Глава 49. Дерево Анны
17 мая 2020 г., 04:49
План: Двадцать девять градусов. Исследовательский дух и внетелесный полёт. Стратегия выживания. Дядюшка Себастьен. На байках через лес. Руины монастыря.
Аида обещала, что найдёт для меня Горькую Аннетту, но я нашла её сама. Вернее, увидела, когда вышла из тела и летала над краями, где жила в прошлой жизни.
Но обо всём по порядку.
Перстень требовал периодической подпитки кровью, поэтому о полном отказе от переливания не могло быть и речи. Одной моей силы ему было мало. Для обезболивания этого процесса мне нужна была техника введения себя в состояние гипотермии с отключением сознания. Я осваивала её под руководством Аиды в течение, наверно, месяцев двух.
До каких значений я могу опустить свою температуру и при этом не умереть? Аиду с её криопротектором можно было даже заморозить в ледышку без последствий для здоровья, но я таким природным механизмом в своём теле не обладала. Это вещество ещё и выполняло роль регулятора обмена веществ. Возможно ли было для меня без его участия достичь такого уровня просветления, чтобы управлять процессами в своём теле?
Казалось бы, чего проще — взять и лечь в холодильник, вот тебе и гипотермия. Ан нет, не тут-то было. Требовалось отключить механизмы защиты, которые организм использовал для борьбы за поддержку температуры. Они, конечно, и сами отключатся при остывании тела на три-шесть градусов, вечно организм бороться не может, но вся штука была в том, чтобы убрать их действие сразу, в самом начале, не прибегая при этом к слишком сильному низкотемпературному воздействию на моё тело. Вот так взять и сломать природу, пойти против неё — серьёзный вызов! Если для Аиды это не представляло затруднений, поскольку её природа не являлась человеческой, то как поведёт себя моё естество при попытке сломать заложенные в нём принципы? Достаточно ли при этом будет той небольшой нечеловеческой примеси, которой меня наделил мой далёкий предок? Одиннадцать единиц силы серьёзно повлияли на меня на физическом уровне, но в достаточной ли мере, чтобы заставить моё тело работать таким непривычным для него образом?
На первых порах я ложилась в ванну с очень холодной водой со льдом; на каждую такую тренировочную процедуру требовалась куча пакетов с ледяными кубиками. Аида добавляла лёд по мере его таяния и спускала лишнюю воду, а я, погружённая в водно-ледяную кашу до подбородка, пыталась с помощью силы отключить дрожь, замедлить дыхание и сердцебиение. Температура жидкой части содержимого ванны колебалась от четырёх до десяти градусов. Расслабиться было непросто, сразу включался глубинный страх и инстинкт самосохранения.
— Твой мозг думает, что ты хочешь убить себя, — объяснила Аида. — И всячески этому сопротивляется. Следует внушать себе, что это состояние не смертельное и обратимое. Нужно принять холод как нормальное, не опасное, не причиняющее тебе вреда воздействие. Осознать, что угрозы твоей жизни нет.
«Внушить себе», «принять» — сказать-то это легко, но как войти в такое состояние, чтобы мысль об этом не пугала даже на подсознательном уровне? Это был новый уровень работы с силой — воздействие не на окружающих, а на себя.
— Ощути себя в коконе силы и дыши размеренно и плавно, — наставляла Аида, проговаривая слова медленно, гипнотическим голосом. — Вдох — задержка. Выдох — задержка. Сила начинает приходить в движение и циркулировать в этом ритме. Далее ты находишь её центр — сияющий шар в области лба, и открываешь его, как цветок лотоса. Он разворачивается лепестками, и ты входишь в него, переносишь в него своё сознание. Этот энергетический центр управления связан с физическими центрами, оттуда можно руководить всеми телесными процессами в «ручном режиме», принудительно изменять «заводские настройки» на пользовательские. Уровень для продвинутых юзеров, так сказать. Ты можешь мысленно придать этому центру любой удобный для тебя вид. Если тебе привычны и удобны компьютерные аналогии — представь себе окошко программы. Разные вкладки, через которые можно управлять различными функциями организма, задавать им нужные значения. Первое, что надо сделать — это заблокировать возбуждение.
Я перешла на вкладку «напряжение мышц» и опустила бегунок до минимума. Потом сняла галочку с пункта «дрожь», разгладила «гусиную кожу», отключила сужение периферических сосудов и снизила выработку гормонов. Сведённые плечи и лопатки обречённо расслабились.
— Постепенно, плавно, — подсказывала Аида. — Резко ронять вниз параметры не надо, это вредно и опасно для организма. Особенно осторожно — с частотой пульса и дыхания. С сердечком поаккуратнее. Температуру тоже сбрасывай по десятым долям градуса.
Тридцать шесть и шесть... Тридцать шесть и пять... Тридцать шесть ровно...
— Настанет такой момент, когда физические ощущения сильно притупятся или исчезнут совсем, — слышала я голос Аиды. — Не пугайся. Это означает, что ты приближаешься к своему минимуму, ниже которого спускаться нежелательно. На меня не ориентируйся, у меня другой минимум, значительно ниже твоего. Но даже в таком состоянии управление будет тебе доступно. Сознание физического тела отключится, но сознание души будет продолжать управлять силой и через неё воздействовать на тело. Оно примет на себя руководство всеми процессами.
В первые тренировочные занятия до минимума я не доходила, Аида останавливала меня на тридцати двух градусах и велела выходить в нормальное состояние.
— Умница, Алёнушка. Всё, на сегодня достаточно, — как бы издалека слышался её голос — чуть строгий, но любящий; я верила ему безоговорочно и охотно повиновалась. — Выходим, возвращаемся. Всё проделываешь в обратном порядке.
Потом уже и ванна с ледяной водой не требовалась. Я лежала на кровати в прохладной комнате с кондиционером (мы перебрались из резиденции Эльеннов в свои прежние отдельные апартаменты) и тренировалась плавно снижать все жизненные показатели своего тела. Наконец Аида разрешила мне дойти до минимума, который для меня был равен двадцати девяти градусам: при более низкой температуре могли возникнуть сбои в работе сердца и, как следствие, необходимость в аппарате искусственного кровообращения. Странное это было ощущение: я по-прежнему видела «окошко программы», но своего тела уже не чувствовала. Ни дыхания, ни сердцебиения... Я существовала в виде мыслящего сгустка энергии.
— Всё, солнышко, возвращаемся, — услышала я знакомый и любимый голос.
Мне показалось, что «программа» зависла и не реагировала, и я провела несколько жутковатых мгновений, но вскоре управление вернулось ко мне. Двадцать девять и пять, тридцать, тридцать один (тут начали вяло пробиваться телесные ощущения), тридцать два, тридцать три... Пульс тоже потихоньку разгонялся. Ну вот, тридцать шесть и шесть. Всё.
Меня ждал уютный горячий кофе с хрустящими тостами с маслом и повидлом. Я окончательно пришла в себя.
— Думаешь, при такой температуре я не буду чувствовать переливание? — похрустывая тостом, спросила я.
— Теоретически так и должно быть, — ответила Аида, потягивая кофе со мной за компанию. — Посмотрим, как будет на практике. Возможно, придётся что-то подкорректировать. А может, и не придётся.
Аида отслеживала время, в течение которого я находилась на минимальной температуре. Тело должно было привыкать постепенно: сначала пять минут, потом десять, потом двадцать. В обычном состоянии переливание проводилось очень медленно — порция крови вводилась в течение двух-трёх, а то и четырёх часов из-за опасности шока и остановки сердца; при пониженной температуре надобности в такой предосторожности уже не было. Кроме того, Аида опасалась, что слишком длительная гипотермия могла уже сама по себе навредить мне, поэтому на два-три часа мы и не замахивались. Сорок-шестьдесят минут при двадцати девяти градусах — максимум, которым Аида ограничила продолжительность этого состояния для меня, беспокоясь за моё здоровье и жизнь.
Перстень всегда давал мне знать о своём «голоде» ознобом. Аида была на службе, когда он в очередной раз начался, и я связалась с ней по ментальному каналу.
«Сейчас я отпрошусь и приеду, родная, — отозвалась она. — Я скоро, не волнуйся. А ты не теряй времени — охлади пока комнату».
Была середина июня, погода стояла приятная и тёплая, но не жаркая. Я включила кондиционер на полную мощность. Когда Аида приехала, я уже постукивала зубами, кутаясь в плед, а в комнате было шестнадцать градусов. Аида достала моё свёрнутое в форме окуклившейся личинки дрожащее тельце из кресла и уложила на кровать, развернула кокон пледа и раздела меня до белья. У меня челюсть свело от желания снова свернуться калачиком, но я усилием воли расправила руки и ноги, чуть развела их в стороны для лучшего отведения тепла.
— Входи пока в центр силы, — деловито скомандовала Аида.
До этого были тренировки и подготовка, сейчас же — всё по-настоящему, и я слегка волновалась. Пока Аида брала у себя кровь, я гоняла дыханием энергетические потоки силы. Вот он, лотос... Я вошла в «капитанскую рубку». Знакомое окошко программы, галочку «дрожь» — долой. Тело сразу обмякло. Я выкрутила расслабление на максимум. Холод пронизывал до самого сердца, но поёжиться я уже не могла — отяжелела, не в силах пошевелить и пальцем. Жутковатая обречённость: борьбы нет, защитные механизмы отключены.
— Спокойно, радость моя, — коснулся моего слуха голос Аиды. — Всё хорошо.
Её уверенность и собранность передавались и мне. Особо я и не паниковала, всё было знакомо, просто сам момент отключения дрожи и расслабления был психологически трудным: всё, тело сдалось, не борется, но ты ещё в ясном сознании. Но я уже знала, что это не смертельно, а значит, бояться нечего.
— Начинай снижение. Спокойно, не нервничай, делай всё как обычно. Ты уже много раз это делала, ты уже спец в этом! Да, это первое реальное испытание нашего метода в деле, но всё пройдёт хорошо, я уверена.
Голос Аиды действовал успокоительно. Я спустилась до минимума, превратившись в сгусток энергии. Аида сказала, что переливание началось, но я ничего не почувствовала, о чём и сообщила ей мысленно.
— Значит, мы всё правильно делаем. Я попробую увеличить скорость вливания крови: думаю, в этом состоянии шок тебе не грозит. Да и дольше часа на минимуме тебе находиться не стоит. Так, внимание... Я увеличила скорость. Чувствуешь что-то?
«Нет...»
— Ну, вот и славно. Продолжаем. Я с тобой, родная, не волнуйся.
Время текло как-то странно. Мне показалось, что прошло всего минуты три, а Аида сообщила:
— Сорок минут — полёт нормальный. Последние капельки в тебя вливаются. — А ещё спустя пару секунд: — Всё, Алёнушка. Систему отсоединила, можешь медленно и аккуратно возвращаться. Постарайся ещё медленнее, чем на тренировках — на всякий случай.
Я начала добавлять десятые доли градуса — как мне казалось, с черепашьей скоростью. Видимо, шло совсем уж медленно, потому что Аида сказала:
— Можно побыстрее чуточку. Но плавно, без скачков.
А вот и тело. Тяжёлое, безвольное, неподвижное, но пронизывающего холода больше не было. Наоборот — по жилам медленно распространялось тепло. Не жар, не адское пламя, а приятное, мягкое ощущение жизни и уюта.
— Хорошо, милая... Давай ещё чуть-чуть.
На тридцати шести градусах я начала ощущать жар.
— Так, стоп, назад, — тут же скомандовала Аида. — Скинь полградуса.
Тридцать пять и пять — жар ослабел, снова став лёгким теплом.
— Значит, пока держи такую температуру. Пульс не повышай. Отлично. Молодец. Пауза — двадцать минут.
Спустя названное время она отдала команду снова начать повышение. Снова тридцать шесть — и опять жар. Назад к тридцати пяти с половиной — и ещё двадцать минут тёплой расслабленности.
Только через час на отметке в тридцать шесть градусов жара не стало. Осторожно, по одной десятой градуса через каждые пять минут, я дошла до нормальной отметки. Склонившаяся надо мной Аида уткнулась своим лбом в мой.
— Уф... Кажется, у нас получилось, — улыбнулась она. — Как ты, зай?
Меня наполняла сонная истома. Аида укутала меня одеялом и поцеловала.
— Ну всё, родная, теперь отдыхай.
Если бы пару лет назад кто-то сказал мне, что я буду проделывать такие фокусы со своим организмом, я бы, наверно, покрутила пальцем у виска. А совсем недавно, в безумном страхе и волнении наблюдая за заморозкой Аиды, я не могла до конца поверить, что такое вообще возможно — взять и уронить свою температуру практически до уровня трупа, а потом вернуться к жизни как ни в чём не бывало. Я восхищалась и смотрела на Аиду как на сверхъестественное существо, но теперь я и сама кое-что могла.
Забор моей крови на анализы непосредственно после получения мной силы был не последним — лорд Эльенн продолжал следить за моим состоянием и изучать его. Те результаты оказались не окончательными: изменения продолжали происходить и после. В течение некоторого времени мои физические показатели ещё немного улучшились. Исследованию подверглась и работа моего мозга; он обнаруживал особенности, не характерные для человеческой расы. Теперь он иначе функционировал — ближе к вампирам и полукровкам, чем к людям.
Вскоре после этого переливания лорд Эльенн пригласил меня на очередное обследование. Далеко ходить, к слову, не приходилось: в подземелье имелся небольшой, но укомплектованный самым передовым оборудованием «домашний» медицинский центр. Здесь отец Аиды проводил немало времени — работал, занимаясь научными исследованиями. Он хотел узнать, как отразилось на мне погружение в гипотермию, не вызвало ли нарушений в работе мозга и прочих органов. Я провела в центре часа два: сдала всевозможные анализы, меня обследовали разнообразными аппаратами. Здесь работали десятка два сотрудников, но каждую манипуляцию, каждое исследование лорд Эльенн мог сделать сам. Шестьсот лет назад у него тоже была лаборатория, но с тех пор её оснащение стало значительно сложнее и изощрённее. На протяжение своей долгой жизни ему довелось наблюдать научно-технический прогресс человечества собственными глазами. И он не застрял в прошлом, он шёл в ногу со временем, интересуясь всеми передовыми достижениями, как только они появлялись. Он застал ещё эпоху алхимии, а сейчас, сидя за электронным микроскопом, рассматривал мою кровь.
— Замечательно, воспалительных процессов не наблюдается... Превосходная картинка, просто загляденье!
Мой мозг тоже не подкачал. Лорд Эльенн сказал:
— Я с интересом наблюдал за вашими с Аидой экспериментами. Признаться, меня немного беспокоило, как гипотермия скажется на работе твоего мозга... Не возникнут ли какие-то неврологические последствия. Но ты прекрасно справилась, я рад.
— Главное — удалось найти способ не мучиться при переливании самой и не мучить вас с Аидой, — ответила я.
— Ты уже определилась насчёт переливания? — спросил лорд Эльенн. — Будешь ли ты им пользоваться?
— Поскольку перстень требует подкормки, то о полном отказе от него, видимо, не может быть речи, — сказала я. — Ну а чисто для себя... Наверно, время от времени — можно. Но не так часто, как раньше. Или в каких-нибудь экстренных случаях — если вдруг ногу сломаю, чтоб кости срослись быстрее, или что-то наподобие этого. Посмотрим по ситуации.
Следующая необходимость в подпитке перстня возникла спустя месяц, тёплым летним вечером, когда Аида уже вернулась домой. Вот тут-то и случилось кое-что интересное, заставив, впрочем, Аиду поволноваться за меня.
Началось всё как обычно и шло в штатном режиме. Я благополучно спустилась до двадцати девяти градусов, и Аида подключила систему для переливания. И... то ли исследовательский дух меня ткнул в ребро, то ли покоя не давал «свой минимум». Мол — у Аиды свой, а мне, дескать, до него как до Китая... Как будто я — какой-то второй сорт. Несправедливо! Обидно! Голос здравого смысла подсказывал: «Тихо, не геройствуй, минимум ведь не просто так обозначен — значит, есть риск». Но одна девочка подумала: «А если совсем чу-у-уточку?» И я снизила температуру буквально на три десятых градуса.
Окошко программы исчезло, а я обнаружила себя летящей с огромной скоростью над лесами, полями, реками и городами, озарёнными закатными лучами солнца. Страха не было, только бескрайнее, захватывающее дух изумление и яркий, как молния, восторг. И чувство блаженной лёгкости, свободы и любви ко всему живому. Я любила эту землю и эти деревья, этих людей в домах и поездах, в движущихся по дорогам машинах и на прогулке в парках. У меня не было никакой причины их ненавидеть, все они казались мне родными — произошедшими из единого Источника, откуда когда-то появилась и я. Но куда меня влекло с такой неодолимой силой? Я не плутала бесцельно, я неслась в какое-то определённое место, важное для меня, и маршрут этот был мне так же знаком, как перелётным птицам известны направления их миграций. Я не рассчитывала координаты, не высматривала ориентиры, я просто летела туда, куда меня звало сердце... Условное сердце, потому что у сгустка мыслящей энергии сердца, наверно, нет. Не вдаваясь в эти тонкости, я захотела побыстрее оказаться у цели, и мой полёт ускорился так, что я перестала видеть ландшафт. Я провалилась в какую-то мерцающую трубу или коридор круглого сечения, а вылетела уже там, куда мне требовалось попасть.
Древние развалины, окружённые непроходимым лесом, покоились в сгущающихся сумерках. Лишь верхушки деревьев мягко сияли в последнем отблеске вечера. Кое-где стены разрушились почти до основания, а где-то ещё стояли остатки стрельчатых арок, оплетённых плющом. В сырых местах каменная кладка покрылась бархатно-зелёной порослью мха, а по тяжёлым плитам, уложенным ступенями с небольшим уклоном, журчал ручей. Очевидно, он уже был здесь при постройке, и для него специально провели такое русло. Здесь жили люди и брали воду из этого потока. Удобно, далеко ходить не нужно.
Когда-то здесь жили преподобные братья и делали сидр. Потом война разрушила эту обитель — спустя уже много лет после ухода Тьерри с земного плана. В других местах продолжили делать другой сидр.
От библиотеки, в которой смышлёный Тьерри запоем постигал и впитывал книжное слово, не осталось камня на камне. Лишь память воскрешала, достраивала призрачный зал со сводчатым потолком и стенами, полностью скрытыми за книжными полками; по винтовой лесенке можно было подняться на второй ярус, на три метра возвышавшийся над полом и огороженный небольшими деревянными перилами — этакий выступ-балкончик по периметру зала.
Но не о книгах была моя главная печаль, не они меня позвали сюда, и даже не надгробия с полустёртыми от времени надписями — какие-то ещё стоячие, какие-то уже упавшие и расколотые. Некрополь этот раньше был на открытом месте, но теперь его захватил лес. Некоторых из упокоенных здесь братьев Тьерри застал живыми, а некоторых сам хоронил, выполняя труд копателя могил: он всегда брался за самую тяжёлую работу. Но не их бренный прах меня сейчас интересовал, а остатки сада — несколько десятков яблонь. Конечно, не те самые, с чьих ветвей Тьерри снимал урожай, а их потомки, выросшие удивительным способом. Моё «условное сердце» ёкнуло. Неужели...
Не всегда из яблочных семян вырастает дерево с теми же сортовыми свойствами, что и родительское. Но Аннетта нашла стратегию выживания с сохранением своих признаков: старое дерево, чувствуя приближение кончины, начинало наклоняться, ветки ложились на землю и пускали корни, и из них вырастали новые деревца, отделяясь от старого, а оно, передав новую жизнь дальше, засыхало, постепенно распадаясь в труху и становясь удобрением для своих потомков. Те росли, развивались, старели, а потом поступали точно так же. Одно дерево давало жизнь трём-четырём новым яблоням. Так Аннетта из века в век поддерживала своё существование, образовав целую колонию и размножаясь практически как крыжовник — отводками, по природе своей — точными копиями, клонами материнских деревьев. Она отвоевала у надвинувшегося со всех сторон дикого леса значительную площадь и удерживала её за собой. Удивительно: между этим саморазмножающимся садом и лесными деревьями находилась полоса открытого пространства шириной метров сорок, как будто лес боялся приближаться к таким «нестандартно мыслящим» яблоням. Или они его к себе не подпускали, выделяя в почву и воздух какие-то вещества, препятствующие прорастанию семян-конкурентов... Таким образом, Аннетту можно было назвать вечным деревом. Я узнала её по форме кроны, по цвету коры, по виду наливающихся плодов... До их полного созревания оставалось ещё почти три месяца — зелёные ещё, но я знала, чувствовала: это она. Она дождалась меня. А ещё меня здесь ждала та, чьё имя эта яблоня носила.
Она тоже была сгустком энергии, но в нём виднелось лицо, которое Тьерри тотчас узнал. Это она возвестила ему тогда: «Твои мольбы услышаны, твоё покаяние принято».
«Возроди дерево моего имени, — сказала она мне. — И тот напиток, который делался из его плодов — для радости и удовольствия людей».
А может, это она позаботилась о сохранности Аннетты?!.. И именно благодаря ей яблоня совершила такое чудо?
Прекрасным и удивительным было это путешествие, но бесконечным оно быть не могло. Знакомый и родной моему сердцу голос издалека звал встревоженно:
— Алёнка! Ты что творишь?! Это что за самодеятельность?!
«Бух, бух, бух», — гулко ухало, содрогалось пространство, как будто где-то билось огромное сердце. Незримая сила потянула меня назад, навстречу чёрному сапфировому глазу с галактической бездной внутри. Этот глаз закрывал собой половину неба, и я неудержимо падала в него.
Звёздный тоннель выплюнул меня прямо над кроватью, на которой лежало моё собственное бесчувственное тело, а над ним склонилась обеспокоенная Аида. Мне ужасно захотелось её обнять и успокоить, но я смогла только пощекотать её краешком своего энергетического «платья». Она вздрогнула, что-то ощутив, а я, став крошечной, нырнула в серединку раскрытого цветка лотоса, сиявшего над лбом моей физической оболочки.
Передо мной вспыхнуло «окно программы», мигающее красным цветом. Ого, да тут авария! Сбой сердечного ритма — фибрилляция желудочков, кислородное голодание мозга. Сколько времени прошло в таком состоянии? Таймер «программы» показывал, что с момента сбоя миновало двадцать секунд. Слава Богу, совсем немного. С этими приключениями и полётами я упустила контроль, и моё бедное тельце приготовилось отбросить коньки. Будем пытаться как-то вырулить...
Первым делом — запуск мотора: удар силой — и сердце пришло в себя, кислород устремился к мозгу. С температурой пришлось поспешить, довольно быстро и резковато подняв её до двадцати девяти, а потом в порыве щедрости я дала ему двадцать девять и пять. Ладно, пойдёт. Кажется, мы с тельцем вырулили — не улетели в кювет... Однако что же это получается — пока я летала там, здесь прошло меньше, чем полминуты? Как бы то ни было, там время ощущалось совсем иначе, я и оценить толком не могла, сколько летала. Полчаса? Час?
«Порядок, Аида, — подала я мыслеголос. — Прости, что напугала... Я больше так не буду, обещаю».
Она с облегчением выдохнула — я реально ощутила вес «камня», упавшего с её души.
— Алёнка, это что такое? — переведя дух, набросилась она на меня. — Сказано же было: ниже минимума не спускаться! Я уже собиралась меры принимать...
Конечно, у неё всегда были наготове средства для вывода из аварийного состояния: адреналин, противоаритмические препараты, тёплый физраствор для внутривенного вливания, но пока ни разу не пришлось ими воспользоваться. Вместо дефибриллятора она могла направить в сердце импульс силы, дать ему толчок, но я уже сама успела это сделать. Сила действовала гораздо мощнее и эффективнее.
«Аидушка, солнышко, ну прости. Сказала же — больше не буду! — Я отправила ей тёплое сияющее облачко любви. — Не сердись, пожалуйста. Но я не зря туда слетала, я увидела кое-что удивительное».
И вместо сотен слов я отправила ей «видео из головы»: мой полёт, окружённые лесом руины монастыря, яблони и ту, кого я встретила под ними. И моё ощущение от встречи с ней — ласковый тёплый свет в душе, окутывающий и баюкающий, как руки матери. Если напрямую к Всевышнему Тьерри не смел обратиться, то она была ближе — проще и доступнее. Вернее, Тьерри так думал, но в этом бестелесном полёте я ощутила иное. Изначальный и Порождающий Свет, Высший Отец-Абсолют — он везде, повсюду, в каждом из нас. И не нужны посредники для разговора с Ним, Он слышит каждое слово, улавливает каждое чувство и мысль. Тьерри так принижал себя, так замкнулся в своём покаянном смирении, что решил, будто Всевышний не захочет его слушать, будто он недостоин разговора... И он был неправ.
«Я сожалею, что заставила тебя поволноваться, Аида. То, что я сделала, может казаться безрассудством, но только на первый взгляд. Это было неспроста. То, что я увидела и ощутила, очень важно для меня, и я не жалею, что пережила этот опыт. Он был нужен».
До меня донёсся тихий вздох.
— Хорошо, Алёнушка. Если это в конечном итоге принесёт тебе пользу — значит, так тому и быть. Для меня главное — чтобы ты была жива, здорова и счастлива. И всё, что этому способствует — благо.
Это переливание завершилось благополучно. Впрочем, Аида, дабы убедиться в том, что я вышла из гипотермии без потерь, всё-таки отвела меня к лорду Эльенну на очередное обследование.
— Хм, внетелесный опыт? Это, конечно, чрезвычайно интересно, — проговорил он. — Сбой в сердечной деятельности и гипоксия мозга были, к счастью, непродолжительными, так что я не стал бы сильно беспокоиться, но давайте всё-таки проверим для очистки совести.
— Признайтесь честно, милорд, вы же не думаете, что всё это мне померещилось от... гипоксии мозга? — сказала я, лёжа в шапочке с электродами энцефалографа.
— Я учёный, но я не настолько материалист, чтобы отрицать некоторые вещи, — ответил он. — Ведь я же не отрицаю, что ты когда-то была седым парнем по имени Тьерри. Ты не могла узнать о нём из каких-то исторических источников, потому что их просто нет. Ничего не сохранилось, лишь я один — живой свидетель тех событий. И твои знания об этих событиях нельзя объяснить ничем иным, кроме твоего непосредственного в них участия.
— Мне хотелось бы наяву увидеть это место, — задумчиво проговорила я. — Развалины заброшенного монастыря... А самое главное — яблони, милорд! Аннетта! Она жива, она сохранилась и дождалась меня! Она — ещё один живой свидетель тех событий...
— Ого, какой всплеск активности! — отметил лорд Эльенн, следя за энцефалограммой. — Не волнуйся, дорогая... Яблони, да. Сидр, я помню. Твой участок под сад ждёт тебя. И моя всесторонняя помощь, если таковая потребуется.
Обследование показало, что моя нервная система не пострадала. Да, моё приключение было рискованным, но, учитывая то, что я увидела и узнала, оно того стоило.
Моя поездка к руинам состоялась через три недели. Лорд Эльенн договорился со своим кузеном Себастьеном, жившим ближе всего к той местности, что он примет нас с Аидой и поселит у себя, а также обеспечит проезд к развалинам монастыря.
Мы вылетели во Францию на личном самолёте лорда Эльенна. После посадки на частном аэродроме нас встретила весьма внушительная делегация на трёх чёрных машинах — сам Себастьен лично и его люди, а точнее, дампиры. Мы прибыли пасмурным вечером, моросил дождик. Один из членов свиты распахнул дверцу дорогого авто и раскрыл чёрный зонт, и навстречу нам вышел невысокий и коренастый родственник лорда Эльенна, одетый в добротный, явно сшитый на заказ чёрный костюм и тёмно-синюю рубашку. Кузен был ниже ростом и отличался более кряжистым телосложением, но фамильное сходство просматривалось: тот же оливковый оттенок кожи без румянца, тёмные блестящие волосы и пронзительная космическая тьма в глазах. Себастьен был этакой «мини-версией» лорда Эльенна местного разлива — в более скромном масштабе, но с аналогичной структурой и организацией свиты — охраны и прочих сотрудников. Он занимался производством растительного сырья для уходовой косметики и биодобавок, выпускаемых компаниями лорда Эльенна.
— Добро пожаловать, — поприветствовал он нас раскатисто-низким и глубоким голосом. — Кузен рассказал мне о цели вашей поездки, и я провёл кое-какую подготовку и разведку. Те развалины в число широко известных достопримечательностей не входят, это не туристическое место, комфортных маршрутов туда не проложено. Там около двадцати километров по густому лесу надо пробираться, но можно проехать на мотоциклах повышенной проходимости. Маршрут сложный, неудобный, неезженный. Кроме того, у нас тут дождливая погода долго стояла, так что ещё и сырость, грязь.
Аида посмотрела на меня с улыбкой, потом перевела взгляд на своего двоюродного дядю.
— Не думаю, что эти неудобства нас испугают, — сказала она. — Раз уж мы приехали сюда, то до своей цели доберёмся, каким бы трудным ни был маршрут. Благодарю за заботу и помощь, дядя Себастьен.
— Не за что, — сдержанно ответил тот. — Это само собой разумеется. Мы — клан.
Жил он в загородном особняке за высоким глухим забором. По периметру висели таблички: «Частные владения». Внутри — большой двухэтажный дом семнадцатого века с зелёным от плюща фасадом и цветником под окнами во всю его ширину. Перед домом — идеально аккуратная, словно зелёным ковром застеленная лужайка. Позади — большой сад со старыми раскидистыми деревьями. Для нас был приготовлен специальный домик для гостей — также в два этажа, но весьма компактный. Он прятался в тени живописных дубов с могучими стволами, и простая, грубая каменная кладка его стен, дышащая стариной, смотрелась аскетично и сурово. Небольшая площадка перед домиком была огорожена невысокой живой изгородью, которой ножницы садовника придали правильную прямоугольную форму. Внутри этой площадки располагался садовый столик под навесом-перголой, увитой цветущей лианой. Пожалуй, выпить кофе или чаю на свежем воздухе здесь было бы приятно.
Перед тем как отпустить нас на отдых, хозяин пригласил нас в главный особняк и уделил около получаса светской беседе. Они с Аидой выпили по бокалу коньяка; Аида курила свою трубку, а Себастьен предпочитал сигары.
— Я не намного младше кузена, — выпуская терпкий дым, проговорил он. — Но историю с тем парнем... как его? Запамятовал имя...
— Тьерри, — скромно подсказала я.
— Вот-вот, — невозмутимо продолжил Себастьен, лишь качнув в мою сторону сигарой в знак признательности за подсказку. — Ту историю я помню. Не в деталях, конечно, но в целом. Был, был такой парнишка, да... Ушёл он от моего кузена и монахом, кажется, сделался.
— Он просто жил и работал при монастыре, — снова уточнила я. — Монашеского сана он так и не принял.
— А... ну, может быть, — вместе с округлым клубком дыма, выпущенным из губ, проронил Себастьен. — Столько лет уж прошло — всего не упомнишь.
Он ронял слова небрежно, как бы нехотя, и его сочный, глубокий бас рокотал приглушённо, время от времени прерываясь на затяжку.
— Значит, вы решили совершить паломничество к последнему месту обитания того самого бедолаги, Тьерри?
— Совершенно верно, — подтвердила Аида.
— А чем же именно его особа вас так привлекает? — Себастьен поиграл остатками коньяка в бокале. — Кузен во все детали меня не посвятил, но надеюсь, вы простите мне моё любопытство.
Аида посмотрела на меня: рассказывать или нет — моё дело.
— Может быть, это прозвучит странно, — сказала я, — но дело в том, что этот, как вы выразились, бедолага... это я. Точнее, его реинкарнация.
И я изложила историю Тьерри, с современного французского плавно перейдя на язык того времени. Я не прилагала усилий, просто раскрыла настежь все двери и оконца своей памяти, позволила личности Тьерри воскреснуть, встать в полный рост и заговорить так, как он говорил при жизни. Даже Аида была под впечатлением — слушала, не сводя с меня глаз.
— Вот оно что, — проговорил Себастьен, когда я закончила. — Да, помню... Я слышал такую речь когда-то давно. Язык меняется, и нам, долгожителям, приходится подстраиваться и идти в ногу со временем. Некоторые наши собратья — консерваторы; такие дольше всех сопротивляются новому и цепляются за прошлое. Но если хочешь вписаться в текущую ситуацию и не остаться, что называется, на обочине истории, как всеми забытый, замшелый обломок старины — ты вынужден меняться.
Ужинала я в гостевом домике, весьма уютном внутри. В эту поездку своего повара Альбера я не взяла, пришлось довольствоваться тем, что предложил хозяин — заказанной из ресторана едой. Пока я утоляла голод, Аида сидела со мной за компанию с бокалом грейпфрутового сока, а потом сказала, что ей надо подышать воздухом. Я усмехнулась.
— Аида, мы первый день с тобой, что ли, вместе живём? Хватит уже этих эвфемизмов. Просто скажи, что пошла кушать. И ничего страшного.
Аида молча поцеловала меня в висок и выскользнула из дома. Её шаги шуршали, удаляясь, по посыпанной гравием дорожке.
Отсутствовала она довольно долго: я успела неторопливо принять душ, вымыть и высушить феном волосы и переодеться в пижаму. Сзади меня жарко обняли её руки, а в голосе слышались рычащие нотки:
— Кто тут у нас такой тёпленький, кто тут так вкусно пахнет, м-м?
— Вкусно пахнет? Ты что, не наелась? — засмеялась я, подставляя шею под влажные поцелуи.
— Рррр, — ответила она, повернув меня к себе лицом и впившись в мои губы.
Уснуть удалось не раньше двух часов ночи, но рано вставать не было надобности, и я с чистой совестью продрыхла до половины десятого. Аида куда-то исчезла, но я не особенно беспокоилась. Кухня в гостевом домике отсутствовала, но садовый столик был накрыт скатертью и изысканно сервирован к завтраку. Под блестящими колпаками меня ждали сдобные булочки, масло, апельсиновый джем и даже ещё не успевший остыть кофе. К нему прилагалась порция сливок в маленьком запечатанном контейнере. Стол украшала вазочка с цветами. Сказочный слуга-невидимка накрывал, не иначе.
Я задумчиво намазала маслом свежую булочку и впилась в неё зубами, отхлебнула кофе со сливками. Утро было прохладное, небо пряталось за бледно-серой дымкой туч, сквозь которую временами тускло проглядывало солнце. Я зябко поёжилась от дуновения ветра. Здесь, в этой уютной и красивой усадьбе, ещё не чувствовалась близость давнего прошлого, эта страна не походила на ту, в которой жил Тьерри. Да, он ходил по этой земле, но она так изменилась с тех пор... И не пил он, конечно, кофе с булочками, сидя за красивым столиком; грубый хлеб да сыр, съеденные на голой земле — таков был в лучшем случае его завтрак. Люди из его шайки, правда, полакомиться любили, особенно Жак Вонючка был горазд пожрать, да не просто так, а чего-нибудь вкусненького, но сам Тьерри чревоугодием не страдал. Ел он скромно: хлеб, сыр, сезонные овощи, изредка — рыбу, птицу, мясо. Охотник он был хороший и особенно любил безобразничать в охотничьих угодьях, принадлежавших крупным сеньорам. Дерзкого нарушителя пытались поймать, но Тьерри был неуловим. Он ловко уходил от погонь, одурачивал преследователей, сбивал со следа их собак и брал то, что бароны, графы да герцоги считали своим — дары леса. Он откровенно смеялся над слугами господ, высланными на его поимку, оставляя им «подарки» — разнообразные ловушки с неприятными сюрпризами в виде гнилых овощей или помёта животных, которые летели им в лица; также просто растягивал тонкую верёвку поперёк тропы, чтоб кони споткнулись на всём скаку, уронив всадников... Не Робин Гуд он был — нет, конечно, но ох как любил покуражиться над слугами да позлить аристократов! Не забыл он обращения, которого «удостоил» его богатый родич, отец графа-поэта; не простил того высокомерия и пренебрежения, несправедливых побоев и ругани, которым он подвергся в доме, хозяин коего поначалу обещал относиться к нему как к сыну. Пустые то были обещания. Только юный отпрыск хозяина скрашивал нелёгкое существование Тьерри... А потом развела их жизнь, и в последний раз граф-поэт увидел друга своего детства уже мёртвым. Но не узнал...
Чашка кофе опустела, булочки исчезли, нож со следами масла лежал на тарелке, а я, опираясь локтем на край стола и свесив с него руку, нахохлилась в сиротливо-зябкой позе. Быстрые шаги ног в высоких ботинках — и Аида, присев передо мной на корточки, завладела моими руками. В её глазах за пеленой грусти отразились мои воспоминания.
— Радость моя... — Она перецеловала по очереди все суставы моих пальцев; от мягких быстрых касаний её губ во мне сладко и нежно ёкал сгусток симфонии. — Этот несчастный так называемый «друг», слепой, глухой и чёрствый идиот, у твоих ног. И просит за всё прощения. И готов носить тебя на руках всю жизнь, принцесса моя.
— Аида... — Я со вздохом запустила пальцы в её волосы, скользнула ладонью по её щеке. — Всё давно прощено. Я тебя очень, очень люблю. Извини, что-то накатили на меня воспоминания... Видимо, эти места так действуют. Уже близко...
Аида, прильнув к моей руке щекой, мурлыкнула, изумрудные искорки замерцали в кошачьем прищуре.
— А я по магазинам съездила, раздобыла для нас экипировку, — сообщила она. — Если ты готова, через час выезжаем.
Меня взволновала эта новость. Я встала и вместе с Аидой пошла к чёрному микроавтобусу, на котором нам предстояло ехать до леса. Его дверца была открыта, на полу лежали покупки: походные ботинки для меня, плотные брюки, куртка, дождевики на случай непогоды. Себе Аида купила мотоциклетные перчатки и сапоги.
— А это что? — я похлопала рукой по голубому компактному свёртку с чёрными матерчатыми лямками.
— Палатка, — сказала Аида.
— Мы будем там ночевать? — удивилась я.
— Ну, мало ли, — улыбнулась она.
К микроавтобусу был прикреплён большой прицеп, в котором размещались два туристических байка-внедорожника с могучими колёсами.
— Ого! — с уважением проговорила я. — Мощные машины... А далеко до леса ехать? Почему не сразу на них?
— Километров триста, — сказала Аида. — На автобусе комфортнее будет.
Когда я шла переодеваться, садовый столик, за которым я завтракала, был уже пуст и чист. Отошла я буквально минуты на две, а невидимый слуга То-Не-Знаю-Что уже всё прибрал.
— Ахалай-махалай, ляськи-масяськи, — невольно вырвалось у меня, а руки сделали «магические» пассы.
Все вещи мне отлично подошли, ботинки оказались удобными. В новой «экипировке» я выглядела внушительно. Аида упаковала наш багаж в мотоциклетные дорожные сумки. Взяли еду для меня: консервы, печенье, шоколад, хлеб, джем, чай в термосе, воду. Я рассовала по многочисленным карманам куртки и брюк разнообразные нужные мелочи, Аида — тоже. Я не стала спрашивать, что в портативном мини-холодильнике: я и так знала, что там. Конечно, не газировка и не пиво.
С нами отправлялись двое крепких ребят-полукровок — показывать дорогу. Это их Себастьен предусмотрительно послал вперёд на разведку к руинам, и теперь они должны были служить нам проводниками и охраной. Я улыбнулась про себя: скорее уж, наоборот. В охране Аида не нуждалась, она сама была ходячим смертельным оружием. Сколько в ней всего единиц силы? Сорок? Что-то около того. Да плюс во мне — одиннадцать... В общем, ребята дяди Себастьена могли чувствовать себя в безопасности.
Наши проводники были крайне немногословны, но я сразу почувствовала, что сии добрые молодцы — ребятушки не простые, ощущался за их плечами большой жизненный путь. Должно быть, они служили дяде Себастьену уже давно, и лет им, соответственно, много. Что и подтвердилось, когда они сказали, что ломать язык об их старо-окситанские имена нам ни к чему, а называть мы их можем просто — Дидье и Морис. Первый сел за руль, второй разместился рядом с ним в водительской кабине, а мы с Аидой — в салоне, на удобных креслах.
Неразговорчивость ребят была удручающей. Попытка Аиды скоротать время в дороге за беседой натолкнулась на непреодолимое препятствие: они подолгу молчали, прежде чем соизволить ответить, а сведения о себе выдавали крайне скупо и неохотно. Аида сдалась, и мы с ней сосредоточились друг на друге, общаясь по закрытому ментальному каналу. Утренняя унылая дымка туч рассеялась, в небе остались только редкие и лёгкие облака, солнце засияло жизнерадостно и ослепительно. Наши проводники прикрывали свои чувствительные глаза тёмными очками. Пейзаж мимо проплывал приятный: с одной стороны трассы высокой зелёной стеной поднимался лесной массив, с другой раскинулось большое спокойное озеро. Я утонула в созерцании, и Аида присоединилась к нему, молча держа мою руку у себя на коленях и накрыв своими тёплыми ладонями.
Путь занял немногим больше трёх часов. Временами я проваливалась в подобие медитации; передо мной вставали картины из жизни Тьерри в монастыре, и по мере приближения к месту они становились всё отчётливее, живее. Аида, подключившись ко мне, тоже наблюдала их: её молчаливое присутствие во мне не оценивало, не судило увиденное, но тихо поддерживало, не давая провалиться в холодящий омут скорби. Тепло её сердца окутывало меня. Когда я вынырнула, моя рука по-прежнему лежала в её руках. Пару минут мы молчали, потом она легонько потянула меня к себе, приглашающим жестом похлопывая себя по коленям.
— Иди сюда.
Я не заставила себя просить дважды — уселась, уткнулась носом в её коротко стриженный висок и ощутила нежную силу её обнимающих рук, закрывая глаза и до тёплых мурашек окунаясь в бездумное, безмятежное единение.
Мы свернули с трассы на маленькую, но всё ещё асфальтированную дорогу через поле. Людского жилья поблизости было уже не видно. Потом выехали на совсем узенькую дорогу без асфальта; под колёсами заскрипели камушки. Не сказать чтобы совсем глухомань, но безлюдно: ни машин, ни велосипедистов, ни пешеходов. Но если дорога есть, значит, ею хотя бы иногда пользуются, а вот там, где её нет... Нам ещё только предстояло туда забраться. Аида шепнула мне:
— Уже почти приехали, зай. Уже совсем скоро.
Автобус остановился. Судя по всему, нам предстояло пересесть на мотоциклы. Так и оказалось: наши проводники открыли прицеп и выкатили байки-вездеходы. Аида закрепила на одном из них сумки с нашими вещами; Дидье подал ей молчаливый телепатический знак, и она сказала мне:
— Милая, подыши немножко воздухом, полюбуйся природой. Только слишком далеко не отходи.
Им нужно было хорошо подкрепиться перед дорогой, чтобы не есть сутки-двое и не тащить с собой холодильник: место для вещей на мотоциклах было ограничено. Я без лишних слов медленно пошла вдоль дороги, окидывая взглядом мирный безлюдный пейзаж.
Минут через пятнадцать-двадцать я услышала позади рокот двигателей. Около меня притормозили два мотоцикла: на одном — Аида, на втором — наши проводники. Вручив мне шлем, Аида кивком показала на место позади себя.
«Садись. И держись крепко», — сказала она телепатически.
«А автобус там оставим?» — тем же способом поинтересовалась я, надевая шлем и устраиваясь на сиденье.
«Да, в укромное место откатили, — был ответ. — Тут вряд ли кому-нибудь будет дело до него».
Что ж, нашим проводникам было лучше знать, можно что-то оставлять или нет: они здесь уже были на предварительной разведке маршрута. Аида показала мне, как лучше держаться. Мы установили с ней тесный ментальный контакт, чтобы я могла улавливать малейшее её намерение и подстраиваться под маневры. Одно дело — ехать по ровной асфальтированной дороге, и совсем другое — по лесным тропинкам, а то и без них, по кочкам и ухабам, выступающим древесным корням. Тут мне должна была пригодиться моя значительно улучшившаяся физическая форма и возросшая скорость реакций. Ну, по крайней мере, я на это надеялась.
Проводники ехали впереди, мы с Аидой — за ними. Теперь уже — без дороги, по траве, приближаясь к лесу. Лихачить не было нужды, ни с кем на скорость мы не соревновались, поэтому сломя голову не мчались, но я тут же почувствовала, каково это — ехать по пересечённой местности. Мы довольно скоро миновали редколесье и углубились в чащу.
Эти двадцать километров по лесу мне показались двумя сотнями, хотя проводники, по-видимому, и постарались заранее проложить путь так, чтоб нас поменьше трясло. Мы объезжали непроходимую грязь и стволы упавших деревьев; болот, по заверению проводников, здесь не было, но влажные участки встречались. Через мелкий ручеёк мы просто переехали, а по спрятавшейся под густой и высокой травой луже прокатились, подняв тучу брызг.
Всю дорогу я пребывала в сосредоточенном напряжении, стараясь не свалиться с байка, поэтому когда движение прекратилось, я не сразу очнулась. «Приехали?» — звоном в голове отозвалось удивление. И тут же всей душой, всем сердцем ощутила: да. Мы были на месте. На том самом месте...
Ступив на твёрдую землю, мои ноги не сразу смогли начать ходьбу, и с полминуты я приходила в себя, держась за Аиду. Она чутко поддерживала меня, готовая подхватить в любой момент, но я в какой-то миг отделилась от её рук и ускорила шаг. Они не приснились мне, эти развалины... Они были реальны — выросли передо мной обломками памяти, серыми и печальными, заброшенными, тихими. От построек мало что осталось, степень разрушения была очень велика... Всё было в таком плачевном виде, что трудно было узнать в этих остатках всё то, что при жизни Тьерри было величественным и процветающим. Тьерри входил сюда по вот этой выложенной каменной плиткой дорожке; сейчас между плитками проросла трава, а некоторые стены, разрушенные почти до основания, оплели вьющиеся растения. Вот остатки стены со стрельчатыми арками, в торжественных заострённых изгибах которых было заложено устремление к небесам, к Всевышнему; кровли не осталось, только пустые окна зияли, навеки ослепшие...
Вот здесь были хозяйственные постройки, хранилище зерна и овощей; сюда Тьерри стаскивал тяжёлые корзины с душистыми яблоками. Вот под этим навесом сушились лекарственные травы... Кровли нет, одни каменные столбы остались. По хозяйству много трудился Тьерри, а жил даже не в келье, а в тесной подсобке — вот здесь был этот закуток. Просто угол с ложем из соломы, на котором он спал, укрываясь дырявой рогожей. Некоторые сердобольные братья пытались как-то облегчить его суровый быт — дать одежду получше, одеяло какое-нибудь, но он избрал путь аскезы. Спал самое большее три часа в сутки, питался скудно, делал много тяжёлой и грязной работы, а свободное время проводил в отрешении и молитве.
Вот по этим выщербленным, полуразрушенным ступеням он поднимался, чтобы с самого скромного и незаметного места послушать богослужение, беззвучно шевеля губами и роняя слёзы. Когда-то под высокие своды храма летели звуки молитвенных песнопений. Сейчас над головой раскинулось лишь небо.
Но всё это было лишь прелюдией. Ноги, наполняясь силой, понесли меня к самому главному, ради чего я сюда и прибыла — к саду. Одной своей стороной он почти вплотную примыкал к развалинам, а с другой стороны держал на почтительном расстоянии от себя лесные деревья. Солнце, выйдя из-за облака, озарило яблони с приземистыми, искривлёнными и сильно разветвлёнными стволами, которые напоминали общей формой раскрытую к небу руку с раздвинутыми пальцами — пальцами-ответвлениями, согнутыми в «суставах». Своей широкой кроной они как бы старались впитать больше энергии солнца сверху и энергии земли снизу. На ветвях уже висел будущий урожай — круглые, чуть сплюснутые с полюсов плоды. Они ещё не приобрели свой характерный насыщенный медово-жёлтый цвет, тёплый и ласковый; бока их ещё отливали зеленью. Я прикоснулась к низко свисавшей ветке, приняла её наливную тяжесть на свои ладони, ворошила пальцами листья, покрытые с изнанки светло-серебристым пушком, а с верхней, направленной к солнцу стороны — тёмно-зелёные и глянцевые. Яблоки коснулись моей груди, я обняла ветку, и внутри набух и горячо запульсировал сгусток невыносимого, горьковато-сладкого счастья. Слёзы хлынули по щекам тёплыми щекотными ручейками, но я не сдерживала их. Я прильнула к гладким бокам яблок щекой, коснулась губами, вдохнула запах... Ещё слабый: они лишь в октябре наберут свой настоящий аромат, невыразимый и чарующий, ласкающий сердце. Пока он чувствовался едва-едва, но был уже узнаваемым, уже щекотал душу предвкушением доброй встречи.
— Да, это она... Этот запах ни с чем нельзя спутать, — прошептала я, улыбаясь сквозь слёзы.
Аида осторожно смахнув с моих щёк мокрые дорожки, приблизила лицо к плодам, принюхалась.
— Кажется, немного похоже на антоновку, да?
— Что ты! — Я охватила ладонями сразу несколько яблок — жадно, как дорогое сокровище. — Сейчас аромат пока не раскрылся, ещё рано. А вот когда они созреют... Какая антоновка, ты что!.. Не спорю, у нашего старинного русского яблока запах очень приятный, но ЭТОТ... Даже не знаю, с чем сравнить — слов не хватает. — Я подняла глаза в небо, будто ища там подсказки, щурилась от солнца и ловила его в радужное сплетение ресниц. — Когда ты его вдыхаешь, тебе кажется, что ты уже в раю, окутанный божественной любовью, всепрощением и мудрым светом Творца. Это с одной стороны... А с другой — в этом аромате есть что-то определённо женственное, ласковое, материнское. Это как прийти в родительский дом и обнять колени матери, а она гладит тебя по голове...
— Весьма образное описание, — улыбнулась Аида, накрывая мои руки сверху своими ладонями и тем самым участвуя в моём воссоединении с Аннеттой.
Это было не праздное любопытство с её стороны, а чуткое желание делить со мной всё: и слёзы, и радость, и волнение, и мечты, и грусть. Самое уважительное, трепетное и бережное отношение, на какое способно только истинно любящее сердце. Конечно, я не могла не поблагодарить её за это — взглядом, улыбкой, лаской симфонии в груди.
Мои слёзы то высыхали, то солоновато-остро проступали на глазах снова: я бродила среди яблонь, прикасаясь, приветствуя и лаская каждую.
— Ты ж моя Аннетта... Ты ж моя красавица, — шептала я. — Какое же это чудо, что ты выжила, сохранилась! Такую умницу, как ты, обязательно нужно возродить и размножить! Для этого я тебя и нашла...
Вдоволь пообщавшись с яблонями, я ощутила потребность присесть и отдохнуть. Это был такой эмоциональный выплеск, что мне требовалось немного прийти в себя и расслабиться. Аида заботливо расстелила на земле свою кожаную куртку, и мы уселись в тени деревьев — плечом к плечу, чувствуя тепло друг друга.
— Удивительно получилось, — задумчиво проговорила Аида. — Меня дождались сочинения графа, а тебя — Аннетта.
Наши проводники расположились неподалёку, на земле около оплетённого вьюнком куска стены, и тоже погрузились в созерцание. Может быть, они погружались в энергетику этого места, в его прошлое.
Аида взглянула на часы.
— Тебе не пора подкрепиться, Алёнушка? Завтракала-то ты давно уже...
Я была не против. Аида достала припасы и разложила на походной скатерти; пока я обедала, она потягивала воду из бутылочки. Завершила я свой обед чаепитием с печеньем и джемом. Дидье с Морисом к трапезе не присоединились, но учтиво пожелали мне приятного аппетита.
Аида не зря взяла палатку. Она как будто знала, что я не смогу сразу покинуть это место, и мне потребуется время, чтобы всё как следует прочувствовать, вспомнить. Полноценное погружение в прошлое не терпело спешки. Конечно, не могла я обойти вниманием и самую грустную часть — монастырское кладбище. Лес его совершенно затянул, и надгробия оказались разбросаны среди деревьев. Я бродила среди них, вглядываясь и пытаясь угадать, кто лежал под ними; какие-то из них вросли в землю почти наполовину, какие-то упали и раскололись, заросли мхом, раскрошились. Время делало своё дело: многие надписи стали практически нечитаемыми. Но я подключила свои способности, и из сумрака начали проступать лица. Это было странное, грустное чувство, обволакивавшее сердце туманным холодком — видеть лица тех, кого Тьерри знал ещё живыми.
Ах! Душа ёкнула: брат Клемент... Это он привёл Тьерри сюда. Мои пальцы слепо щупали шершавый холодный камень, рельеф полустёртых букв, а из сумрака выступало его лицо. Умный и образованный, но совсем не зануда, он не считал, что в служении Богу надо обязательно становиться чрезмерно серьёзным, важным и скучным. В жизни должно оставаться место и для улыбки, и для шутки. «Бог есть любовь. Бог есть радость, — говорил он. — Радостная и светлая душа гораздо приятнее Богу, чем унылая и скучная». Таково было его личное убеждение. Пил он с удовольствием и сидр, производимый братией; большой пьянящей силы тот напиток не имел, крепость его была градуса три-четыре, не более. Не оставлял он тяжести и похмелья после себя, но умеренно наполнял радостью душу. «Даст Бог день, даст Он и пищу», — любил говорить он. Завершил он земную жизнь спустя несколько лет после Тьерри.
Я выдохнула и убрала руки с надгробия. Хоть я и знала, что душа приходит на землю не единожды, и что мы с братом Клементом, возможно, даже встретились между воплощениями в мире душ, всё равно сердце наполняла светлая, звенящая грусть. Интересно, на земле ли он сейчас? И если он сыграл в жизни Тьерри столь значительную роль, то, может быть, и в этой жизни я его знаю, только уже под другим именем и в другой роли по отношению ко мне? Я перебирала всех: родители, бабушки-дедушки, друзья и знакомые, школьные учителя и преподаватели в университете. Я не сомневалась: даже если наше знакомство оказалось недолгим по времени, оно должно было иметь какое-то важное значение для меня. Но кто же, кто?.. Подружки — Танюшка, Вика, Лена? Я сомневалась, что Клемент мог стать кем-то из них... Не тот масштаб личности. Андрей? Бррр, точно нет! Не та душа у Клемента, чтоб воплотиться в такого типчика. Мой отец? Уже ближе...
А может, встреча с ним мне ещё предстояла?
Вечерело, а я всё бродила и думала, думала и бродила. Обнимала яблони, вспоминала прошлое. Уехать отсюда прямо сейчас? Обняв яблоню и уткнувшись лбом в ствол, я понимала, что не могу. Аида тронула меня за плечи, улыбнулась:
— Ну что, палатка пригодилась?
— Угу, — утвердительно промычала я.
Палатку Аида поставила под яблонями, наши проводники тоже расположились на ночлег чуть поодаль. Забравшись внутрь, на двухместный надувной матрас, я долго сквозь окошко провожала солнце, садившееся за лесом. Аида не лезла ко мне с разговорами: просто подключившись ко мне, она видела и ощущала всё, что происходило во мне. Душа требовала пережить всё это в молчании, губы склеивала невидимая сила, и я была благодарна Аиде за чуткость. «Спасибо тебе», — беззвучно сказало моё сердце сгустку симфонии — частице Аиды в моей груди. А возле её сердца жила моя частичка, и они находились в постоянном обмене чувствами, синхронизированные друг с другом. Она уловила, и моё сердце тут же ощутило ответную ласку симфонии.
Сумерки были сначала сероватыми, а потом перетекли в густую синь. Я начинала дремать, ощущая тепло рук Аиды на своих. Она, как верный страж, ловила мои дремотные образы, берегла меня от кошмаров. Из моей груди в её грудь струилась тихая, чуть усталая нежность и благодарность.
Тьерри не испытывал мучений. Его душа отлетела за пару мгновений до падения в чан, а тонуло уже безжизненное, ничего не чувствовавшее тело. Его лёгкие наполнились сидром, сердце остановилось, мозг угас, как задутая свеча, а душа в этот момент была уже на свободе, поднимаясь и улетая прочь от Земли, всё выше и выше — к любящему разумному свету, который не осуждал, не упрекал его, напротив — принимал полностью и безоговорочно. Тьерри уже знал: какое-то время ему, конечно, придётся побыть на очистке от земного негатива, но это будет не так уж долго, потому что значительную часть работы по очищению он уже проделал на земле сам. А потом — домой, к родным и близким душам. Именно здесь, в этом сияющем, прекрасном и мудро устроенном мире между жизнями он чувствовал себя дома. А Земля — это школа опыта. И одна из самых суровых.
Рассвет застал меня под яблоней: свежий утренний воздух лился мне в грудь, а птичьи голоса — в мои уши. Спать я легла без ужина, слишком поглощённая переживаниями, а сейчас желудок сумел-таки настоять на своём. Пока Аида раскладывала на скатерти пожитки к завтраку, я блуждала взглядом по кронам, размышляя: сколько ж яблок осенью созреет! Такой урожай... А тут и дороги нормальной через лес нет, чтобы увезти его. Не на мотоциклах же по кочкам! Черенки я собиралась заготовить после остановки соков в деревьях, а в этих местах это, должно быть, происходило довольно поздно, уже в декабре. А вот как быть с урожаем? Ужасно хотелось подержать в руках спелую Аннетту, вдохнуть её неповторимый аромат... Может, даже поэкспериментировать. Не сидр, так повидло. Конечно, Аннетту следовало смешивать с другими сортами: сама она сильно горчила, и только грамотно составленный, сбалансированный купаж приводил к нужному результату.
— Не переживай, вывезем всё до последнего яблока, — сказала Аида, прочитав мои мысли.
— Так ведь дороги через лес нет, неудобно, — возразила я. — Это ж какая морока будет! Машина тут не проедет, на мотоцикл много не нагрузишь. — И усмехнулась: — На верблюдах разве что...
— Пусть это тебя не заботит, — улыбнулась Аида. — Когда созревает?
— Урожай обычно начинали снимать после пятнадцатого октября, — сказала я. — Но это в те времена. Сейчас, должно быть, климат изменился, так что даже не знаю.
Закончив завтрак, на прощание я ещё раз обошла развалины, прогулялась по чудом сохранившемуся яблоневому садику, гладя Аннетту по стволам, и мы двинулись в обратный путь. Когда мы проделали примерно треть дороги через лес, начал накрапывать дождик. Останавливаться и надевать дождевики не стали: не так уж и сильно капало. Но вот на выезде из леса он разошёлся не на шутку, и до микроавтобуса пришлось ехать в плащах.
— Хорошо, что успели на дорогу выбраться, — сказала Аида. — Если б под таким ливнем по лесу ехали, по уши в грязи были бы.
Самолёт поднял нас в воздух в тот же день, поздно вечером, и вскоре мы были уже дома.
