Белые вороны

— У тебя большие проблемы, Драко. — Ну да, последние года три, но я рад, что ты заметила, очень мило с твоей стороны, Грейнджер. То, как можно улыбаться настолько самодовольно глядя на кого-то снизу вверх, Гермиона не смогла понять даже за все прошедшие годы общения. Видимо, с этим просто нужно родиться. — Ты три раза подряд пропустил защиту от тёмных искусств у Грюма. Думаешь, это сойдёт тебе с рук? — Уже сошло, — Драко разводит руками, слишком явно демонстрируя своё пренебрежение. Гермиона тяжело вздыхает и садится рядом, прямо на пол Астрономической башни, прислоняясь спиной к камню стрельчатой арки. Смотрит вдаль — там ничего, кроме неба и облаков, синевато-белых, густых, будто всего остального мира не существует вовсе. — Только не надо этих вздохов, что Грюм мне сделает? В хорька превратит? — не бояться говорить с насмешкой и некоторым пренебрежением о Грозном Глазе Грюме — тоже своего рода талант. Или проявление суицидальных наклонностей. — Я бы не проверяла, в кого он может тебя превратить. — Но в крайнем случае, ты ведь обо мне позаботишься? — та улыбка, что появляется на губах Драко, разбила уже не одно сердце. Но Гермиона только закатывает глаза. Она к нему слишком привыкла. — На поводок посажу и буду по урокам таскать. На самом деле Гермиона знает, что у Драко проблемы. Много-много разных проблем, старых и новых. Ещё она знает, что он не пропускает занятия без причины, не пропадает часами на Астрономической башне в одиночестве без повода. — Что случилось? — спрашивает Гермиона и наблюдает за тем, как белые брови едва заметно хмурятся, а тонкие пальцы сжимаются в кулак. Драко на неё не смотрит, но она всё равно замечает, как потемнели его глаза. Хотя, может, это из-за того, что облака сгустились ещё сильнее. — Кроме того, что Грюм терпеть меня не может из-за отца, а отец из-за факультета — ничего. Ничего. Просто Драко не повезло с родителями. Или с распределением. Или со всем сразу. Когда Гермиона в первый раз увидела Драко в большом зале, перед церемонией распределения, она подумала — только бы не на один факультет с ним. Она знала таких ребят, они были и в её маггловской школе — самодовольные, самовлюблённые, зазнавшиеся из-за богатых родителей и положения в обществе. От таких следовало держаться подальше, особенно таким правильным девочкам, как Гермиона. Они были где-то на разных полюсах, жили в разных мирах и совершенно точно не могли сосуществовать нормально. Когда Драко первый раз увидел Гермиону там же в большом зале, тогда же перед распределением… он на самом деле её не увидел. Скользнул взглядом даже не по ней — мимо, сквозь неё. Так он мог бы посмотреть на скамейку или тарелку. Гермиону это задело. Но она сказала себе: «Спокойно. Как говорила мама? Не обращай внимания на зазнаек! Никто не имеет права считать себя лучше других». Тогда она пообещала себе, что больше никогда не обратит внимания на этого мальчика, не будет тратить на него своё время, даже если он начнёт её задирать. Поэтому, когда назвали её имя, Гермиона Грейнджер расправила плечи, подняла подбородок и гордо прошла к распределяющей шляпе, не удостоив этого заносчивого мальчика и взглядом. Сейчас-то она понимает — скорее всего, весь спектакль прошёл зря, вряд ли Драко заметил, как она старалась показать своё равнодушие. Когда распределяющая шляпа, поколебавшись, всё же определила её в Когтевран, Гермиона обрадовалась. Факультет для тех, кто ценит знания превыше всего — это же идеально ей подходит! — Факультет для заучек, как она, — донеслась до неё усмешка Рона, но Гермиона и его не удостоила своим вниманием. То, что Рон и Гарри попадут в Гриффиндор было для неё более, чем очевидно. А вот того заносчивого мальчишку явно ждал Слизерин. Он сам без умолку говорил об этом так, словно от факультета зависело качество обучения. «Драко Малфой». Когда Гермиона впервые услышала, как его зовут, она подумала — просто идеальное имя для отрицательного персонажа какой-нибудь книжки, словно специально назвали. «Когтевран». Гермионе показалось, что она ослышалась. Такого же просто не могло быть. Судя по лицу Драко, он полностью разделял её мнение. Вся спесь с него мгновенно слетела. Он огляделся, почти беспомощно, посмотрел на равнодушных слизеринцев, на радостных когтевранцев, махавших ему руками. Потом глянул на своих, наверно, друзей. Но те тут же отвели взгляды, будто он перестал для них существовать. «Неужели, кому-то может быть настолько важно, на каком факультете ты учишься?» — удивлённо подумала тогда Гермиона. Ей сложно было в это поверить, ещё сложнее — понять. Но весь вид Драко буквально кричал о том, что его жизнь только что рухнула. Да в него словно молния ударила. Он прошёл вдоль столов и опустился на свободное место. Рядом с Гермионой. Вряд ли он и в этот раз её заметил. Она же подумала — «так ему и надо». А потом — «жалко его». — Зато тебе не придётся жить в подземелье, — неожиданно для себя самой сказала она. Надо ли говорить, что одиннадцатилетняя Гермиона Грейнджер не очень умела поддерживать людей в сложной жизненной ситуации? Одиннадцатилетний Драко Малфой в свою очередь не очень умел принимать поддержку, а о сложных жизненных ситуациях имел весьма посредственное представление. Поэтому он просто посмотрел на Гермиону так, будто с ним вдруг заговорил стул. А потом кивнул и отвернулся, уткнувшись взглядом в стол. После этого они не общались полгода. Только ругались, почти не переставая. Драко явно пытался выместить на Гермионе злость. Гермиона пыталась не реагировать, но всё равно то и дело срывалась на ответные грубости. Ей, между прочим, тоже было тяжело. Она всё ещё была слишком магглом, чтобы легко влиться в магический коллектив. И хоть кроме Драко и ещё парочки слизеринцев никто не называл её грязнокровкой, Гермиона всё равно чувствовала — одноклассницы её не всегда понимают, а она не всегда понимает их. У Драко, если разобраться, были похожие проблемы. Никто не понимал — чем ему так не угодил Когтевран. Все любили свой факультет и естественно, что человек, не любивший его почти демонстративно, вызывал у всех неприязнь. Но общаться к середине первого года они начали не из-за того, что оба оказались вне коллектива. А из-за того, что их чуть не убил тролль. Гермиона тогда и сама не знала, зачем пошла искать Драко, не пришедшего на праздничный рождественский ужин. Точнее пришедшего, но исчезшего сразу после получения письма. Наверно, что-то было такое в его лице, когда он скользнул глазами по конверту и понял, от кого оно. Поэтому, когда Гермиона услышала, что в здании тролль, она тут же подумала о Драко — он ведь не знает, он ведь в опасности. Учителям она не сказала, потому что понимала — Драко вряд ли хотел бы, чтобы кто-то знал о его состоянии. А то, что с его состоянием что-то не так, догадаться было несложно. Просто так люди с праздничного ужина не убегают сидеть в одиночестве на Астрономической башне. В том, что Драко там, Гермиона была почти уверена, как-то раз уже видела его, поднимающимся по лестнице с конвертом в руках. И вот Гермиона Грейнджер устремилась в путь, по тёмным коридорам школы, среди которых где-то бродил тролль. Не то, чтобы ей не было страшно, но всё же не зря распределяющая шляпа чуть не отправила её в Гриффиндор. — Проваливай, Грейнджер! — так её встретили. Драко она нашла там, где и предполагала — сидящим на полу под стрельчатой аркой Астрономической башни. А рядом с ним обгоревшее письмо. «Так вот, что он тут делал», — подумала Гермиона тогда. — В школу забрался тролль, — сказала очень серьёзно. — Да, он сейчас стоит передо мной, — огрызнулся Драко. Гермиона скрестила руки на груди и нахмурила брови, всем видом показывая, что сейчас не время для глупого упрямства. Но Драко на это никак не отреагировал, только отвернулся, пряча глаза. Впрочем, поздно спохватился. Гермиона уже заметила, как они покраснели и припухли. Малфой явно плакал. Она подошла и взяла обгоревший клочок бумаги. На конверте всё ещё можно было рассмотреть обратный адрес — поместье Малфоев, ну конечно. — Положи, где взяла и проваливай, грязнокровка, — он так и не обернулся, а голос его всё ещё был хриплым от слёз. — Знаешь, почему с тобой никто не общается? — Мне плевать. — Потому что ты пытаешься самоутвердиться за чужой счёт, — когда Гермиона прочитала об этом в умной и сложной книге по психологии, тут же поняла — это про Драко. — Ты пытаешься опустить других, потому что сам считаешь себя униженным. Пытаешься таким образом доказать самому себе, что ты не так плох, — Гермиона продолжила цитировать книгу. — Закрой свой рот! — он вскочил на ноги, глаза его блестели зло и отчаянно. Тогда Гермиона поняла — она сделала ему очень-очень больно. — Тебе это не нужно, — сказала она, поборов желание отступить назад. Все цитаты из умной книги вылетели из головы. — Моя мама говорит, что никто не имеет права считать себя лучше других. Даже твои родители. Какая разница на каком ты факультете? Ты один из лучших на курсе! Этого не может быть недостаточно! И ты не плохой человек, просто ведёшь себя как придурок! А в школе и правда тролль! Она выпалила всё это на одном дыхании. Вся злость из глаз Драко мгновенно испарилась. Он снова смотрел на неё удивлённо, почти шокировано. Но уже хотя бы не как на разговаривающий предмет мебели, а как на человека. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но потом передумал и закрыл. Гермиона же не собиралась ждать, пока он придумает какую-нибудь гадость, поэтому развернулась и бросилась к лестнице. Драко молча последовал за ней. Тогда они всё-таки наткнулись на тролля. И то, что это, без сомнения, волнующее событие не стало последним в их жизни — настоящее чудо. Впрочем, подобные чудеса сближают. Как и сложные жизненные ситуации. Забавно, что некоторые привычки Драко не изменились с тех времён. Например, он так же жёг письма родителей на Астрономической башне. Правда, теперь он их жёг аккуратно, тщательно, чтобы и клочка бумаги не осталось, а пепел развеивал по ветру. Так что выдать его мог только едва уловимый запах жжёной бумаги, но и он довольно быстро выветривался. Что такого родители пишут Драко, а главное — зачем, Гермиона могла только догадываться. О содержании писем она знала только в общих чертах, подробности Драко замалчивал. Он вообще слишком многое замалчивал и держал в себе, Гермиону это всегда беспокоило. — Скажи, ты ещё жалеешь, что попал в Когтевран? — спрашивает она, неожиданно для себя самой. — Ну конечно, — а вот Драко вопросу будто совсем не удивляется, — жалею, что не попал в Пуффендуй, тогда бы отец сразу от меня отрёкся, а так тянет уже четвёртый год. Драко усмехается. Так легко, будто это для него не болезненная тема. Гермиона протягивает руку и легонько щёлкает его по лбу. Он наигранно шипит от боли и трёт ушибленное место. — Нет, правда, ответь. Он рассеянно проводит рукой по волосам, откидывая их назад. Раньше он их зачёсывал, потом перестал. Гермионе нравится, как белоснежные пряди падают ему на лицо, это добавляет образу естественности, приятной небрежности. Точно так же как незатянутый сине-серебристый галстук и расстёгнутые верхние пуговицы рубашки. — Ты жалеешь, что твои родители не волшебники? — Что? — этот вопрос совсем сбивает Гермиону с толку. — Нет, конечно, нет. То есть мне было бы проще, если бы они были волшебниками, но они хорошие люди, любят меня и поддерживают. К тому же, родителей не выбирают, а мне с ними повезло. «Жалко, что тебе нет», — грустно думает она. — Вот и у меня то же самое, только с факультетом. Он поднимается и протягивает ей руку. — Пойдём, ты замёрзла совсем, у тебя уже губы синие. Гермиона хватается за протянутую ладонь, она оказывается теплее, чем её собственная. На башне, продуваемой всеми ветрами, влажный осенний холод, но Драко его будто не замечает. А вот Гермиона действительно продрогла. Он меряет её оценивающим взглядом и выпускает руку. Но только затем, чтобы накинуть свою мантию ей на плечи. А потом Гермиона снова стискивает замёрзшими пальцами его тёплую ладонь. — Я греюсь, — говорит она, будто оправдываясь. — Да пожалуйста, — бросает Драко с нарочитой небрежностью. Он многое делает так — небрежно, будто только затем, чтобы от него отвязались. Многие верят, что ему действительно неинтересно и плевать и потому недоумевают — что он забыл в Когтевране? Неужели шляпа ошиблась? Но шляпа никогда не ошибается. А Гермиона знает, чем больше Драко чем-то увлечён, тем старательнее делает вид, что это не так. Отчасти это её умиляет. Отчасти расстраивает. Может, если бы он начал показывать свои интересы открыто, его перестали бы считать белой вороной. С другой стороны, так им двоим было легче понять друг друга.