Не запачкает грязь князей

Что вселяет в человека решимость? Что заставляет его совершать поступки, которые полностью меняют его жизнь? Что делает его тем, кто он есть? Любовь? Скука. Ничего кроме нее Элиас Ровэн, единственный отпрыск адмирала Виктора Ровэн, вот уже сорок лет состоявшего на королевской службе, не испытывал. Жизнь в достатке и без единого пятнышка на репутации — такая скука. Элиас никогда не был склонен к тщеславию, каким был поражен его отец, год за годом проводивший в море. Юноша имел все задатки для того, чтобы стать лучшим из лучших. У него было все — способности, здоровье, деньги, связи. Не было только желания. Окончание престижной военно-морской академии, куда поместил свое чадо Виктор Ровэн, сулило огромные возможности, которые самому юноше казались незначительными — велика радость, бороздить океаны от рассвета и до гроба за какое-то чисто символическое жалованье — а потому учился он на отвяжись. Все офицеры видели в нём продолжателя блестящей карьеры Виктора — парню, правда, не хватало дисциплины, но пара лет службы выбьет из него всю дурь — а Элиас видел в офицерах вымуштрованных кретинов, которые и ложки не найдут, если она лежит не на предписанном уставом месте. За нарушение субординации и халатное отношение к исполнению приказов юноша почти половину времени нахождения в академии проводил в карцере. Элиас недоумевал, почему пребывание в тишине и покое вдали от ора старшины и зубрежки устава считалось наказанием, и проводил часы уединения за чтением классических од или наигрыванием на губной гармошке (что-то посерьезнее в карцер не пронесешь). Но вот вернулся из дальнего плавания отец и, узнав от офицеров о неуспеваемости сына, решил взяться за дело всерьез. О карцере пришлось позабыть — теперь его ожидало наказание пострашнее, какими являлись каждодневные нотации Виктора, забравшего юношу из кадетского общежития в родовое поместье, находившееся в паре миль от Штормграда. Элиас вынужден был возвращаться туда каждый вечер, отчитываться перед заядлым служакой, каким был его отец, и выслушивать монотонные часовые выговоры. — Сдам я эти чертовы экзамены, только отвянь! — не выдержав и недели подобных мучений, сказал, сдавшись, Элиас и начал относиться к учебе чуточку ответственней. Сейчас он вполуха слушал основы морской стратегии и гипнотизировал настенные часы, которые вот-вот должны были пробить пять вечера. Как же скучно… Наконец раздался бой часов — и Элиас вскочил с места, одним движением смахнул не раскрытые книги в сумку и направился к выходу. Он никуда не торопился — торопиться было некуда, но как ему осточертел этот увешанный выцветшими картами и уставленный бездушными приборами кабинет! В коридоре он заметил группку кадетов, что-то оживленно обсуждавших. У Элиаса, рослого и громкоголосого, никогда не было проблем с коммуникацией. Стоило ему спросить, о чем идет болтовня, как щуплый кадетик, смахивавший своей сморщенной рожей на крысу… «Таким только корабельные пушки заряжать» — подумал Элиас. …рассказал последние новости: — В Златоземье приехал театр. Кака-а-ая там, поговаривают, солистка! — Что, актерское мастерство так и хлещет? — хмыкнул Элиас. — Да какое мастерство, в театр не затем ходят! — перебил его другой кадет — Ровэн знал о нем только то, что родня этого экземпляра занимает высокие посты в гавани Менетилов. — Красивая она! — А, — откликнулся юноша и, тут же потеряв к разговору всякий интерес, отправился к стойлам. — Идем взглянем на нее, Элиас! — пропищал крысеныш. — Ты ведь все равно не выполняешь задания на дом, так куда тебе спешить? Доля истины в этом была, и юноша, немного поколебавшись, согласился. Оседлав лошадей — всё породистые скакуны, купленные на родительские деньги — академисты отправились в Златоземье и успели как раз к представлению — на откидной сцене дешевого фургона, освещенного подвешенными к потолку фонарями, появилась «солистка». Элиас даже не спешивался — его зоркие глаза прекрасно разглядели ее издалека. Девушка была, бесспорно, хороша — тяжелые черные кудри ниспадали на точеные смуглые плечи, а миндалевидные карие глаза наводили на мысли о какой-нибудь «розе пустыни». Вся ее пышная фигура была облачена в ярко-красные многослойные одеяния, расшитые мелким бисером. «Цыган нам только не хватало» — подумал Ровэн и прислушался к стихам, которые декламировала солистка. Делала она это отвратительно. Бедняжка, никак не может проглотить набившую рот кашу, а на языке, должно быть, цепи — так тяжело она им ворочает. Видимо, девушка подозревала свою бездарность и решила компенсировать это размахиванием рук и метанием по сцене. Все-то тут не к месту… О чем она там бормочет, в конце концов?! Ее никто и не слушал. Мужская половина зрителей во весь голос обсуждала, куда бы эту красотку неплохо было бы… э… пригласить и каким образом бы с нею… хм… обсудить поэзию. Наконец сей позор на подмостках был окончен — солистка раскланялась под гром аплодисментов и от бедра прошлась со шляпой перед рядами мужчин, щедро отсыпавших ей серебряных монет. Решив, что смотреть больше не на что, Ровэн развернул лошадь и готов был дернуть поводья, как со стороны балагана донеслись звуки флейты. Элиас прислушался — мелодия незатейлива, но как чисто сыграна. Он обернулся и увидел, что, стоило солистке скрыться в фургоне, как публика заметно поредела, но не разошлась, зачарованно наблюдая за вышедшим на сцену музыкантом. Из-за его спины, семеня на цыпочках босых ног, выплыла хрупкая девчушка. Ее жиденькая русая шевелюра была собрана в тугой пучок на макушке, а из одежды — льняное грязно-белое платье. Но никто не смотрел на ее улыбающееся ребячье личико или заплатанное платьице — звучала флейта, и в такт ей двигалось гибкое тонкое тело. Танцовщица, похожая на птенца лебедя, была продолжением самой музыки — в девчушке мелодия обретала плоть и кровь. Ее неспешный, трогательный танец, казалось, был неповторим — разве может кто-то так вдохновенно тянуть ладони к небу, так плавно кружиться вокруг своей оси, привстав на носках босых ног? Элиас вздрогнул, когда по лицу танцовщицы пробежала судорога боли. Он взглянул на ее ноги и понял причину — девушка занозила ступни. Ровэн вновь метнул взгляд на ее лицо — она улыбалась, как и прежде, и улыбка эта была такой милой, что, подумалось Элиасу, может быть даже искренней. Флейта все плела свой музыкальный узор, а маленькая танцовщица этот узор усложняла и украшала той невесомостью, легкостью и эфемерностью, которыми был преисполнен ее танец. Ровэн подъехал ближе, чтобы заглянуть в глаза девушке. Та совсем не смотрела на затихшую публику — взгляд ее кристально чистых серых глаз, опушенных светлыми ресницами, был обращен внутрь нее самой. Элиас чувствовал, что ее танец подходит к концу — лиричная флейта, как слезы, роняла свои последние минорные ноты в звеневший от тишины воздух, а вместе с музыкой угасало и вдохновение артистки. Она в отчаянии выгнула руки, обращенные в мольбе ко всему миру, и, скрестив стройные ножки в сложной стойке, рухнула на подмостки в тот самый момент, когда флейта смолкла. Раздались негромкие хлопки ладош — и еще не пришедшая в себя после пережитого порыва чувств танцовщица смущенно улыбнулась. Несколько женщин, смотревших представление, протянули ей букеты полевых цветов — и она приняла их так радостно, как будто в жизни не видела мироцветов. Затем из фургона донесся жабий голос солистки — и танцовщица с флейтистом, испуганно оглянувшись, поспешили откланяться. — Да… ни рожи ни кожи, — фыркнул знакомый кадет, подъехав к Элиасу. — Зря только время потеряли. — Еще раз так скажешь — и твой язык окажется вынут через горло! — метнув на него разъяренный взгляд изумрудно-зеленых глаз, рявкнул Ровэн и подъехал к подмосткам. — Эй! Сколько здесь простоит фургон? — Пока Лилит не надоест тутошним гулякам, — отозвался флейтист из фургона. Элиас мельком заглянул внутрь — музыкант поставил жестяной таз с водой под ноги танцовщице, которая была занята тем, что отряхивала алые одеяния солистки, пока та расчесывала свои кудри. — Лилит? Это имя танцовщицы? — спросил Ровэн, как вдруг музыкант, отчего-то разозлившись, поднял откидной подмосток и этим пресек попытки заглянуть внутрь фургона. «Не угадал». Его сердце отмерло. Конечно. Они выставляют ту разодетую девку напоказ местным распутникам, а потом уже устраивают настоящее представление для тех, кто способен оценить их искусство. «Пусть об этой Лилит узнают все. Пусть приходит как можно больше народа. Тогда они не уедут» — пустив лошадь рысью в сторону дома, размышлял Ровэн. — «Она занозила ногу. Зачем ей приносят цветочные венки? Ей нужны туфельки. Хорошие, по размеру. И чтобы прочные носки и мягкие подошвы… Сколько времени? Должно быть, идет к шести? Я успею!» И он развернул лошадь по дороге обратно в Штормград, чтобы сделать заказ в сапожной лавке.

***

— Лилит бывает такая требовательная, — шепотом, чтобы не разбудить солистку, сказала Гвен, растирая ступни. — Это ведь мы устроили театр на колесах… — А окупается он благодаря ей, — прошипел флейтист, которого звали Марк. Он чистил флейту. — Что тому назойливому офицерику мешало бросить на сцену пару золотых, раз ты так ему приглянулась? — Какому еще офицерику? — удивилась девушка, обматывая ноги бинтами, пропитанными мазью. — Я никого не видела. — Ты никогда никого не видишь, — фыркнул музыкант. Все шло гладко, пока Лилит не начала капризничать и требовать себе все больший процент от сборов. Теперь они бедствовали, но если смуглянка — их единственный существенный источник дохода — перестанет красоваться на подмостках и вернется в бордель, из которого они ее выкупили на последние деньги, начнутся времена голода и холода, от которых Гвен еще не оправилась. — Да ведь ты сам говорил мне ни на кого не смотреть, чтобы Лилит не начала ревновать к вниманию публики. — Верно. Ни в чем не перечь ей — и мы перебьемся как-нибудь еще пару месяцев. — Хорошо, — откликнулась Гвендолен, вертя в руках подаренные букеты. — Что ты прицепилась к этим цветам? — нахмурился Марк. — Они ведь растут на каждом шагу! — Но их же еще надо сорвать и подарить… — прошептала танцовщица, мечтательно улыбаясь. Марк убрал флейту в чехол и лег на устеленный ветошью пол фургона. — Не засиживайся, встанем рано, — предупредил он и задул свечу, освещавшую комнатушку. Гвендолен прижала цветы к груди и свернулась клубочком неподалеку. Сны ей снились в ту ночь сказочные. А когда она с утра вышла наружу и увидела на ступеньках фургона накрытые холстом туфельки, ей показалось, что сказка начала претворяться в жизнь.

***

Семь… шесть… — …подготовить к ответу вопросы на странице восемьдесят девять… — жужжал у доски преподаватель. Четыре… три… — …может встретиться на экзамене… …два… — Элиас Ровэн! Один. Юноша вскочил и, не слушая окриков преподавателя, помчался к стойлам. Когда он прискакал к фургону, Лилит еще не закончила позориться. Элиас бы не обращал на нее внимания вовсе — но когда за занавесом промелькнули босые ступни танцовщицы, Ровэн посмотрел на красотку и увидел, что ее распухшие, отекшие ноги были втиснуты в новенькие туфли, которые он оставил сегодня утром. Элиас спешился и подошел к фургону с черного хода, а затем толкнул ведущую внутрь дверцу. — Я купил их для тебя, — сказал он, глядя в лицо изумленной танцовщице, вжавшейся в угол при его появлении. — Почему они на ней?! — Потому что… — пролепетала девушка, — она так захотела… — Но они ей малы! — Она так захотела, — повторила танцовщица. — Ах она так захотела, — прорычал Элиас и, стоило солистке показаться за кулисами, как он припер ту к стенке, стянул с нее обувь и бросил артистке. — Надевай! Босые ступни послушно скользнули в туфельки. Они были в самый раз. — А ну перестань орать! — прикрикнул он на визжащую солистку, которую продолжал вжимать в стену. — Если ты цапнешь еще одну вещь, предназначенную не для тебя… И вдруг на его руке повис музыкант. — Что ты делаешь! — завопил он. — Ты сорвал представление, нам же не на что будет жить! Отпусти Лилит — вся надежда на нее… — Ты собираешь в свою шляпу столько денег — почему они оба ходят в рванье? — не обращая внимания на музыканта, продолжал Ровэн. — Я… не знаю… — прохрипела Лилит, пытаясь вырваться из его хватки. — Не знаешь ты, загребущая сука?! — и солистка повалилась на пол. Элиас никогда не поднимал кулаков на женщин — Лилит бухнулась сама. На колени. — Я всё отдам! Я всё им отдам! — молитвенно сложив руки, запричитала она. — Всё до медяка! — Вот и проверим, — прорычал Ровэн. — Я буду приходить каждый день — и если я увижу ту же грязь и нищету… — Не увидишь, господин! — залебезила солистка. — Ни в коем случае не увидишь! — И чтобы ни царапины на ней, — указав рукой на танцовщицу, велел Элиас, вышел из фургона и пошел к лошади. — Погоди! — услышал он голосок артистки. — Ты не останешься на представление? — А ты… готова танцевать? — удивился Ровэн. После такой-то сцены, что он устроил… — Разумеется, — кивнула девчушка. — Мы приготовили новый номер. Подожди немного — я выйду на сцену в другом платье. — А… Хорошо… — слегка удивленный тем спокойствием, которое источала танцовщица, промямлил Элиас и обошел фургон. Артистка посмотрела на бранящуюся в голосину Лилит и заливисто рассмеялась — так нелепо та выглядела. — Вот ведь сумасшедший… — бормотал Марк, снимая с вбитого в стену крючка лютню. — Да ведь ты сам давно мечтал ей всё высказать, — откликнулась Гвендолен, надевая поверх своего белого платьица разноцветный костюм. — Без последствий не обойдется, вот увидишь, — косясь на уползшую в угол солистку, ответил Марк. — А я не боюсь последствий! — повертевшись в своих туфельках и так и сяк, воскликнула Гвен и легкими шагами выбежала на сцену. Её сегодняшний танец всерьез отличался от предыдущего — сегодня она напоминала не птенчика, делавшего свои первые шаги в жестоком мире, а пронырливого зверька, резвящегося на лужайке. Разноцветный костюм с блестками сверкал в свете масляных фонарей, и в мириадах бликов она весело плясала вариацию народного танца. Подпрыгивая, как зайчонок, она отбивала каблучками туфелек ритм, повторяемый веселыми переборами лютни, а когда мелодия на мгновенье стихала — делала кувырок в воздухе. Хотелось резвиться вместе с ней — вместе с нею прыгать, вместе с нею кувыркаться, вместе с нею кружиться. То радостное волнение, с которым Гвен исполняла свой номер, передалось слушателям — и хлопанье ладош, притопывание и смешки дали ей понять, что танец удался. Когда лютня смолкла, Гвендолен широко улыбнулась публике и поклонилась, а затем упорхнула за кулисы. — Постой! — окликнул Элиас, как совсем недавно окликала его она. Из-за занавеса показалось ее хитрое личико. — Как тебя зовут? Артистка огляделась по сторонам и поманила Ровэн к себе. Когда он подошел вплотную к подмосткам, танцовщица склонилась к самому его уху и спросила заговорщицким шепотом: — А тебя как? — Давай я шепну тебе свое имя, а ты мне — свое? — предложил Элиас. — Давай, — кивнула девчушка. — На счет три. Раз, два… Бам! — она ударила его по носу и, смеясь, скрылась за тяжелыми шторками занавеса. — Придешь завтра — скажу! — услышал юноша ее голосок и покраснел. Он безмолвно стоял столбом в кабинете отца — тот стучал кулаками по столу и бранил его на чем свет стоит, — и, уставившись в одну точку, думал только об одном: раз он угадал с размером ее обуви, угадает ли он с размером платья?

***

За последние дни всё изменилось — Элиас начал посещать академию лишь для того, чтобы с несвойственным ему волнением растрезвонить всем и каждому о заезжем балагане, что расположился неподалеку от Златоземья. Он ерзал на месте, нетерпеливо ожидая конца занятий, и уходил, не дожидаясь звонка. Выпускной год был самым ответственным, и ему следовало бы подумать об экзаменах, которые он горячо обещал сдать — в противном случае отца бы очень заинтересовала причина, по которой Элиас свое обещание нарушил. До Виктора дошли слухи о заезжей актрисе, вскружившей голову его сыну. Наверняка какая-то ведьма, наиграется и отпустит — подумал Ровэн и решил не обращать на эту помеху внимания до поры до времени. На жалобы преподавательского состава он тоже смотрел сквозь пальцы — во времена своей юности он вспоминал об учебе в самый последний момент и неизменно сдавал на отлично все дисциплины. Пока он отмечал в календаре дни, остававшиеся до аттестации и распределения, его сын во весь опор мчался к фургону. Юноша не без удовольствия заметил, что «первое отделение» зрителей совсем не привлекает — Лилит открыто просили уйти со сцены. В протянутую ей шляпу бросили от силы пару медяков. Зато к тому времени, как на сцену вышла танцовщица, у театра на колесах толпилось в несколько раз больше зрителей, чем во все предыдущие дни вместе взятые. Музыкант сел на табурет в углу сцены и положил на колени нечто, напоминающее клавесин. Из-за занавеса величаво вышла танцовщица. Ее носик был высоко задран; кончиками пальцев она держалась за пышное, сшитое из кучи тряпья платье наподобие тех, что носили дамы высшего света; на голове у нее красовалось украшенное цветами птичье гнездо, смахивавшее на высокую прическу «настоящих леди». Она посмотрела на воображаемого кавалера и, сжав губы в тонкую полосочку, сделала глубокий реверанс. Зазвучал клавесин — и, подобострастно возложил руки на плечи своего эфемерного кавалера, артистка закружила по сцене, смешно семеня каблучками и гримасничая — вот она посмеялась над галантной шуткой, а вот игриво подмигнула, затем надула губки, заслышав скабрезность от своего партнера, и влепила ему размашистую пощечину, раскланялась с новым воображаемым воздыхателем и, продолжая натянуто улыбаться, поправила птичье гнездо на своей голове… Вполуха слушая трели клавесина, девушка усердно изображала те сложные и безвкусные, со множеством переходов и постоянной сменой партнеров, танцы, которые так полюбились сливкам общества. Элиас рассмеялся — ироничная пародия танцовщицы поразила его в самое сердце. Да, да, благородные невесты именно так поджимают губы, именно так жеманничают с кавалерами, и даже путаются в постановке ног на тех же элементах танца. На собранные в этот день серебряники можно было безбедно жить целую неделю, а сколько цветов преподнесли артистам зрители! Даже вечно угрюмый музыкант не удержался от улыбки. Когда представление было окончено, Элиас подошел к фургону с черного хода и негромко постучал. Дверь тут же раскрылась — артистка предстала перед ним в своем новеньком голубом платье, сменившем пышное тряпье. — Привет, — улыбнулась девушка, ловко вынимая из русых волос множество заколок, цеплявших птичье гнездо к голове. — Тебе помочь? — Нет-нет, я почти закончила… вот и всё, — гнездо полетело на землю. — Спасибо за платье, оно так хорошо село! — и девушка демонстративно покружилась. — Марк говорит, оно подходит к цвету моих глаз… — А Марк не будет против, если ты выйдешь из фургона и мы немного погуляем по округе? — заламывая пальцы, спросил Элиас. Он еще никогда никого не звал на прогулку — обычно девушки бросались ему на шею сами. — Сейчас спрошу, — она исчезла в глубине фургона. До Элиаса донесся недовольный возглас музыканта — он говорил на повышенных тонах. Артистка настаивала… — Он категорически против, — смеясь, ответила показавшаяся в дверях танцовщица и легко сбежала по ступенькам. — Но разве он мой сюзерен, чтобы приказывать? Она взялась за предложенный локоть и, неторопливо шагая в сторону Златоземья, спросила: — Кто же ты, мой щедрый покровитель? У тебя всегда такой скучающий вид, когда представление заканчивается. Тебя что, совсем ничего не радует? — Ничего, кроме тебя? Да, вероятно… — Почему? — танцовщица обратила к нему свои чистые серые глаза. — Когда живешь в достатке, столько радостей! — Ни одной, если этот достаток нажит не тобой, — вздохнул Элиас и, сорвав охапку мироцветов, протянул артистке. Та, благосклонно кивнув, приняла букет и заправила несколько бутонов за уши. — В наши времена хорошие военные ценятся на вес золота, несколько лет службы на передовой — а там такому крепышу как ты будут рады-радешеньки! — и целое состояние в кармане. — Я не военный, — оборвал юноша. Он не снимал просторного кадетского мундира, а неподалеку от фургона была привязана казенная лошадь — но его эти атрибуты нисколько не сковывали. — Будь моя воля — сбежал бы куда подальше из этого проклятого города… — И что же тебя держит? — хмыкнула артистка. — А то, что бежать мне некуда, незачем и не ради чего. Они помолчали, наслаждаясь тишиной вечера. До наступления темноты еще оставалось немного времени, и иногда им навстречу попадались бредущие домой прохожие. — А ты представь… Представь на секундочку, что есть только ты и целый мир, — заговорила танцовщица. — Чего бы тебе хотелось? Так сильно, что ты готов рискнуть всем? Элиас остановился. Закрыл глаза. Вообразил, как из его жизни уходят перспективы военной карьеры, права наследования, гражданские законы, уходит отец и многочисленные слуги, как растворяются в небытии годы образования, нажитые связи, все доходы… И остается только он. Он может полагаться лишь на себя — на свои сильные руки и трезвую голову. На нем — пошитое специально на него теплое пальто, а в карманах — те гроши, что он заработал честным трудом. А впереди — целый мир… — Я хотел бы увидеть его, — ответил Ровэн, открывая глаза. — И найти место, где я пригожусь. Что теперь? Сбежать под покровом ночи из родительского дома и, оседлав ретивую кобылу, унестись вдаль? — Ну зачем же так спешить? — пожала плечами артистка. — Не мешало бы для начала подкопить денег — мы с Марком без сбережений никуда носа не кажем; потом собраться в дорогу — ты не представляешь, сколько вещей нужно в путешествии; а затем уже подумать над тем, куда ты отправишься в первую очередь и чем там займешься. Вот что ты умеешь делать? Этот вопрос поставил его в тупик. Он умел много чего и ничего толком. Ведь толково и основательно делали слуги. — Да, в общем-то, ничего… — проговорил Элиас и озадаченно уставился на артистку. — Кажется, я беспомощнее кухонной кухарки. — О, я тоже, — понимающе кивнула артистка. — Вечно все валится из рук, за что ни возьмусь. Если бы не Марк — давно бы пропала. — А кем тебе приходится Марк? — задал давно волновавший его вопрос Ровэн и ощутимо напрягся в ожидании ответа. — Да никем, — отмахнулась она. — Росли вместе. Мы много с кем росли, но со временем никого кроме нас не осталось. А у тебя есть друзья? С кем ты рос? Элиас задумался. Была пара ребят, но со временем их пути разошлись; разве что одна девчонка осталась прислуживать в поместье. — Мы почти не видимся, если только мельком, — произнес Элиас, припоминая имя служанки. Мар… Ама… Как же ее? Надо обязательно вспомнить. — А зря, — погрозила пальчиком танцовщица. — Никогда не знаешь, к кому придется обратиться в трудную минуту. Заведи побольше друзей. — Я бы подружился с тобой, но ты даже не открываешь своего имени. — Я боюсь, что ты посмеешься надо мной, — зарделась девушка. — Оно такое глупое… Вот у Лилит имя — всем именам имя, а мое… — Перестань! — начиная раздражаться, рыкнул Элиас. В нем время от времени просыпалось что-то звериное, да и сам он, взлохмаченный и огромный, напоминал зверя. — Говори же, ну! — Хорошо. Я Гвендолен Рэйн, — и артистка протянула руку. Ровэн пожал ее пальцы и, пристукнув каблуками сапог, представился сам. — Элиас… — будто бы пробуя имя на вкус, прошептала танцовщица. — Такой могучий — и Элиас? Понимаю, если бы тебя звали, например… Элиазар, но Элиас — очень скромное имя. — По-твоему, сам я не скромен? — Да, совсем не скромен, — закивала Гвен. — Если бы ты поменьше скучал и побольше занимался делом — каким бы ты оказался нескромным! Ты бы воссиял! Пообещай мне, что непременно чему-то научишься. Если хочешь, Марк подучит тебя игре — ты кажешься очень музыкальным. Ох! — воскликнула она, оглядываясь. — Совсем темно! Скорей, пошли обратно — я боюсь темноты! Ровэн проводил ее до самой дверцы, и она помахала ему на прощание ладошкой. — Скажи, а какой сюрприз ждет меня завтра? — обернулась она на пороге. — Если я скажу, сюрприза не будет, — улыбнулся Элиас и, проводив танцовщицу взглядом, оседлал лошадь. Амаранта — вот как звали ту девчонку. Надо ее сегодня же найти. Как давно они не разговаривали? Неужели с самого детства?