за дымчатыми тёмными очками. Прибыл он один, без своей команды. Аида встречала его на средней ступеньке крыльца, расставив ноги на ширину плеч и держа руки в карманах, а я — чуть позади, в дверях. Теперь у них были одинаковые причёски, и Кельц, как бы отмечая это, скользнул пальцами по своему черепу. Аида не пошевелилась, не моргнула.       — Здравствуй, Аида.       Кельц протянул ей руку, но она даже не шевельнулась, чтобы её пожать — холодная, как глыба льда, с сурово сжатыми губами. Лишь немного посторонилась, пропуская его:       — Они в погребе. Тебя проводят.       Кельц был закрыт, как запертый сейф — ни мыслей, ни чувств не поймёшь. Не знаю, огорчило ли его то, что Аида отказалась пожать ему руку. Он кивнул и поднялся на крыльцо. Увидев меня (впрочем, сомневаюсь, что он обратил на меня внимание только сейчас; глаз у него был как у разведчика — всё видел и всё замечал), он несколько секунд молчал, а потом проговорил:       — Ты всё хорошеешь, голубушка... Поздравляю со скорым пополнением в семействе.       — Привет, Алекс, — ответила я. — Спасибо. Я рада с тобой увидеться.       Не знаю, может быть, мне хотелось немного сгладить, смягчить холодный приём, который оказала ему Аида. Мне даже обнять его хотелось, но я не решилась. Он галантно поцеловал мне руку.       Он прошёл в дом, где его уже ждали телохранители, чтобы проводить в погреб к пленникам. Вскоре он показался снова — шагал впереди, а за ним гуськом следовали четыре добрых молодца и одна красна девица. «Все равны как на подбор, с ними дядька Черномор». Аида протянула мне руку, призывая посторониться, заслонила собой. Ей не требовалось даже держать оружие: она сама была смертоносным оружием. Я наблюдала за этим шествием из-за её плеча.       — Одну минуту, — сказала она.       «Дядька Черномор» остановился, добры молодцы и девица, весьма присмиревшие, тоже. Аида с ледяным космическим мерцанием в глазах произнесла:       — Я давно уже не охотница... Но в те времена, когда я ещё состояла в этом братстве, у охотников был свой кодекс чести, сформированный не на пустом месте, а написанный кровью. Настоящий охотник, почитающий эти принципы, никогда не поднял бы руку на беременную женщину или на ребёнка, к какой бы расе они ни принадлежали. Для нынешней молодёжи, похоже, и кодексы, и честь — пустой звук. Вы недостойны называться охотниками. У меня не было никаких причин щадить вас, но за вас просила моя жена. Та, кого вы пришли убивать, вступилась за вас! Вам должно быть стыдно... Впрочем, о чём я? Стыдно бывает тем, у кого есть совесть. Вам это слово тоже незнакомо. Вам сохранили жизнь и отпускают... со слабой надеждой, что вы сделаете хоть какие-то выводы. А если не сделаете — второго шанса уже не будет. Очень надеюсь больше не встретиться с вами. Потому что вторая встреча станет для вас последней. Прощайте.       Аида замолкла, глядя куда-то вдаль, поверх их голов. Я хотела всё-таки обнять Кельца и сделала было к нему шаг, но моё плечо придавила тяжесть, приковав меня к месту. Это была рука Аиды.       Телохранители проводили их до машины и наблюдали, как те садятся и отъезжают. Только когда микроавтобус скрылся из виду, они вернулись к нам.       — Хорошая работа, парни, — похвалила Аида.       — Да мы-то — что? — смущённо ответил один из них. — Миледи сама бы всех их уложила. Мы только на подхвате были. За компанию.       Аида взглянула на меня, двинув бровью.       — Ну и кто из нас «смертельное оружие»? — усмехнулась она.       Позже, уже в постели, обнимаемая её рукой, я ощущала её дыхание на своих волосах. Время от времени её губы прижимались к моему лбу, виску.       — Жестковато ты с Алексом, — вздохнула я. — Я уверена, он не хотел, чтобы так получилось. Зачем ты так с ним?       Мне всё не давало покоя то несостоявшееся рукопожатие. Аида опять прильнула губами к моему виску.       — Милая, он понимает, за что. Куда он смотрел, когда воспитывал такие кадры? Почему не вдолбил в головы юнцам то, что следовало вдалбливать? Почему не разглядел их души? Он как учитель обязан был видеть учеников насквозь — все их задатки, все качества. В том числе и моральные. Да, не все охотники чтут кодекс чести... Всякие встречаются среди них. Но это не значит, что в их ряды нужно принимать всех подряд. На Алексе лежит огромная ответственность. С него спрос больше. А с этими ребятами он допустил промах как наставник.       Аида уже сама давно «воспитывала кадры» — обучала сотрудников службы безопасности, которым она могла бы доверить свою семью и клан, не находясь сама на посту двадцать четыре на семь. Ей хотелось больше времени проводить дома, со мной, а теперь, когда у нас должны были скоро родиться дочки — и подавно. Наставником она могла быть суровым — это я помнила хорошо, так как сама имела счастье кое-чему у неё обучаться. И это она со мной ещё мягко обращалась, не могла в полную силу меня «строить», как она «строила» своих нынешних учеников. Оно и понятно: любимая девушка — она ведь для любви, а не для отрабатывания педагогических приёмов... Там, где было бы уместнее взять меня за шкирку и ткнуть носом в ошибки, возникал соблазн взять меня на ручки и пожалеть. Не получалось у неё быть со мной строгой. Понимая это, Аида позже и приставила ко мне инструктора, а сама только контролировала процесс обучения. Ну и могла вполне легально брать меня на ручки и утешать, когда я ныла и жаловалась на строгость и требовательность моего тренера. Но следовало воздать Армандо должное: он был требователен, но корректен. И очень многому меня обучил. В основном — боевым приёмам, самозащите. Поэтому, поныв и пожаловавшись всласть в объятиях Аиды — отведя, так сказать, душу, я вновь бралась за дело под его руководством. Аида же преподавала мне приёмы интеллектуальные. А порой на меня снисходили озарения: сумрак — огромная база знаний, черпать можно и самостоятельно. Но черпать тоже нужно уметь.       — Я понимаю, — вздохнула я. — Но всё равно грустно. Мне всегда нравился Алекс. Он хороший.       — Мне тоже грустно. — Аида поцеловала сначала меня, потом мой живот. — Ну всё, спите, мои принцессы. Поздно уже.       Утро было замечательным, безмятежным, полным благоухания яблонь. Я поднялась рано, в половине шестого, и сразу вышла в сад. Гроза вчера так толком и не разразилась — только ветер погулял, покуражился, да брызнуло несколько капель дождя. Сидя за садовым столиком на веранде, я похрустывала ломтиком поджаренного хлеба с маслом и запивала травяным чаем. В такой ранний час завтракала я символически — тем, что найду в холодильнике. Начиная со второго завтрака приёмы пищи были уже существеннее, там принимался за дело Альбер. Ему была дана инструкция обеспечивать вкусный, сытный, сбалансированный и полезный рацион для беременной женщины, и свою задачу он исполнял безукоризненно, как истинный профи. Второй завтрак, обед, послеобеденный чай и ужин готовил и подавал он. Будь моя воля, был бы и второй ужин, но если слишком потворствовать этой воле, мне вскоре стало бы трудно протискиваться в дверь.       На веранду выглянула озабоченная Аида, в трусиках и майке-борцовке, босиком. На Совет лордов она ездила в свой выходной, сегодня у неё тоже был домашний день — можно поваляться в постели подольше, но какая-то новость подняла её.       — Солнце, там Эрика рожает, — сообщила она. — Мне надо ехать.       — Ой... Ну, езжай, конечно, — поспешно проглотив кусочек тоста, сказала я.       Одна девочка по имени Эрика, занимаясь на тренажёрах, умудрилась выбить себе клык. Невелика, конечно, беда: зубы у вампиров отрастали и во взрослом возрасте, и новый клык у Эрики вырос. Но кривой. Девочка по имени Эрика была этим крайне раздосадована и огорчена: он портил ей улыбку. Делать нечего, пошла она к стоматологу-ортодонту... Вернее, стоматологине, которая и поставила ей брекеты. Благодаря всё той же ускоренной регенерации исправление зубов у вампиров занимало гораздо меньше времени, и носить брекеты Эрике пришлось не так уж долго.       Стоматологиня была из дампиров. Её звали Николь. А ещё она любила девушек.       Ну, любила и любила — казалось бы, при чём тут Эрика? Она ведь пациентка. Конечно, врачебную этику доктор не считала пустым звуком.       Но она излучала потрясающее обаяние. И очень мило общалась с Эрикой, когда та приходила на плановые осмотры. Николь была невысокая и коренастая, с большим лбом, заурядными чертами лица и немного оттопыренными ушами, которые короткая стрижка ещё больше выделяла, но глаза её сияли завораживающей синевой — цвета неба над Альпами в солнечный день. И это был её природный цвет, а не линзы. Эти изумительные глаза украшали длинные тёмные ресницы. И обаяние тоже было вполне природным, а пальцы — длинными, сильными и красивыми. Очень красивые руки! При этом не самые прямые и ровные ноги, но вот руки — загляденье.       И когда Эрика стала уже бывшей пациенткой, Николь подвезла её до дома, а в машине поцеловала.       А ещё Николь увлекалась верховой ездой и состояла в конном клубе. Эрика вступила в клуб и стала заниматься с инструктором — тоже из «своих», с четвертью вампирского наследия. Так они с Николь стали встречаться чаще. Когда Николь сидела в седле, её уши как-то совсем пропадали из фокуса внимания, а на первый план выступали совсем другие вещи. Её ноги в сапогах для верховой езды смотрелись вполне ничего. Их кривизна была прямо-таки создана для того, чтобы охватывать собой бока красивой лошади.       Через семь месяцев Николь сделала Эрике предложение жить вместе. Эрика согласилась. Поселились они в доме неподалёку от резиденции Эльеннов. Эрика всегда была помощницей отца по вопросам благотворительности — этим она и продолжала заниматься, а вскоре захотела открыть прекрасную стоматологическую клинику — с прицелом, чтобы Николь её возглавила. Лорд Эльенн не возражал. Он всегда покровительствовал медицине. Клиника открылась спустя два года, и Николь стала там главным врачом.       С рождением ребёнка они нас с Аидой обскакали: Эрика забеременела на месяц раньше меня — тем же способом, только донор спермы был чистокровный вампир, а яйцеклетка принадлежала самой Эрике.       Что касается наших с ней отношений, они так и остались не самыми простыми, хотя мы обе и старались сохранять нейтралитет и сводить общение к минимуму. Правда, напряжённость со временем ослабела, когда с появлением других интересов зацикленность Эрики на Аиде стала уходить. Нет, она, конечно, ничего не забыла, просто из этой темы ушла болезненность. Я тоже не забыла некоторых неприятных моментов, просто думать о них не было ни времени, ни желания, а потом острота эмоций притупилась, стёрлась, как письмена на старинном полуразрушенном надгробии. Ну, пыталась она меня убить, и что? Теперь я уже не та, что раньше — нынешняя я Эрике не по зубам. Симпатичнее её персона мне не стала, я по-прежнему не перевариваю подлецов, в лицо произносящих заверения в дружеских намерениях, а за спиной сжимающих в руке нож; ну так ведь дружить и общаться с ней меня никто не заставлял. Я старалась пересекаться с ней как можно реже, а думать о ней и лелеять в себе неприятные воспоминания — делать мне, что ли, больше нечего? Злопамятность — это когда вспоминаешь что-либо с неугасающей злобой, раздуваемой, как тлеющие угли в камине. Когда злоба уходит и превращается в остывший пепел, это уже просто память.       Аида приехала вечером. Вручив мне букет роз, она меня поцеловала как-то по-особенному нежно и проникновенно. Галактики в её глазах мерцали тёплым, задумчивым светом.       — Ну, как там дела? — поинтересовалась я. — Племянник или племянница?       — Мальчик, — сказала она. И добавила со смешком: — Дед счастлив. Он сам принимал роды у Эрики.       — Милорд у нас на все руки мастер! — заметила я.       Аида находилась под сильным впечатлением, это было видно невооружённым глазом. И поглядывала на мой живот: ей не терпелось поскорее взять на руки своих собственных малышек. Ждать оставалось недолго.       Майя и Микаэла появились на свет, когда на яблонях уже висели маленькие зелёные завязи. Аида сидела у моего изголовья и снимала боль — для этого мне нужно было не сопротивляться внушению, а полностью отдаться в его власть.       — Входи в центр управления силой на счёт «три», — услышала я её ровный голос. Ей стоило огромного усилия сохранять его таким и держать своё естественное волнение под контролем. — Один, два, три!       Щелчок — и я очутилась внутри сияющего кокона, а передо мной было знакомое «окошко программы».       — Пока не трогай «заводские установки» алгоритма родов, — прогудел сквозь кокон голос Аиды. — Пусть идёт как идёт, только болевые ощущения убери.       Я опустила бегунок до нуля. Ну а что? Зачем мучиться, если есть возможность не мучиться? Кроме моих жизенных показателей в отдельной вкладке окошка показывались параметры детей — «плод 1» и «плод 2»: сердцебиение, уровень кислорода, уровень стресса. Шкала была устроена так, что я могла наглядно видеть, где — норма, а где — нет. Я передавала Аиде по ментальному каналу изображение окна.       — Стресс убери, — скомандовала она. — Увеличь циркуляцию силы, так процесс будет проходить мягче для тебя и для детей.       В какой-то миг я увидела себя в нашем саду, а темноволосые сестрички обнимали меня за шею с двух сторон. Я смеялась сквозь тёплые слёзы, а они целовали меня. Я не могла налюбоваться ими: им было в кого уродиться такими хорошенькими.       — Ещё чуть-чуть, — тепло, ласково вливался в наше единение голос Аиды. — Уже скоро встретимся, принцессы мои. Совсем немного осталось!       Я помогала им родиться легко, беспроблемно и безопасно, а их души поддерживали меня. Я чувствовала объятия детских рук вплоть до первого крика младенца, пробившегося сквозь кокон. Одна пара рук исчезла: Микаэла стала старшей. А спустя пятнадцать минут за ней последовала Майя.       — Ну, привет, девчонки, — услышала я голос Аиды.       Окно программы свернулось, но я всё ещё была в сияющем коконе силы. Сквозь него я видела два маленьких кокона у себя на животе, а у Аиды он простирался далеко за стены клиники.       Губы Аиды прильнули к моему влажному лбу, и я наконец ощутила своё тело.       — Спасибо тебе, родная. Ты умница.       Её глаза сияли тёплой летней зеленью травы — такими светлыми и яркими я их никогда не видела.       Яблони шелестели кронами в саду у дома, встречая нас с Аидой. Уезжали мы в клинику вдвоём, а возвращались с двумя свёртками на руках. Прошлое — важно, без него порой бывает трудно понять настоящее и построить будущее, но оставить его позади так или иначе придётся. Впрочем, кое-что из былого с нами всё-таки останется: у графа — стихи, а у Тьерри — Аннетта. Это то светлое и хорошее, что можно взять с собой. Это то, что заставляет сердце ныть от горьковато-сладкой грусти и вместе с тем окрыляет его внутренним светом и наполняет силой. Это боль, истлевшая в земле подобно опавшей листве и ставшая питательным субстратом для чего-то прекрасного и приносящего радость. Это жизнь, перешагнувшая через смерть и осознавшая, что она на самом деле вечна. Это — выстраданная поэма, написанная кровью наших душ, живая и настоящая. Это — любовь.

_________

      Первоначальная версия текста: 2012 г       Данная версия: декабрь 2019 — май 2020