Не запачкает грязь князей

Амаранта была альфой и омегой родового поместья. В штате она числилась кухаркой, но на деле давно уже заправляла всем хозяйством, сменив на этом посту старую экономку, пропащую маразматичку. Виктор об этом не знал — иначе бы он избавился от старухи, которая в заботах о чужом доме так и не устроила собственную жизнь. Будучи дочерью фермера Западного края, Амаранта не получила классического образования и привыкла во всем полагаться на свою интуицию — не умея ни считать, ни писать, она на глаз определяла количество необходимых средств и уверенно надиктовывала сметы более грамотным слугам. Несмотря на огромное количество ошибок в расчетах, поместье ни одного года не прожило в убыток себе, никогда его хозяева не оставались голодны, и ни разу налог на землю не был просрочен или не доплачен. Хозяев не интересовало ничего, кроме них самих — Амаранта, полная, рябая, оставалась для них не более чем предметом интерьера; предметом неотъемлемым, и все же слишком незначительным, чтобы обращать на него внимание. Как же испугалась Мара, когда Элиас (она прислуживала в столовой каждый день, чтобы видеться с ним) вместо привычного показного равнодушия неожиданно поднялся из-за стола, когда она вошла, и поздоровался с ней. Амаранта вскрикнула и едва не выронила поднос из рук. — Что это с вами, господин? — охая и ахая (ей повезло, что Виктор сегодня ужинал в своем кабинете), спросила она. Ее сердце так заколотилось, что она приложила руку к груди, чтобы поймать его, когда оно выскочит. — Когда вежливости пугаются больше, чем грубости, это говорит о нездоровой атмосфере в доме, — помогая ей расставить блюда, проговорил Элиас. — В конце концов, мы столько лет знакомы — удивительно то, что я не замечал тебя раньше, а не то, что заметил сейчас. — Не пристало вам водиться со служанками… — смутившись, шепнула Мара. — Мне пристало водиться с друзьями. Тяжело будет съесть все это одному. Присаживайся. — Ваш отец… — Не выйдет из своего кабинета до самого утра, — махнул рукой юноша, накладывая кухарке кусок посочнее. — Я прежде никогда не обращал внимания на то, как все устраивается в доме. Расскажешь мне? «О, верно, он готовится к тому, чтобы перенять права владения и стать хорошим хозяином. Ну да, Виктор уже стар». — Вам лучше не знать, — не мудрствуя лукаво, вздохнула Амаранта. — Вы добрый человек, хоть и бездельник, не буду вам врать — если вы узнаете, как здесь что делается, вы выгоните меня из своего дома… Нет-нет, не надо подливы, она вся вам! — Хочешь, чтобы я растолстел?! — сурово сдвинул брови Элиас и рассмеялся, щедро сдобрив порцию Мары овощным рагу. — Я подозревал, что бразды правления давно перешли к тебе, а ты девушка, помнится, невежественная. — Вы еще очень мягко выразились, господин. Налить вина? — Давай на ты, Мара. Я хотел бы поговорить с тобой на трезвую голову. — Ах, конечно-конечно, — затараторила кухарка. Она никогда не боялась господ — после того, что она пережила на своей ферме, ей уже нечего было бояться — но всегда опасалась уронить себя в их глазах больше, чем того заслуживала. Ей не раз приходилось наблюдать, как едят приличные люди, и она старалась соблюдать все правила этикета. — Ты верно подметила — я совершенно бездеятелен, — начал юноша, отодвинув от себя пустую тарелку. — А все потому, что прежде я не задумывался, куда мог бы свою деятельность направить. — Когда вашей матушки не стало, сдюжил один лишь его благородие, — закивала Мара. Она хорошо помнила мать Элиаса, устроившую ее на кухню. Это была добрая, но слишком чувственная женщина. Никто из слуг не знал, по какой причине, но однажды она… бесследно исчезла. Элиас был уверен, что она просто-напросто сбежала «от этого чертова солдафона» и бросила его на попечение отца, и с тех пор закрылся в себе настолько, что нынешний день был первым за много лет, когда он с кем-то заговорил, и едва ли не единственным, когда он решился что-то предпринять по доброй воле. — Да, ведь он совсем ее не любил, — нахмурившись при упоминании матери, ответил Элиас. — Было малодушно с моей стороны не уследить за тем, чтобы обязанности моей матери не были свалены на тех, кто к этому совершенно не подготовлен. Я хотел предложить тебе взаимовыгодное сотрудничество — как насчет того, чтобы я научил тебя грамоте, а ты меня — всему остальному? — Господин… — широко раскрыв глаза, просипела кухарка. — Я понимаю, тебе будет некогда учиться, если придется осуществлять свои обязанности в той же мере, — неверно истолковав ее волнение, перебил Ровэн. — Я мог бы распорядиться, чтобы другие взяли на себя часть твоей работы, или попробовал помочь тебе сам… — Дело не во мне, Эл! — вскочила Амаранта, забывшись настолько, что назвала его так, как называла только в детстве. — Выпускной год в академии! Некогда — тебе! — Я рад, что мы наконец-то перешли на «ты», — кивнул Элиас. — Как по-твоему, Виктор — хороший человек? — Не нам об этом судить, — покачала головой Амаранта, усаживаясь на место. — И все же, ты ведь давно решила для себя, хороший он или плохой. Ответь. Мара набрала в грудь побольше воздуха. Она полностью доверяла Элиасу — то, что она скажет, никогда не дойдет до ушей Виктора. Но как же странно Эл себя ведет… — Будь у меня детишки, я уж постаралась бы, чтоб они ничуть не походили на твоего отца, — не смея сказать прямо, прошептала Амаранта. — Я с тобой солидарен, — кивнул Элиас. — Я бы тоже этого не допустил. По десять месяцев в год страдать от качки, беспрестанно кричать на людей и стрелять в нужный момент по нужной части корабля из пушек «во имя короля» — какой дурак на это пойдет без врожденных к тому предрасположенностей? Я земная тварь, и хочу остаться на земле. Экзамен я намерен завалить, а с ним и распределение останется в далеком прошлом. — Отец лишит тебя наследства! — вскрикнула Мара, бледнея. — Да, знаю. Именно поэтому я должен хоть чему-то научиться, а ты — получить хорошие рекомендации до того, как я смачно плюну на его честь. — Рекомендации? Хочешь сказать, я должна буду уйти из этого дома? — Отец не вечен — рано или поздно он сляжет в гроб, а с его страстью к морским сражениям он сделает это скорее рано, чем поздно. Если я лишусь наследства, то не смогу остаться на правах хозяина в поместье, и оно перейдет к кому-то другому, кому, быть может, будет дело до того, как аккуратно экономка ведет дела. — А, так они мне нужны, чтобы остаться… — протянула Амаранта. Впрочем, какой ей смысл оставаться там, где нет Эла? Может, он еще одумается, увидев, каким трудом дается простым людям хлеб насущный. — Я все-таки налью немного вина нам обоим, хорошо? — Да, пожалуй. Так ты принимаешь мое предложение? Кухарка помолчала, сосредоточенно разливая вино по бокалам. — Вот удача — завтра Виктор уезжает в город, — сказала она, протянув юноше бокал бордо. — Он обмолвился об этом с конюхом, предупредив, чтобы лошадь была готова с самого утра. На кухне он сказал, что можно закупать в два раза меньше продуктов всю следующую неделю. Если ты сразу после занятий будешь приезжать домой, мы можем многое успеть. — Мы успеем еще больше, если я прогуляю, — усмехнулся Ровэн. — Всю следующую неделю. Мне бы только освоить азы, а дальше я разберусь. — Я знаю, — кивнула Мара. — А знаешь, что еще я знаю? — М? — Что это все твоя актрисулька. Элиас строго взглянул на подругу. Она ступила на очень тонкий лед. — Нет, я не в том смысле, — ничуть не испугавшись, пожала плечами Мара. — Я рада, что хоть кто-то вывел тебя из многолетнего оцепенения. Правда, еще больше я б обрадовалась, если бы ты не бросал учебу и не стремился бы из князей в грязь… «И если б из оцепенения вывела тебя не она, а я» — подумала кухарка и мигом отогнала от себя эти крамольные мысли. — А я был бы рад, если б ты не называла ее больше «актрисулькой», — сменив гнев на милость, сказал Эл и одним глотком осушил бокал. — Как же еще мне ее называть? Я кухарка, а она актрисуль… — Мара! — одернул Ровэн. — Идем завтра со мной — и ты сама узнаешь, как ее называть. Амаранта покачала головой: — Вот уж спасибо, обойдусь. — Не приличествует порядочной девушке водится с лицедеями? — хмыкнул Элиас. — Не приличествует порядочной девушке завидовать другой, — опуская глаза, проговорила кухарка. — Она всяко лучше меня, так ведь? Эл встал из-за стола и, подойдя к подруге, звонко чмокнул ее в лоб. — Тебя ни с кем не сравнить, Мара, — улыбнулся он, глядя на ошарашенную девушку. — Отдохни как следует и будь готова к семи часам, ладно? И он ушел, бодрый и довольный, а кухарка еще долго сидела, прижимая руку ко лбу. Глаза рябой толстухи блестели.

***

Это было волшебно — ехать верхом. Мара улыбалась во все свои крепкие, хоть и кривоватые зубы — она давно не была в седле. А как же волшебно сидеть позади него… — Ну, вот и приехали. Помочь тебе слезть? — Я сама! — и кухарка грузно спрыгнула с лошади. Она уставилась на обшарпанный фургон и сложила руки на груди. — И где она? — Сейчас выйдет, — ответил Эл, спешившись. Он достал из седельной сумки мягкий сверток и встал рядом с Марой. Вот открылась дверь, вот, потягиваясь, зевнула, стоя на пороге, Гвен… и вскрикнула, увидев ранних гостей. — Здравствуй! — помахала она рукой Элиасу и, сбежав по ступеням, вплотную подошла к Маре. — Ты его подружка, да? Как хорошо, что ты вспомнил про своих друзей! — обернувшись к спрятавшему за спиной сверток юноше, прощебетала девушка и протянула ручку кухарке. — Я Гвендолен Рэйн, а тебя как зовут? Амаранта посмотрела сверху вниз на маленький комочек радости и наивности, который воплощала тонкокостная актрисулька, и постеснялась своих огрубелых, намозоленных рук, но все же пожала бледные пальцы и назвала свое имя. — О, как замечательно звучит — Амаранта! — воскликнула Гвен. — Чудесный, раскидистый цветок! А можно потрогать твой фартук? Какой интересный узор! Мара вздернула брови и опустила взгляд — въевшиеся пятна жира, грязи и краски превратили некогда безупречно белый фартук в неподдающуюся никакому определению тряпку, что в нем восхитительного?! Но Гвен эти пятна казались не пятнами вовсе, а линялое полотно — не полотном, а холстом, на котором дал волю воображению чудаковатый художник и изрисовал его множеством бесплотных фигур. Пока танцовщица водила по пятнам фартука пальцем и, как многие пытаются угадать предметы в облаках, угадывала силуэты, Эл развернул сверток и набросил на ее плечи шелковую накидку нежно-голубого цвета. Мара узнала ее — это было то немногое из того, что осталось от госпожи Ровэн. — Ах, какая прелесть! — воскликнула девушка и, привстав на одной ноге, покружилась. — А как приятна к телу! Амаранта, хочешь поносить? — Что?! Нет-нет, это ведь твой подарок! — запротивилась кухарка, но Гвен уже подскочила к ней и набросила одну из пол накидки на ее округлые плечи. Они стояли под одной накидкой с минуту, пока Амаранта не пришла в себя и, улыбнувшись, не сбросила с себя полу. — Она не подходит к моим глазам, — сказала кухарка, любуясь Гвендолен, которая радовалась старой накидке как личному дворцу. — Как знаешь, — откликнулась девушка, играя полами накидки. — По-моему, к твоим глазам идет все. Вы подождете меня немножечко? Я должна набрать воды и приготовить Марку с Лилит завтрак, а потом мы могли бы погулять. У вас ведь есть время до обеда? Мара уверенно прошествовала в фургон и, разогнав сонных жильцов, взялась вымести пыль, пока Эл и Гвендолен ходили к колодцу. «Она лучше меня. Она воздушная. А я — грязь» — с горечью думала Мара, шлепнув веником по вертлявому заду какую-то расфуфыренную куклу, которая начала было возмущаться вторжением в свои скромные владения. — Не трогай мои вещи, дылда! — взвизгнула кукла, когда Амаранта, оттолкнув растерянного музыканта в сторону, взялась вытряхивать один половик за другим. — Это уже не твои вещи, а рассадник заразы, — буркнула кухарка, швыряя на траву пропахшее пылью шмотье. — Эй, курчавенький! — крикнула она Марку. — Что стоишь? Подсоби-ка! Свет мой, как вы тут живете… — А ты, прости, кто? — вынося небольшой столик наружу, спросил музыкант, еще не продравший глаза. — А я… я с Элом, — ответила, подумав, девушка. — Ставь сюда же тарелки. Сейчас разведем костерок и… А та чего в фургоне заперлась? — Она не привыкла к такому обращению, — ответил музыкант. — Что, обедневшая дворянка? — Куртизанка. — А… они все одной породы, — хмыкнула Амаранта. — Пусть выходит, не то останется без завтрака. Есть у тебя ключ от двери? — Один из ходов не запирается, сейчас я разберусь.

***

Лилит уже давно не устраивало ее нынешнее положение. Люди начали приходить ради этой восторженной дурочки и совсем забыли о прежней фаворитке. На долю Лилит почти не оставалось серебряников, а плешивый музыкант возомнил себя мужчиной и начал ею понукать. Нет, так дело не пойдет. Она давно надумывала смыться, забрав навар — в качестве компенсации за те издевательства, которые ей довелось пережить, пока она разучивала глупые стишки. И то она слово не так сказала, и там паузу не сделала — кого это вообще волнует?! А теперь еще заявилась какая-то бабина и сунулась в чужой угол! Лилит ссыпала все монеты себе в лиф и, заперев фургон, пробралась к кобылке, которая тащила эту рухлядь на себе. Пока тот бешеный воздыхатель с его белобрысой девчонкой где-то пасутся, надо действовать, а то проклятая бабища начнет с ковриков, а закончит тем, что оставит бедняжку без портков. Куртизанка одним махом перескочила на кобылу и, не обращая внимания на донесшиеся до нее крики возмущения, отцепила фургон да дала деру. Тупая лошадь не сразу сообразила, что происходит — пришлось воткнуть ей в бок каблук, чтобы она зашевелилась… Да кто это там вопит?! Лилит обернулась — за ней бежал Марк. Вот ведь надоеда. Это он так быстро бегает или кляча так медленно плетется?! Придется действовать решительнее. Марк ухватился за поводья клячи — и Лилит, размахнувшись, пнула его каблуком в висок. Музыкант повалился наземь, его голова глухо стукнулась о булыжник, а она что было силы пришпорила лошадь. Куртизанка была уверена, что оторвалась, и предвкушала сытный обед и мягкую постель, но не успела она доехать до границы с Красногорьем, как сзади донесся ровный топот копыт, а затем в ее пышные волосы намертво вцепилась увитая тугими мускулами рука. Лилит онемела от ужаса. Это он! Тот самый офицерик! — Тебе предъявят обвинения за преднамеренное убийство и судят в порядке, предусмотренном законом Штормграда! — рявкнул Элиас и, ловко скрутив куртизанку, поскакал к ближайшему посту стражи. …То унижение, которое Лилит испытала, когда ее вели по улицам столицы, а прежние любовники с омерзением плевали ей в лицо, куртизанка не забудет никогда. Как жаль. Как жаль, что она заодно с музыкантом не прикончила танцовщицу, будь она проклята!!!

***

Мара отвезла девушку, плачущую так горько, как плачут только дети, в поместье и доверила ее самым надежным служанкам. Затем заехала на лошади, взятой из стойл под личную ответственность Эла, к могильщику и договорилась о похоронах на кладбище Златоземья. Наконец она вернулась к облупленному фургону и бережно уложила в седельную сумку все музыкальные инструменты Марка. Гвен ничего не просила забрать — она вообще ничего не просила, только плакала — но Амаранта решила собрать все более-менее ценные вещи и, конечно, все костюмы. Страшно подумать, что теперь будет с маленькой танцовщицей. Может, ей станет легче, если она продолжит свои выступления? Эл неплохо играет — он мог бы подсобить. Впрочем, чего об этом думать. Пока Гвендолен не выплачет все горе, она и с постели-то не поднимется. А у них — всего неделя. На обратном пути Амаранта зашла в Североземское аббатство и помолилась за душу мертвого и, особо горячо, за благополучие живых. Похороны прошли в тяжелом молчании в присутствии всего троих скорбящих, но это было лучшее, на что когда-либо мог надеяться Марк. А потом, оставив Гвен в обществе сострадательных (им даже не пришлось за это платить) служанок, Элиас и Амаранта принялись за дело.

***

— Да не так, не так! Другой стороной! Смотри руки не обожги! — Не кричи на меня, это отвлекает, — нахмурился Эл, отскакивая от печи. С его лба градом катился пот. — Зачем вообще топить в середине лета? — А, так мне подавать мясо сырым, а крупы — недоваренными?! — рявкнула Мара, чей день начался в пять утра, в отличие от господского сынка, которого она из жалости разбудила на час позже. — Вот погоди, эта дрянь постоянно забивается — еще и прочищать придется. А впрочем, это только на руку — тебе полезно знать, как все устроено изнутри. — Знаешь, я, конечно, не очень высокого о себе мнения, — протянул Ровэн, вытирая лицо рукавом рабочей рубашки. — Но кочегарить?! — Это еще чистенькая работа, — усмехнулась кухарка, уставляя поддоны печи горшочками. — Посмотрим, что тебе понравится больше — выгребать уголь или разделывать свинью. — А это что, требует особой подготовки? — удивился Элиас, чьи познания в мясном деле ограничивались умением отличать свежее мясо от тухлого. — Еще какой! — Мара, я, честно говоря, подустал… — Никаких «подустал»! Где твоя выдержка? На кой ляд тебе все эти мускулы? — свирепствовала кухарка, волчком мечась по кухне. Ей никогда не было так весело, как сегодня — она позволяла себе любую фамильярность, за которую ее все равно бы не упрекнули. Только не Эл. Раздался стук — Амаранта толкнула дверь локтем, и перед ними предстала Гвен, одетая в униформу служанок. — Привет, — помахала она рукой присутствующим и, потупив глаза, тихо спросила. — А мне можно что-нибудь? — Что-нибудь что? Есть хочешь? — спросила кухарка, не оборачиваясь. — Нет, я про помочь, — ответила танцовщица. — Мне скучно… — Мы принесли тебе все инструменты и костюмы, — хмыкнул Эл, наливая себе в кружку питьевой воды, а затем, подумав, вылил весь графин на голову — ему было невыносимо душно. — На них больше некому играть… разве что… если ты умеешь, — сказала Гвендолен, бросив на юношу смущенный взгляд исподлобья. — Раньше вечера… — Полуночи, — поправила Мара, строго смерив его взглядом. — …полуночи я вряд ли освобожусь. — Так давай я помогу тебе? Быстрее управимся! — улыбнулась танцовщица, прижимая руки к груди. — Марушка, — повернулась она к кухарке, едва не поперхнувшейся слюной от такого обращения, — я не белоручка, вот увидишь. Девочкам надоело со мной возиться, а мне так тяжело сидеть одной! — А стоять вместе со всеми будет легче, по-твоему? — раздраженно откликнулась Мара. Вмешательство девчонки не входило в ее планы. — Я стояла по многу часов на городских площадях, когда наша труппа была больше, — настаивала артистка. Марк был не первым, кого она потеряла, и единственное, что всегда спасало ее от горя — это выступления или подготовка к ним, и если ради того, чтоб ее новый добрый друг сыграл ей сегодня вечером, ей придется впрячься вместо лошади — она готова на это. Элиас обменялся с кухаркой нерешительными взглядами. — Мара тебя не пожалеет, — предупредил Ровэн, бросая танцовщице фартук. — Она меня-то не жалеет. — Вся измозолишься, — закивала Амаранта, поправляя выбившиеся из тугого пучка волос пряди. — Мне не нужны холеные руки — я ведь танцую, — пожала плечами артистка, надевая фартук. — У меня и ноги все замозолены. «Ну смотри, бестолковая» — подумала Мара и поручила девчонке уйму дел по мелочи — ей было жаль нагружать хрупкие плечи артистки, пусть лучше подсобит на подхвате. Кухарке было начхать на качество проделываемой танцовщицей работы — лишь бы не мешалась. Пока Элиас пыхтел на кухне, артистка возилась с розами, высаженными Марой в небольшом палисаднике. Садовника Виктор не содержал — ему дела не было до ландшафта, но вся прислуга неизменно восхищалась тем чудным садиком, коим в свободное время занимала себя Амаранта. Танцовщица впервые за день улыбнулась, когда до нее донесся цветочный аромат — это были алые розы Гилнеаса, она узнала их по запаху. Ей очень хотелось сорвать одну, чтобы положить на могилу Марка, но она вовремя остановила себя — музыканту уже все равно, так чего ради губить чудесную розочку? Оборвав засохшие листики и осторожно прорыхлив землю, Гвен, обеими руками взявшись за большую блестящую лейку — пару минут она корчила рожи, смотрясь в свое отражение — бережно полила цветы, напевая вполголоса детскую считалочку. — Расти-расти росточек, покажись лепесточек… — щебетала девушка. — Ой, ящерка! Какая красивая… Ящерку хотелось поймать, подержать в руках, разглядеть поближе ее изумрудные чешуйки — но разве ей самой бы понравилось, если бы ее без разрешения оторвали от земли и начали рассматривать как диковинку? Гвендолен подошла к яблоням, растущим чуть дальше по тропинке, и ласково погладила чуть потрескавшуюся кору деревьев. — Ты болеешь, да? Бедняжечка… — шептала она, поглаживая наросты на старой яблоне. — Не болей. Почему Мара за тобой не присмотрела? Ей, наверно, просто некогда. В ее душе снова стало тихо-тихо, как тогда, когда их труппа была в полном сборе, и ее родители, акробаты-самоучки, выступали под аккомпанемент десятка музыкантов, среди которых Марк был самым младшим. Тогда на них никто не кричал, и ниоткуда не выгонял, и все были такими добрыми. Она ощутила прилив такой чистой радости, что негромко засмеялась и подняла глаза к небосводу. Вчера ей так хотелось туда, к остальным, в лазоревое небо и бесконечный свет, а теперь… Гвен наскоро управилась с оставшимися поручениями и побежала обратно. Ей очень хотелось обнять Мару и сказать несколько слов Элиасу — но когда она вбежала в прихожую, то услышала громкий голос Амаранты, которая читала по слогам. Танцовщица на цыпочках подобралась к столовой — на столешнице было разложено несколько книг, стояла чернильница и лист чистой бумаги. Ровэн сидел подле кухарки, водившей пальцем по строчкам, и поправлял ее каждый раз, когда она делала ошибку. — Пой… пое…поедимте… — Еще раз. Читай внимательнее. — По-е-дем-те… — Хорошо, а второе слово? — По-е-дем-те дом… дом-ой. — Давай запишем по буквам. Не торопись. Гвен умиленно вздохнула. Сама она выучилась грамоте еще в детстве — афиши надо было писать, а сборы за представления — считать, но артистка никогда не осуждала тех, кто был невежественнее ее. Гораздо чаще она осуждала саму себя, например, за то, что так и не сумела освоить нотную грамоту. Девушка решила не мешать занятию. Она села в прихожей, поджав под себя ноги, и принялась напряженно вслушиваться в неторопливое, отчетливое чтение кухарки. Прошло не так много времени, а прогресс уже был заметен — Мара реже путала гласные и чаще ставила ударение в нужном месте. Лицо Гвендолен просияло, когда толстушке удалось одолеть целое предложение без единой ошибки. — Эй, — завидев танцовщицу сидящей на ковре, позвала Мэрил — одна из служанок, — ты чего сидишь? Гвен тут же вскочила на ноги и оправила складки платья, всем своим видом выражая прилежность. — Ты мыла руки после работы в саду? — Нет… — Как помоешь, приходи обедать на другую половину дома, — велела Мэрил, будучи старшей после Амаранты. — Давно я ей говорила — не позорься, выучись! — проворчала служанка, косясь на столовую. — Она, должно быть, сейчас счастлива как обожравшаяся свинья — сам Эл с ней нянчится! — Ты говоришь грубо, — насупившись, заметила Гвен, которая, в связи со спецификой своего ремесла, знала о грубости больше городских девушек и потому не принимала ее ни в какой форме. — Я говорю, как есть. Ну, не тяни! Тебя никто ждать за столом не будет! Когда Гвен с лютней в руках проскользнула в покои младшего Ровэн после полуночи, она застала его крепко спящим. Он рухнул как был — в одежде. — Тебе все неймется? — донесся ехидный голос Мары. Танцовщица обернулась — в глубоком кресле, стоявшем в углу комнаты, расселась кухарка, а в руках ее было шитье. — С непривычки все рукава изодрал, — объяснила она, помахав перед артисткой грязной рубашкой. — Разве не проще купить новую? — удивилась Гвен. — Он такой богатый… — Да гол как сокол, все богатства в кармане у папаши, — отмахнулась кухарка, ловко штопая дыры. — А если он не избавится от этих ересей про вольную жизнь — вообще без портков останется. — Лучше в… портках, но без воли? — подходя к толстухе, спросила Гвен. — А черт его знает, как оно лучше, — пожала плечами Амаранта. Затем глянула на артистку, стоявшую над душой, и подвинулась. — А ну садись. Костюмы свои сама шила? Я посмотрела — от твоих стежков любого портного костлявая прихватит. Бери иглу… да чего ты всеми пальцами ее хватаешь! — Не кричи, ты же разбудишь его, — шикнула Гвен, взяв, наконец, иглу как положено. — Эла-то? ХА-ХА! Уж я позаботилась, чтобы наш ослик упахался вусмерть, его и пушкой не разбудить. С изнанки иглу просовывай, вот так! Меньше зазор делай! — Ай! — вскрикнула танцовщица и сунула уколотый палец в рот. — Чего с тобой возиться, — вздохнула Мара, — давай сюда. — Нет, я сама! — Хочешь сама — не вой! Сейчас принесу наперсток…

***

На пятый день прогулов за Элиасом прискакал одногруппник с официальным письмом от дирекции и получил от ворот поворот — конюх погнал его вилами, которыми раскидывал господским лошадям сено. Все поместье стало на сторону «наследника», который за несколько дней запомнил прежде обезличенную мебель в виде слуг по именам. — А, Гил! — высунувшись на лоджию, кричал он в то утро лакею. — Привет! Все хорошо? Погоди, я спущусь… Энн, Мэрил, Риззи — вы как всегда хороши! Накрывайте на стол, я голодный как собака! Ион, как наши лошадки? Кто там потревожил твой покой?.. Чем больше он занимал свои руки и голову, тем больше болтал. Его прежде тяжеловесная, грубоватая речь превратилась в неукротимый речевой поток, большинство течений которого состояли из вопросов — что, как, почему, где, откуда, куда. В то время как его плоть ныла и требовала отдыха, ум, разбуженный целыми пластами знаний, о которых он прежде и не догадывался, жадно поглощал всё до последней крупицы. На Виктора работало множество ремесленников и, хотя возня с его сыном в их обязанности не входила, они оказались не против подмастерья в лице младшего Ровэн. Не за спасибо, конечно — но у Эла еще оставались накопления, чтобы воздать им за услуги. Пока Ровэн носился по всему поместью, стаптывая каблуки ботинок и раздирая холщовый фартук, Амаранта всерьез взялась за танцовщицу — толковую, но уж больно, на взгляд кухарки, рассеянную девчонку. Разумеется, чтобы не выгореть за всю неделю, нужно было делать перерывы. Ровэн, выслушав уговоры Гвен и уверения Мары, установил «священные часы» — по три на занятия грамотой и по два — музыкой. Каждый вечер вытертые от чернильных пятен столы сдвигались наподобие помоста, и артистка выступала перед слугами, пока Эл «бренчал», как выразился старый ключник, на струнных. Танцовщица была уверена, что музыканты ее труппы были единственными в своем роде. В первый вечер выступления вместе с Элиасом она ощутила острую боль, услышав мелодию совершеннее той, что играл Марк, а когда Ровэн еще и запел… Но очень скоро Гвен отпустила обиду и увлеклась танцем настолько, что простила Элиаса за его мастерство. «Конечно, он ведь мог думать о музыке, а не о еде» — с завистью думала артистка, раскланиваясь перед служанками, хлопавшими особенно громко. Ни одно дурное чувство не задерживалось в девушке надолго — она так страстно предавалась минутным впечатлениям, что напрочь забывала о том, что могло потревожить ее душу — а потому совсем скоро зависть сменилась восторгом. — Послушай, бард, — не разделяя восхищения артистки, обратилась к юноше Мара, уперев руки в бока, — ты давно на себя в зеркало смотрел? Зарос как цирковой медведь, смотреть тошно. — А, пусть, — потягиваясь, улыбнулся Эл. — Отращу бороденку, как у козла — ну ты знаешь, отец такие терпеть не может — и пойду по миру. Кухарка вздохнула и села рядом с Ровэн, который нахально закинул ноги на стол. — Неужто тебе нравится такой образ жизни? Ты никогда так мало не спал, как в последнее время. — Я впервые чувствую себя при деле, какой сон? — недоуменно взглянув на нее, ответил Эл. — Теперь я отлично понимаю — в войне, которую прославляет отец, смысла нет — он в людях, которых отец презирает. — Ты не видел людей, — сурово проговорила Амаранта, хмуря густые брови. — Тут тебя любят, но за пределами поместья — ты никто. — Если заслужил любовь здесь, заслужу и там, — закидывая руки за голову, откликнулся юноша. — Не у всех, уж будь уверен. Еще не поздно взяться за голову, Эл, не поздно повиниться. На корабле тебя тоже будут любить не все, но дисциплина не позволит им сделать с тобой то, что может сделать уличный бандит. Он приоткрыл один глаз и наткнулся на обеспокоенный взгляд Мары. — Что может знать об уличных бандитах фермерская дочь? ХЛОП! — и щека юноши загорелась болью от хлесткой пощечины. На секунду в глазах Эла вспыхнула звериная ненависть, но, стоило ему увидеть лицо кухарки, как ненависть сменилась стыдом. — Конечно, что мне знать! — прохрипела Мара. — Твоя актрисулька поди лучше об этом знает! — Ох, прости пожалуйста… — затараторил Ровэн и попытался коснуться плеча кухарки, но та шарахнулась от него, утирая мокрые глаза рукавом. — Ты с ней и сбежишь, — не глядя на него, проговорила толстуха. — А я останусь! — Мара… — Помолчи, — прорычала она. — У тебя осталось совсем немного времени, тебе пора уже собирать вещички и идти навстречу этим своим «людям». — Ты ведь можешь уйти со мной, Мара, — пытаясь поймать ее взгляд, заверил Ровэн. — Если бы только с тобой… Но ты ведь будешь не один, а с ней! — просипела она. — С меня хватило «людей». Я никуда отсюда не уйду, пока меня не выгонят! — Ну… как знаешь… — неловко поежился Ровэн и встал. — Спасибо за сегодняшнюю помощь, и не засиживайтесь с Гвен, ладно? — Иди-иди, — даже не посмотрев на него, фыркнула кухарка и принялась расставлять столы в прежнем порядке. Она сдюжит. Она не заскучает по нему. Она выше этого. Но стоило всем покинуть зал, как Мара закрыла лицо руками и горько, глухо заплакала. Она уже давно все для себя решила.