O father tell me, are you weeping?

Мой святой отец, мне уже конец, Моя вечность умрет на огне. Я уже лечу, я тебе кричу, Как я был на войне. В те суровые дни мне уснуть не давал Трижды русский восточный фронт. Глеб Самойлов

Когда я пошел в первый класс, стало ясно, что лучше уже не будет, скорее, наоборот. Мне было сложно влиться в разговор, который в большинстве случаев велся о непонятных, неприятных или скучных вещах. Поэтому я, как правило, маячил неподалеку от одноклассников, молча слушая и иногда кивая, чтобы не вызвать подозрений. Надо мной посмеивались, сначала за спиной, потом в лицо. Я был слишком неуклюжий, слишком бедный, слишком другой. Не то чтобы я ходил в обносках — просто не стремился выглядеть круто по тогдашним понятиям. В футбол меня не брали, да я и сам не хотел. Бег с мячом по кругу вгонял в тоску, хотелось чего-то другого, требующего применения силы, которую я начал чувствовать по мере взросления. Пробовал направить ее на уроки, получилось слабо — я все равно учился так себе. Крайне раздражали старые злобные жабы-училки, требовавшие от меня заучивания наизусть чужих стихов и прочей бесполезной, по моему мнению, ерунды. Единственное, что мне приносило удовольствие — нахождение в воде. Я довольно рано научился плавать и норовил залезть в каждый более-менее приличный водоем, который мне попадался. И так я попал в спортивную школу. Контингент там был похлеще, чем в общеобразовательной. Спортсмены вообще люди своеобразные: в них хватает и жестокости, и милосердия. Некоторые из них меня конкретно пугали. Однако там меня уважали за честную борьбу, и я чувствовал себя не таким уж чужаком. — А твой отец кричит по ночам, когда ему снится война? — спросил как-то раз у меня один из знакомых, и я внезапно понял, что никогда не спрашивал об этом. Я знал только, что отец был в России еще юнцом и не получил никаких особенно тяжелых ранений. Придя вечером домой после тренировки, я все же решил прояснить для себя эту щекотливую и нелегкую тему. Отец, кажется, был в неплохом настроении и курил у себя в кабинете, приоткрыв форточку. — У тебя весьма неловкий вид, — он хмыкнул. — Что тебя тревожит? — Мы с парнями сегодня разговорились на перерыве… — замялся я, не зная, как сформулировать. — Можешь рассказать, что было, когда тебе исполнилось семнадцать? Он приподнял бровь и выпустил колечко дыма. — Ты хочешь услышать про войну, как я понимаю? Что ж, я расскажу, — отец поднялся и, не выпуская трубки из зубов, достал с полки пластинку в однотонной серой обложке без надписей. Установил ее под иглу, и после небольшого скрипа я услышал танго. Непривычное, отдающее чем-то затхлым и сладковатым, как старая одежда в шкафу. Оно было красивым, и мне захотелось танцевать. Я нерешительно переступил с ноги на ногу. Отец, не произнося ни слова, приблизился и показал мне, как двигаться, не сбиваясь с ритма, как правильно держать руки и сохранять ровным дыхание. Он был резким, быстрым, и я чувствовал себя невесомым в его хватке, летая по комнате под переливы скрипки. — Как это было? Летом сорок второго, таким жарким, что воздух плавился, а птицы падали замертво, я приписал себе лишний год и пришел добровольцем. Поворот. Я оказался параллельно полу, глядя в подернутые странной дымкой глаза отца. — Почему? Я верил в то, что наше дело правое. Как и все тогда. Я думал, что месяца три, может, полгода, и вернусь домой героем — именно это обещал Геббельс на своих выступлениях. Меня рванули в другую сторону, ставя на ноги. — А знаешь, что случилось на самом деле? Грязь, пот и кровь. Меня щедро окунули в них головой, заставляя захлебнуться и ослепнуть. Не было никаких великолепных побед. Мы блуждали как безумные по бездорожью, следуя указаниям командиров. И русские, которые в количестве двух человек могли застопорить продвижение целой дивизии, имея в распоряжении всего одно массивное орудие, больше не казались недолюдьми. Мы были чужаками, чьи убеждения меркли перед верой хозяев. Верой крепкой, только вовсе не светлой. Наши ритуалы были ничто по сравнению с их жертвенностью. К декабрю я понял, что войну мы проиграли. Остальные отмахивались от этой мысли, пока не стало слишком поздно. До того… Снова рывок, снова падение, отец до боли сжал мою руку, я даже поморщился. -…Я жил, нет, существовал в окопах, задыхаясь от страха. Особенно страшно было, когда мы пересеклись с кавказской дивизией. Они кричали как дикие звери, когда шли в атаку, и многие из нас не выдерживали, падали замертво с разорванным сердцем. Я почему-то и их пережил. Самым соблазнительным в те жуткие, бесконечные дни, переходившие в ночь, казалось пустить себе пулю в лоб и больше никого не убивать и не бояться смерти самому. Я прекрасно помню, как убил в первый раз. Он был обычным солдатом, как и я. Чуть старше. Карие глаза, редкие усы над верхней губой — я только их успел рассмотреть, нажимая на курок. И после того, как он перестал захлебываться кровью, я больше не был собой. И его глаза мне до сих пор снятся. Стеклянные, рассеянные, будто не человеческие. Музыка прервалась, и я, весь взмокший, рухнул на пол. Меня трясло мелкой дрожью. Отец стоял, сгорбившись, и судорожно набивал трубку табаком. Потом он порылся в шкафу и достал оттуда сверток. — Твоя форма? — севшим голосом уточнил я и ощутил на плечах тяжесть зеленого мундира, пахнущего порохом и смертью. — Угу. Зачем-то сохранил, — с кривой усмешкой отозвался отец, внезапно помолодевший и ставший выше ростом. Вместо поеденного молью ковра под ногами было русское поле, разрыхленное взрывами, вместо потолка — кровавое небо в инерционных следах от самолетов. И нескладная фигура посреди искореженных машин и мертвых тел, содрогающаяся от беззвучных рыданий. Видеть всегда сдержанного отца плачущим было…непривычно. Я не знал, что он вообще это умеет. И не знал, как его утешить. Возможно, подозревал, что все слова будут бесполезны. Горе настолько глубоко въелось в его душу, что ничего уже не изменишь. Конечно, я его осуждал за пустые бутылки по всему дому. Да, я злился на его замечания и нотации. Боялся его вспышек ярости, его ругани в сторону матери и швыряния вещей. Однако некоторые из причин его поведения стали мне ясны именно после этого разговора. Не то чтобы я стал покладистее — вовсе нет! Но старался сдерживать себя в словесных перепалках и не лезть в споры с участием матери. Я избрал вооруженный нейтралитет подобно Швейцарии и придерживался его довольно долго, пока родители наконец не развелись. — Мы больше не вместе, — спокойно сказала мне мать. — С кем ты хочешь остаться? Ее взгляд давал понять, что все уже решено за меня, и этот вопрос — формальность. Отец скрестил руки на груди и нервно покусывал кончик неизменной трубки. Он безуспешно пытался делать вид, что ему все равно. Его выдавали подрагивавшие руки, дергающееся веко и хаотичные движения левой ногой. — Прости, пап, — тихо сказал я, избегая смотреть ему в глаза, чтобы не видеть там бессильную ярость и отчаяние. Мы были для него важны, как ни крути. В какой-то мере мы были для него едой — энергия наших эмоций позволяла ему полноценно функционировать и отвлекаться от собственной тьмы. Я пообещал ему и себе, что обязательно буду приезжать. В чем меня нельзя было упрекнуть, так это во вранье. Я не даю обещания, если не знаю точно, что смогу их выполнить. Подобная установка позволяет мне и моему окружению чувствовать себя комфортно. К тому же, тут случай особый. Отцу нужно за что-то держаться, и лучше, если этим чем-то будут мои визиты. Так я думал, чувствуя себя настоящим героем, который выполняет свой долг. Потом этот романтический флер спал, и я понял, что глубоко заблуждался, решив, что просчитал мотивы отца.