O father tell me, are you weeping?

Деревня, в которую перебрался отец, была каким-то особенным, отдельным миром. Время в ней двигалось неспешно, а то и застывало на месте в жаркие летние дни, наполненные безжалостным солнцем и пыльным привкусом широкой дороги, проходящей через все поселение. Половина домов стояла заброшенная, чернея гниющими бревнами и щурясь забитыми досками окнами. В другой половине жили древние старики, давно разучившиеся говорить и проводившие свою вечность на скамейках во дворе. Дом отца был на самом краю, близко к лесу. На мой вопрос, не боится ли он волков, отец отмахивался, мол, мы еще посмотрим, кто кого съест. По сути, кроме рубки дров и прочей хозяйственной рутины, заняться было нечем (в свои восемнадцать я не понимал прелести единения с природой и отчаянно скучал). Интереса ради отправился как-то раз в соседнее село и познакомился там с красивой брюнеткой, дочерью мельника. Удержаться от соблазна было сложно, мое тело тогда управляло мозгом, а не наоборот, и каким-то образом я очнулся голый рядом с едва знакомой девушкой, спящей в моей футболке. Что бы сказала на это Грета, которую я оставил в городе? Вряд ли она была бы рада, но она не узнает. Ясное дело, я не мог не похвалиться отцу своими успехами в общении с противоположным полом. Он отнесся к ним с явным неодобрением. — Это низко по отношению к твоей пассии, — заметил он. — Кто бы говорил, — фыркнул я. — Я тебя не раз заставал с любовницами. И вообще, вспомни историю про короля, советника и разнообразие. — Молодежь, — покачал головой отец, и мы потащили очередное бревно в сарай. Я не придавал особого значения этим интрижкам. Я упивался свободой, я жаждал экспериментов, я хотел познать все многообразие жизни. А мой родитель становился все более угрюмым и ворчливым, подбирая слова, ранившие меня в самое сердце и заставлявшие отдаляться еще больше. Как он орал на меня, когда я вылетел из сборной. Таких ругательств я не слышал ни до, ни после. Во мне поднялся девятый вал противоречия, и я пустился во тяжкие, действуя отцу назло. Затем просто перестал приезжать, решив, что он не заслуживает моего общества. Сейчас я прекрасно понимаю, что уже тогда его душевный надлом перекинулся на начинающее дряхлеть тело. Отцу пил дни напролет, пытаясь заглушить невыносимую боль. Алкоголь только ускорил развитие болезни, о которой он не подозревал. О его смерти говорят разное, самая частая версия — у него пошла горлом кровь, и он упал замертво на пороге церкви (в свои последние дни он сделался очень набожным). Я не был на его похоронах, так как держал в сердце черный клубок обиды, появившийся в далеком детстве. Последнее воспоминание об отце — мы сидим у камина, в его глазах поблескивает пламя, и он говорит, что я трачу свою жизнь впустую. А я отвечаю, что не ему судить. Потом память услужливо скрыла эту сцену. Я вступил в гораздо более интересный период жизни, развалившуюся семью мне заменили друзья-панки и музыка, намертво засевшая в моей голове. Отец появился в моей жизни еще раз. Мне было за сорок, и я утопал в пучине творческого кризиса. Скука и бессилие привели меня в самые темные и опасные уголки Берлина, я много суток валялся в беспамятстве, постигая горечь героина, иногда разбавляя это холодом и быстротой кокаина. Меня как будто больше не существовало, только обмелевшие реки вен и блеск иглы, которая должна была дать облегчение. Однажды я принял слишком много и понял, что готов отъехать насовсем. Мне было плевать, меня ничто не держало в подлунном мире. Помню вязкую тьму и отделившуюся от нее сгорбленную тень. — Тилль! — полный ярости голос ворвался в мое небытие. — Ну-ка вставай, наглый мальчишка, ты опять нашкодил! Меня как кипятком ошпарило. — Тебя…не должно быть здесь, — прохрипел я, но онемевшее тело зашевелилось на оклик. — Ты тратишь свою жизнь впустую, — сверкнули угольки-глаза моего отца, и я понял, что должен вернуться. В темноте холодно и пусто, а на свету…на свету есть те, кому на меня не все равно. Ребята, Рихард, которому я обещал приехать, фанаты и менеджеры, да даже моя вечно недовольная мать! Смутно помню, как меня били по щекам, чей-то возглас «он уже синеет!», резкую боль в сердце от укола адреналина и режущий горло воздух после рваного вдоха. Я в тот момент невероятно хотел жить, просто жить, и постарался сохранить это чувство, чтобы в сложные моменты вспоминать его и не делать глупостей. *** Я нашел еще и табак и набил трубку, затем закурив. Это была своеобразная дань памяти моего отца, человека сложного, в иные моменты злого и невыносимого, но все же сыгравшего важную роль в моей жизни. После я набрал телефон любимого человека и, услышав его недовольное и сонное ворчание, развел на прогулку под дождем. Воспоминания требуют особого подхода, процесс их создания бывает весьма утомительным, но они стоят затраченных усилий, уж поверьте. Вам же не хочется, чтобы остались одни лишь сожаления, не так ли?