А кто я?

Утро. Солнце, пробивающееся сквозь, казалось бы, и так плотно задернутые шторы. Какой смысл опять вставать, опять поедать безвкусный рис, опять выполнять все эти нелепые растяжки ног и рук, попутно выслушивая надоедливые нравоучения о том, что скоро ему, Коулу, придется занять место отца, став очередным слащавым намалеванным поп-танцором и певцом, которых на эстраде и так пруд пруди, опять чахнуть в руках бесконечных, так похожих друг на друга репетиторов по танцам, вокалу... Опять, опять, опять... У Коула создавалось ощущение, что он застрял во временной петле, иначе как объяснить все эти монотонные и до одури тяжкие дни, мало того медленные, как улитки, так их словно кто-то клонировал, как лабораторных крысок. Он что, действительно когда-то станет таким же унылым попсовым певичкой, которого перед тем, как отправить на экзекуции на сцене с примитивными песенками и глупыми телодвижениями, хорошенько так окунут раза два-три в чан с пудрой и нарядят в одежды клоуна? Он будет такой же идеальной куколкой в глазах окружающих, которая будет способна только по-идиотски улыбаться перед прессой и вспышками фотокамер, как какой-то умалишенный, говорить одно, а делать другое, отбывать сроки на богомерзких и вырвиглазных вечерах, где такие же куколки с пластиком вместо эмоций будут расхваливать друг друга... В общем, он, Коул Баккет, будет, как его папенька. Конечно, трудно представить сорокалетнего дядьку с усищами, как у моржа, в вычурном, пошло-безвкусном костюме с припудренным носиком поющим под фонограмму, но так уж вышло, что во времена своей буйной молодости Лу Баккет был таким поп-артистом, разбивая в пух и прах конкурентов — что амбициозных молодых артистов, что таких же дутых фальшивок. Ключевое слово "был", а посему теперь передает своеобразную корону своему сынуле, Коулу Баккету. А хочется ли этого самому Коулу? Да кто его спросит, хочет ли он чего-то, или нет? С такими невеселыми мыслями сын некогда великого артиста встал с койки, кое-как сфокусировав взгляд на комнатке. Неуютные стены кошмарного песчаного цвета, как в пустынных деревнях, давят, на полках - книжки про танцы, вокал, артистов, гламур, стиль и прочую ерунду, которая юному дарованию была совершенно неинтересна. А книги других жанров в книжном шкафу строго-настрого запрещены, была одна про самураев, и то вероломный папа отобрал со словами вроде "Нечего голову всякой всячиной забивать, ты должен готовиться к своему светлому будущему". Юный Баккет скривился, смотря на эту груду примеров бездарной траты бумаги, желая про себя умереть без мучений, лишь бы не терпеть очередную более извращенную версию предыдущего дня. Надоело. На столе какой-то журнал, по которому Коулу наказали учиться стилю, вкусу и другим прелестям, коим он должен научиться, дабы стать полноценной кукольной звездочкой (хотя даже не сведущий в таких делах Коул подметил, что от моделей в этих журналах несет дурновкусием). Надоело, надоело, надоело, провались оно все в Преисподнюю к самому Самукаю! Настенные часики, черные, как черные дыры, о которых говорилось в "запретных" книгах по астрономии, вот-вот отстукают десять часов. Сколько же Коул спал? Что-то явно не так. Обычно при опозданиях юноша получает по шапке от отца и всех-всех-всех, а тут даже намека нет на крики о том, что он, негодяй, проспал. Что вообще происходит? Это сон? Но громкий стук в дверь развеял все надежды на прекрасный сон,да и в принципе тихое утро. Чарующая тишина и магия раннего утра улетучилась, пожалуй, не только у парня, но и у всего жилого квартала, оставляя сердитого Коула наедине с назойливым нарушителем спокойствия и предвестником дурного знамения. Незванный гость с шумом преодолел сомнительное препятствие в виде деревянной тонкой двери и влетел в комнату. Узурпатор чужих комнат по итогу оказался всего-навсего домработницей Долорес, пожилой дамой со злобными глазками. Женщина устремила свой колючий холодный взгляд на парнишку. Баккету казалось, что она, как рентген, видит его насквозь, со всеми мыслями и не высказанными словами. Коул было приготовился к гневной тираде, но Долорес просто сказала: — Мистер Баккет ждет вас в зале. У него к вам серьезный разговор. Попросил вас поторопиться и не делать глупостей. Серьезный разговор? Это еще что такое? Что такого Коул умудрился натворить за последнее время? Экспресс-перебор собственных проколов тут же прервала домработница,заставив вздрогнуть: — Кажется, вы тупой или глухой, других вариантов у меня нет. Живо встал и пошел к отцу! Неблагодарная пиявка... Ух, эту старую каргу парень, как он думает, запомнит на три жизни вперед, содрогаясь при каждом упоминании ее имени. Крючковатый, как у коршуна, нос, маленькие зло блестящие глазки, которые она еще и щурит по привычке, да еще имечко такое деспотичное, Долорес. Образ как раз для такой устрашающей дамочки, как она. Баккет-младший прекрасно помнил, как она за тайную коллекцию минералов заставила еще маленького мальчишку стоять на коленях и читать молитвы Великому Создателю Ниндзяго, а после - оттирать полы в жутком подвале, которому место в дешевеньком триллере, но никак не в доме известной поп-звезды Лу Баккета. Сам Коул дивился утрированности ситуации, да что поделать, приходилось играть по правилам отца и этой Долорес, пропади она пропадом. Но делать нечего, Коулу придется спуститься к отцу. Он уныло поплелся прочь из комнаты. Его остановила Долорес: — Только попробуй опять начать жаловаться на меня, щенок! Ты знаешь, что тебя за это ждет. Проходя мимо бесчисленных тумбочек и стеллажей, захламленных всяким «очень важным» старьем и мусором по типу пыльных наград, Коул даже не заметил, как толкнул локтем со шкафа фотографию, отчего та полетела вниз на пол и разбилась о деревянную поверхность. Не сказать, что юноша сильно расстроился из-за испорченной вещи. На полу среди груды стеклянных осколков и покореженной темной рамки из дерева валялась фотография с изображением молодой женщины с черными короткими волосами и густыми бровями. Мать Коула. На такую ситуацию у юноши была одна мысль: «Плевать». Очередная проходная светская львица, которой «посчастливилось» залететь от такого же проходного певца, пригласив в этот чудесный мир Коула Баккета, вот спасибо так спасибо. Мало того, так эта сука еще и подохнуть успела, оставив Коула наедине со своим свихнувшимся от потери отцом. Удружила, нечего сказать. Хотя, невелика потеря. Юноша прекрасно помнил тот злополучный день, когда разочаровался в собственной матери. Одно письмо какому-то Ву, где маменька в красках описывала, какое Коул, ее сын, ничтожество, из которого ничего путного не выйдет, потому что, видите ли, она не чувствует в нем ничего. Всего один клочок бумаги, и отношение с нейтрального быстро перетекло в ненависть. Ну, хоть померла и не третирует, и на этом спасибо. А ему хотелось удрать из этого нескончаемого кошмара сию же секунду, на волю, куда-нибудь далеко в манящие своей неприступностью горы, к бурым утесам, невероятной высоты скалам, горным камням, и что-бы от высоты дух захватывало… Юный Баккет тихо вздохнул, предвкушая вереницу незабываемых скандалов из-за испорченной вещи, и зашел в гостиную. Бежевые стены увешены кучей фотографий с различных церемоний, камин недавно разожгли, судя по треску горящего дерева, посередине комнаты поставлен мягкий диванчик, а перед ним – журнальный столик из бамбука. Обстановка помещения должна быть уютной, но тем не менее, стены словно сжимались и давили на юношу, чувство беспомощности нарастало, как снежный ком. На софе Коул увидел своего отца с кружкой чая, важно восседавшего. Тот поманил к себе сына, постав посуду на столик. -Коул, мальчик мой, присядь. У меня к тебе очень важный разговор, - важно произнес Лу, нервно дернувшись, как от электрошокера. «Он что, волнуется?» - подумал Коул. И правда, не похоже было на привычного Лу Баккета: обычно он всегда спокоен, горделив, а тут даже немного сжался. Что происходит? Юноша, по привычке стараясь не подавать виду, без тени волнения на лице, осторожно подошел к дивану и сел, украдкой посматривая на папу. Тот же напряженно сверлил взглядом сына. Может, случилось что-то страшное? Наконец, после жутких секунд молчания, Коул решился нарушить тишину первым, стараясь говорить как можно спокойней: - Отец, что бы произошло, я не виноват в этом. Или ты из-за той фотографии? Не беспокойся, я достану новую… Но Лу нетерпеливо отмахнулся: - Нет, нет, сегодня я позвал тебя не для обвинений. Я спешу тебя известить: я подал твои документы в Школу Эстрадного Искусства имени Марти Опенгеймера. Я знаю, для успешной реализации твоего будущего ты, как бы мягче выразиться, — отец запнулся, —недостаточно стараешься. Поэтому попрошу более на уроках не просиживать штаны и играть в ладушки, а заниматься. Я устал слушать жалобы Эрни на твой медвежий вой вместо вокала. А Кайл постоянно напоминает мне о твоих бесконечных прогулах вместо танца. Я, знаешь ли, немалые деньги плачу за это. Такое ощущение, что ты издеваешься! – все так же тихо, но уже с долей напряжения, произнес Лу. Его всего сильно трясло, словно внутри этой тушки со смешными усами бомба, того и гляди, взорвется с минуты на минуту. Сам Коул сидел, притихший, и переваривал всю полученную информацию. Он не особо понимал, как отец собирается провернуть данную аферу. Коул провалил бы все вступительные экзамены, а конкурс там высокий, что-бы был иной расклад. Лу словно прочел мысли сына: — Даже и не думай провалить вступительные. Скажем так, я договорился с директором. Тебя пропустят вне конкурса. Просто, прошу, постарайся хоть там меня не позорить. "Постарайся меня не позорить" — эта фраза стала олицетворением отношений отца и сына. Коул постоянно прокручивал у себя в голове эти слова. Да что он, черт побери, должен сделать, чтобы не, дескать, опозорить папу? А папенька не хочет пораскинуть мозгами, что это он позорит самого себя? Внутри юного Баккета был шквал эмоций. Его трясет от злости. Ненависть, ярость, копившиеся долго лет внутри, под толстой коркой маски меланхолии, начали делать трещины в теперь уже хрупким препятствии, готовые вылиться наружу, как лава из давным-давно потухшего вулкана: — Позорить тебя? Тебе не нравится, что из меня не выходит твоя копия? А ты не задумывался о том, что мне все это нахуй не всралось?! Ни твоя ебаная сцена, ни дешевый маскарад из звезд шапито? Мозгов не хватило додуматься? Коул впервые сорвался, впервые накричал на отца. Он чувствовал одновременно и смятение из-за гнева, и удовлетворение. Если папенька не понимает хороших слов, то за свободу будет бороться разъяренный берсерк. Лу Баккет побледнел от волнения, ярости и... страха? Перед ним стоял свирепый высокий амбал. Развитая мускулатура будто бы стала отчетливо проглядывать из-под свободной кофты. Того гляди, с размаху даст в челюсть. Но Коул стоял неподвижно. Перекошенное от ярости лицо смотрело в упор. Заикаясь, Лу Баккет с вытаращенными глазами пролепетал: — Э-это не имеет никакого значения! Ни твои бессмысленные хотелки, ни твоя истерика! Д-документы уже поданы! Если ты ни на что не способен, то позволь мне сделать из тебя человека! Я ничего не хочу слышать, тебя в жизни ждет либо сцена, либо ничего! И если ты вдруг решишь сбежать, то помни, этим безрассудным шагом ты уничтожишь наши и без того хрупкие из-за твоих выкрутасов отношения. Подумай хоть раз не о себе! Одумайся! Подумай о своей матери, что бы она сказала... Ох... — с кряхтением Баккет схватился за сердце, — видишь, до чего ты меня довел? Ступай наверх и думай над своим неподобающим поведением! Долорес, срочно, капли! Сюр какой-то. Похоже на на глупый ситком, еще чуть-чуть, и послышится старый, как мир, закадровый смех. Юноша, резко развернувшись, быстро зашагал прочь. В коридоре рядом со знакомыми стеллажами, мимо Коула стремглав пронеслась домработница со злобным клекотом: "неблагодарный мальчишка...доведет он вас до могилы к вашей покойной...помяните мое слово...". Мусора под полками не было, а помятая выцветшая фотография лежала на краю полки. Словно зачарованный, Коул взял в руки кусок бумаги. На фото красовалась мать Баккета и еще несколько человек, незнакомых парню. Внимание привлек средних лет бородатый мужчина с проседью в волосах. Что-то в этом старикане притягивало. Коул всегда задавался вопросом: на кой черт эта фотография пылится здесь? Мать давно приставилась, а остальные его семье — буквально никто. И спрятал картинку в кармане. Этому действию Баккет не нашел никакого разумного объяснения. В порыве сентиментальности? Оказавшись в душной комнате, Коул бегло оглядел ее. В его голове зародилась идея, которая должна была прийти к нему уже давно. Парень с размаху раскрыл шкаф. Скудный гардероб удобной одежды полетел на кровать. В ту же кучу полетел рюкзак. Юноша принялся запихивать в сумку вещи. Туда же полетели и скромные накопления Коула. Да пошли они все куда подальше. Маразматичная тетка Долорес-гнида. Мать, которой Коул и даром не нужен был. Пошел нахуй отец, папа, папенька, испортивший жизнь своему дитятке. Куколки с пустыми лицами, которые кружили вокруг Коула. Пошло все нахуй. Деликатный стук в дверь отрезвил Коула, отправив импульсивные порывы на второй план. Спрятав рюкзак и оставшиеся вещи под кровать, Баккет открыл дверь. На пороге стоял отец. — Сынок, ох, прости меня. Я понимаю, для тебя это было шоком, ты сорвался. Я не хотел. Давай попробуем все же поступить? Я обещаю сильно не давить, но и ты обещай, что будешь стараться. После скомканого монолога Лу подошел и попытался обнять обескураженного Коула, но вышло лишь похлопать по спине. Парень даже не нашел, что сказать. В него не было сил понять: искренни ли извинения отца или то — нелепая попытка подластиться, расположить к себе строптивого сына, подавить бунт? Да и как тут понять, если банальных навыков общения и распознавания эмоций сложнее "злой-веселый" у Коула нет и быть не может? Даже в детстве Коул вместо веселья с друзьями тухнул в полном одиночестве (не считая тренера, имени которого не помнил), отрабатывая сложные гимнастические и танцевальные движения, калечился, месяцами лежал в больнице, залечивая переломы, и снова возвращался к танцам. Разве это жизнь? Если карма и существует, то Коул Баккет в прошлой жизни сильно облажался. Несколько часов прошли для Коула не очень продуктивно. Юный Баккет все это время провалялся на кровати, уныло смотря то в потолок, то на уродливые настенные часы. С момента визита отца в его скромную обитель больше никто не наведывался. Сборы и составление плана побега прошли быстрее, чем он предполагал. Вещей, что планировалось взять, не так уж и много, а побег... А что побег? В три часа ночи тихо пролезть в окошко, что-бы лишний раз не светиться в коридоре, побежать к вокзалу, сесть на первый попавшийся автобус и умчаться в неизвестном направлении. Легче пареной репы. Тяжело вздохнув, Коул Баккет встал со скрипучей кровати и медленно подошел к окну. Пока Коул без дела валялся на своем ложе, перевалило за пять часов. Солнце садилось, крася все сущее в ослепительно-рыжий цвет. Где-то там, за оконной рамой, за стеклянной гладью, кипела жизнь. Дети играли в самураев, гоняясь друг за другом с гомоном и импровизированными катанами — длинными деревянными палками. Две пожилые женщины сидели на лавочке и грелись в предзакатном мареве лучей солнца. Все буквально кричало о бьющей ключом жизни. И только Коул Баккет был словно оторван от реальности в плену пустоты. Хоть кричи, бей руками по стеклу, тебя ни одна живая душа не услышит. Нетерпение с распростертыми руками кинуться в самую гущу кипучей жизни, в самый ее эпицентр, захватило парня с головой. Он отвернулся от окна его маленькой тюрьмы и принялся беспокойно ходить по кругу. Он устал ждать. Что бы ни ждало его впереди, Коул примет это. Лишь бы не тюрьма, где тебя не слышат. Осталось совсем немного... Вот уже несколько часов Баккет сидел на кровати, облокотившись о стену. Время близится к трем часам ночи. Отец, наверное, уже спит. Домработница также у себя в комнате, вероятно, тоже видит десятый сон. Но у самого парня сна ни в одном глазу, слишком уж волнительно сидеть в предвкушении долгожданного освобождения. Коул подошел к было знакомому, но теперь такому манящему окну на свободу, щелкнул шпингалетом, открыл оконную раму настежь и опасливо выглянул наружу. Сердце гулко стучало и отдавалось в висках. Первые автобусы идут в четыре утра. Можно выбираться. Юноша, прикинув высоту, повесил рюкзак себе на плечи, залез с ногами на деревянный подоконник и ловко спрыгнул в кусты. Все же есть хоть какой-то прок от гимнастической подготовки, которой его мурыжили все это время. Выбравшись из пут неизвестного Коулу растения, которое он по привычке называл живой изгородью, убедился, что не создал своим дерзким побегом в колючий куст слишком много шума. Вроде тихо. Баккет встал на ноги, отряхнулся от колючек и листков. На улице холодно, хотя, казалось бы, середина июля. Юноша зашагал прочь, зябко ежась. Что-то так и подмывало его повернуться. Парень в последний раз взглянул на дом, теперь уже не родной. Может, это неправильно? Может, Коул всего лишь эгоист? Но теперь это не имеет никакого смысла. Так странно осознавать, что дом, в котором ты прожил вот уже шестнадцать лет, совсем скоро станет уже не твоим. Ему невыносимо осознавать всю сложившуюся ситуацию. Слезы наворачиваются сами собой. Теперь он сюда не вернется. Он начал новый путь.