Не запачкает грязь князей

В Южнобережье их встретили хорошо — этот прибрежный город еще не испытал на себе тех тягот, которые выпали на долю Стромгарда. Мировые судьи, представлявшие собой городской совет, не потакали своим амбициям, жители не сдували пылинок со своей весьма условной независимости, а главное — угрозу здесь представляли разве что мурлоки и бешеные медведи. Это было чудесное место, чтобы перевести дух. По крайней мере, такое создавалось впечатление. Заключение вывело Эла из формы надолго — всё валилось из дрожавших рук. Ровэн не мог ни поднять саблю, ни прицелиться и спустить курок, ни удержать миску с едой. Он, правда, начал чувствовать свои пальцы, которые уже неплохо сгибались, но не более того. Что до спины, то, будучи способным выпрямиться, юноша еще долго не мог надеть рюкзак — даже совсем небольшая тяжесть тут же пригибала его к земле. От ходьбы он быстро уставал, а садился теперь только в мягкое кресло — стоило плюхнуться на обычный деревянный стул, как сознание застилала параноидальная паника, шептавшая ему, что его обязательно привяжут к проклятой деревяшке и превратят следующие недели его жизни в ад. «Хорош жених» — думал Элиас и, стыдясь своей увечности, избегал любой компании; он уходил с утра пораньше и возвращался вечером попозже, обычно с полным ведром шельфовой рыбы. Удочка была одним из немногих предметов, которые он мог удерживать в руках подолгу, а свежий воздух, по мнению хирурга, был самым лучшим лекарством. Амаранта старалась как могла, чтобы радовать друзей каждый раз новыми рыбными блюдами — она жарила, тушила, запекала, парила, варила… Но настал момент, когда рыба всем осточертела — и тогда Ровэн начал продавать ее по дешевке, а все вырученные за нее гроши отдавал хирургу. Кухарка было возмутилась — почему не ей?! — но полуэльф одним холодным взглядом пресек ее расспросы. Гвендолен тоже приходилось нелегко — она то болталась рядом с Эредрасом, то безучастно наблюдала за тем, как хлопочет Амаранта, а то и просто сидела на крыльце таверны и наигрывала что-нибудь заунывное, монотонно перебирая струны. Эредрас заподозрил в ней глубокое уныние, но Гвен совсем не чувствовала грусти. Только безмерную усталость и ужасную нехватку сил. Какое-то смутное предчувствие говорило ей, что вскоре от этих сил будет зависеть ее жизнь, вскоре их понадобится очень и очень много… — На что, если мы безвылазно сидим в этом захолустье? — спросила Амаранта, когда девушка поделилась с ней своими мыслями. — Мы не будем сидеть здесь вечно, — отрешенно ответила тогда артистка. Они зашли слишком далеко, чтобы провести жизнь в таком месте и таким образом. Чуть окрепнув, Элиас наконец решился на то, ради чего они бежали. Пора перестать прозябать день за днем в будничной скуке, которая хоть и давала возможность собраться с душевными силами, но все же не могла заменить деятельному юноше того бурного потока событий, в котором он привык пребывать. Заново научившись крепко держать в руках оружие, он, наконец, почувствовал себя достойным того, чтобы считаться мужчиной, и известил Эредраса о своей готовности. Они стащили у девушек платья, пока те купались на реке, и сняли мерку для портного. Ювелиру были заказаны простые медные кольца, а приходской аббат — искренне веривший в Свет старик, отказавшийся от платы за проведение обряда — был заранее предупрежден. Ровэн совершенно не понимал, почему медик взял себе в голову, что Гвендолен непременно согласится, но на любые вопросы об этом он слышал только «дурак», а однажды даже «кретин». Всё было готово. Впервые за долгое время зайдя в комнатку Гвен, Эл гордо выпрямился перед ней и, стараясь скрывать нервозность за широкой улыбкой, вручил ей аккуратно сложенное укороченное — на этом настоял Эредрас — платье, сшитое из белоснежных кружев. — Гвендолен, — поймав ее озадаченный взгляд, начал Эл, — я прошу тебя надеть это платье и составить мне компанию на сегодняшней вечерней прогулке… если ты не слишком устала, конечно, — поспешил добавить он. — Как-то странно ты разговариваешь… — подозрительно сощурилась девушка и развернула платье. — О, какая прелесть! Улыбка, уже тронувшая ее губы, вдруг спала с лица танцовщицы. — Эл, — упавшим голосом промолвила она. — Я не могу его надеть. — Тебе не понравилось? — приподнял бровь Ровэн, его сердце замерло. — Нет-нет, понравилось, и удивительно, как ты вновь угадал с размерами, но… «Оно короткое» — повисло невысказанной горечью в воздухе. Тот умоляющий, жалкий взгляд, которым она ему ответила, сообщил Элиасу что-то такое, о чем ему так никто и не соизволил рассказать. Ровэн вспомнил, что она не танцевала с тех самых пор, как он последний раз видел ее перед своим арестом. И эти длинные, в пол, подолы, которых он прежде не замечал. А воздушная легкость движений, на смену которой пришел тяжелый, неуклюжий шаг… И Эл рухнул перед ней на колени, обнял ее ноги и сквозь тонкую ткань дорожного платья расцеловал ее одеревенелые голени. Гвен пыталась его оттолкнуть, истерично била по плечам, умоляла не дразнить ее — а затем испустила из щуплой груди жалобный стон и, зарывшись пальцами в волосы уткнувшегося носом в ее дрожащие колени Эла, смирилась. — Почему ты не сказала? — спросил Элиас, поглаживая ее ноги. — Потому что в Элвиннском лесу тебе приглянулась танцовщица, — буркнула та. — Которой я уже никогда не смогу быть. — Дурочка… — беззлобно прошептал бывший арестант и, крепко сжав ее ладони в своих, поднял на нее глаза. — Так ты наденешь это платье? — Да. — И пойдешь со мной под… — он одернул себя. — На прогулку? Гвендолен молча закивала, утирая слезы. Когда она, наряженная и посвежевшая, спустилась вниз, Эл уже был готов к тому, что предстало его глазам. Он не почувствовал ничего из того, что почувствовал бы любой другой на его месте. Ни испуга, ни отвращения, ни шока. Подав ей руку, Ровэн проводил ее до украшенной цветами беседки небольшого парка, разбитого на окраине Южнобережья, осторожно усадил на лавку и преклонил колено. — Гвендолен Рэйн, — выдохнув, начал он… — ДА!!! — радостно завизжала девушка и, не дав ему сказать ни слова, бросилась на шею с таким рвением, что повалила на дощатый пол беседки. Покрыв его щеки множеством поцелуев, она схватила его за руку и побежала, подволакивая одну ногу, разыскивать Амаранту. Вскоре уже всё Южнобережье знало о завтрашнем венчании. — Мы должны позвать гостей! — уверенно заявила кухарка. — Пошлем письмо Сэму с адресом, а он уж скажет остальным. — Да, вряд ли Лиге есть дело до того, что пишется в личных письмах, — закивала Гвен. — Но никаких имен!.. Элиас смотрел на неумолчно щебетавших девушек и не узнавал их. Откуда взялось столько энтузиазма? Чем объясняется эта детская радость? Да, конечно, его тоже воодушевляла мысль о том, чтобы венчаться с любимой девушкой, оставив пережитые невзгоды позади, но… зачем им гости, если на свадебное пиршество нет ни гроша, да и скамейки в часовне насквозь прогнили? — Сомневаюсь, что кто-то придет, — буркнул он себе под нос, но сидевший рядом хирург покачал головой. — Придут все. — Все? — Эл хохотнул. — Ради чего? Дешевого торжества двух покалеченных голодранцев? — Ради вас, — коротко ответил Эредрас и больше ничего уже ему не сказал. По мнению Ровэн, это было безумием, ставившим под угрозу их безопасность, хотя Амаранта, на чье здравомыслие он так рассчитывал, с ним не согласилась. — Прошло достаточно времени, — говорила кухарка. — Устроенный вами переполох давно забыли. Сделай милость — не порть ей праздник. Свадьба — одна из немногих радостей, выпавших на ее долю за последнее время, так что ничего страшного, если она хочет поделиться своим счастьем. Неужели для счастья ей всего-то и нужно была, что свадьба? Знай он об этом раньше, давно позвал бы замуж. И Элиас махнул на все эти девичьи причуды рукой. Прочистил и зарядил ружье, наточил саблю, обошел вокруг часовни и прочесал всю местность от Южнобережья до стены Торадина — и махнул рукой. Не заглянул только на мельницу Таррен. А зря.

***

Удивительно — все покошенные скамьи ветхой часовенки к вечеру следующего дня были заняты. Поскрипывание усохших досок, возбужденный говор, эхом отдававшийся от украшенных выцветшими мозаиками стен, тусклый блеск поношенных туфель и приглаженные волосы — Элиас не верил, что это была его свадьба. Не может быть — всё слишком… слишком… Слишком хорошо? Так, как и должно быть? Никто не пришел без подарков — даже Рик, некогда прижегший рану жениха, умудрился раздобыть и очистить от ржавчины найденный им на свалке медальон с изображением голубки, который теперь красовался на шее невесты. Другие оказались более практичны — благодаря гостям новобрачных ждал накрытый пиршественный стол в небольшом палисаднике за часовней. Гвендолен не любила вычурности и излишеств, а потому попросила аббата опустить высокопарные речи. В конце концов, что она, что ее жених были самыми простыми людьми из плоти и крови, живущими на земле — к чему говорить о любви на небесах, в объятьях Света? Это совсем сбило Ровэн с толку — и ради четверти часа, посвященной проведению обряда, сюда съехались два десятка человек?! «Не ради обряда — ради нас» — вспомнил он, вставая напротив девушки, чью светло-русую голову венчал венок из мироцветов. Она больше не стеснялась своих ног, а потому надела подаренное им намедни кружевное платье вместе с летней накидкой, полу которой кокетливо перекинула через плечо. За ее спиной стояла в новом наряде Амаранта, лучившаяся таким счастьем, будто это была ее свадьба. Сам Эл ограничился тем, что его одежда была разглажена, а пальто — тщательно выстирано. В центре внимания все же должна быть невеста, а не жених. Когда аббат постучал костяшками пальцев по кафедре, водруженной посреди часовни, гомон гостей смолк, и на венчавшихся устремилось множество пар — в большинстве своем умиленных — глаз. Элиас внимательно вслушивался в зачитываемые аббатом положения о значении брака, о его святости и об обязанностях супругов — и в мыслях своих старался как можно честнее отвечать на прозвучавшие вопросы. «Готов ли?..» «Согласен ли?..» «Возьмешь ли?..» Да, готов. И согласен. И возьмет. Ровно то же самое думала Гвендолен — сумеет ли она стать хорошей женой? А матерью? К лучшему ли заключаемый ими союз? Она закрыла глаза и представила, как сложилась бы ее судьба, если бы статный кадет не задержался у сцены ободранного балагана… Нет, она не хочет этого знать. Пусть ей никогда уже не быть танцовщицей, но это не помешает ей стать верной женой и заботливой матерью, и уж конечно — их союз не может быть к худшему. Когда отзвучали заключительные слова торжественной речи и ее безымянный палец окольцевал тонкий медный ободок, Гвендолен порывисто подалась к своему мужу и вздрогнула от горячего, соленого поцелуя, накрывшего ее губы. Эл оказался колючим и даже немного грубоватым, но девушка не отстранилась от него до тех пор, пока не остыл разгоревшийся в ее груди жар. Опьяненная, она упала в его руки — и вдруг все чувства обострились в несколько раз. Она слышала сбивчивое дыхание Ровэн, его бешено колотившееся о ребра сердце, нестройный шепот взволнованных гостей и непонятную суматошность спорых шагов, лихорадочно семенивших к дверям часовни. О Свет, пожалуйста, не надо! Только не сегодня! Куда, куда скрыться от этих напастей?! Гвен взглянула на Амаранту — та тревожно теребила складки своего наряда — и крикнула: — Прячьтесь! Элиас громко и смачно выругался — она прекрасно его понимала. Единственным, кто не разменивался на бесполезную брань, стал полуэльф — легко перемахнув через несколько скамеек, он подскочил к растерянному аббату и, тряхнув старика за плечо, спросил: — Служила ли часовня когда-нибудь укрытием? — Д-да… — пробормотал священник, утирая выступивший на лбу пот, — но… — Где вход? — О чем вы?.. — Во всех часовнях старого типа закладывались смежные потайные помещения, где расположен вход?! — четко выговаривая слова, допытывался медик. Дряхлая рука, дрожа, указала на алтарь. Элиас вместе с полуэльфом метнулся в указанном направлении и, отодвинув алтарь в сторону, увидел едва различимую в каменной кладке дверцу: — Вперед! — крикнул он гостям. Первым внутрь шмыгнул попрошайка, утянув за собой и слабо сопротивлявшегося аббата, что-то тараторившего о прихожанах. За ним последовали те из приглашенных, при ком не оказалось оружия. Меж тем суматоха снаружи становилась все более хаотичной — раздались первые оторопелые восклики. — Гвендолен, — указывая на вход в катакомбы, окликнул Ровэн — но девушка только сбросила с волос венок и потянулась к клинкам, прислоненным к кафедре. — То, что ты мне теперь муж, не значит, что я беспрекословно тебе повинуюсь, — решив ни за что не отсиживаться в укрытии, когда снаружи гибнут люди, ответила та. — На тебе ни кольчуги, ни щитков! — На тебе тоже! — Я мужчина, в конце концов! — А я женщина — и что с того?! — фыркнула Гвен. — Чего стоишь?! — рявкнула она на одного из гостей, не знавшего, прятаться ему или сражаться. — Иди к остальным! Я не хочу запомнить свою свадьбу как чьи-то похороны! Эредрас, подошедший к витражному оконцу, выглянул наружу и вздохнул: — В таком случае нам всем придется прятаться, Гвендолен. — Что там? — Ордынский рейд. У Элиаса побелело лицо — он вспомнил, что говорили в академии об ордынских рейдах, «опустошавших все на своем пути». Он сгреб все вещи, выдававшие их присутствие в часовне, в охапку и сбросил их в расположившееся под часовней подземелье, затем схватил новоиспеченную жену за локоть и потащил к спуску в укрытие. — Что ты делаешь? — зашипела она, оглядываясь на двери часовни — боевые кличи, перемежавшиеся приказами командиров, слышались все явственнее. — Мы должны привести сюда всех, кто там остался! — Очень скоро там никого не останется, — заверил Эл, как вдруг Амаранта, вместо того, чтобы встать на его сторону, уверенно зашагала по главному нефу на выход. — Она права. Я постараюсь привести, кого найду, а вам лучше спрятаться, — заявила толстушка. Ей всё равно больше нечего терять — на ее глазах любовь всей ее жизни взял в жены другую девушку, которую никогда не сможет превзойти рябая кухарка — так что, прекрасно осознавая, как самоубийственно звучат ее слова, Амаранта только обернулась к хирургу, перекинувшему через плечо сумку с бинтами, и решительно кивнула на запертые двери. — Вы двое совсем свихнулись?! — до боли сжимая кулаки, заорал Элиас, перекрикивая шум доносившейся снаружи резни. — Зачем?! — Затем, что там не может не быть раненных, — ответил медик, стараясь выгадать момент, когда можно выскользнуть из часовни незамеченными. Орда всегда начинает с зачистки улиц и лишь потом грабит дома — на открытом пространстве ее отрядам сориентироваться гораздо проще, нежели в тесных людских помещениях, где рубаки утрачивают всякое тактическое преимущество. — Там не может быть живых, Эредрас! — в отчаянии рявкнул Ровэн, не выпуская из стальной хватки рвущуюся на помощь друзьям жену. — Не тебе судить, — оборвал хирург. — Придвинь алтарь и запри вход с той стороны; мы дадим знать, если кого-то удастся пронести. И полуэльф с толстухой в мгновение ока вынырнули наружу. В отворившемся проеме Эл увидел багровые знамена и ощутил запах гари, молниеносно распространившийся по округе. Медику и впрямь удалось подобрать нескольких легко раненных горожан — в основном детей, потому что взрослых в большинстве своем обезглавливали с первого же удара, особенно тех из них, кто сломя голову бросался навстречу захватчикам. Гвендолен, немного поплутав с Риком по катакомбам, нашла выход с другой стороны — узнав об этом, Амаранта свела через него всех перепуганных фермеров, каких сумела найти в разграбленных хлевах и расколоченных амбарах. Эл взялся за ружье, прикрывая тыл кухарки, пока к ней не кинулся оседланный боевой ворг — в ту же секунду Гвен, стоявшая за плечом юноши, утянула его внутрь и заперла двери. Когда наравне с утробным рычанием ворга она услышала хриплый орочий смех и вопль Амаранты, ее сердце сжалось от боли, однако уж лучше лишиться подруги, чем мужа. — Ее не убьют, — прижав к себе дрожащую всем телом девушку, прошептал Ровэн. — Она здорова и притом совершенно безобидна — скорее всего… — Ее заберут как военный трофей, — сдавленно проговорила Гвендолен. — Это не лучше… Наказав всем, кто был в укрытии, не издавать ни единого звука, они пробрались ко входу в катакомбы со стороны часовни. Эл отпер потайную дверцу, отодвинул алтарь и принялся ждать — выйти навстречу и помочь не позволило осознание всей отчаянности их положения — пока медик, волочивший за собой раненого горожанина, спустится в подземелье. Эредрас хотел перевязать калеку и пойти за следующим, но, видимо, кто-то заметил, что часовня отперта изнутри — и в зал вломились остатки выживших, панически вопя и расталкивая друг друга локтями. По калеке прошлось множество ослепленных страхом горожан — и тяжело раненый человек превратился в бездыханный труп. Сам же полуэльф как можно скорей метнулся к алтарю и, навалившись всем весом, плотно придвинул его к каменной кладке, закрывая зиявший в стене проход в укрытие — он побоялся, что его друзей — единственное, что было в его горестной затворнической жизни — затопчут насмерть ошалевшие от ужаса южнобережцы. Вскоре на поднятый шум явилась Орда — и новобрачные немо наблюдали, как по ступеням, ведущим в катакомбы, полноводными потоками стекает густая кровь горожан, набившихся в часовню так, как скот набивается в загон. Гвендолен была готова к тому, что разгромленное сооружение подожгут — но дым и копоть почти не доходили до них, ведь подземелье расположилось достаточно глубоко. Ее нареченный муж распластался на ступенях, залитых кровью, и заплакал, как дитя. Сама Гвендолен, казалось, давно выплакала все слезы, а потому она лишь молча обняла его сутулые плечи и принялась отрешенно наблюдать за тем, как белоснежные кружева ее платья становятся багряно-алыми…

***

«Что ты от меня хочешь?!» — обращаясь ко всему миру в целом и ни к кому в частности, думал Элиас, зарывая в отсыревшую могилу порубленное тело полуэльфа, от исключительного таланта которого осталось лишь несколько рукописей. «Что я должен сделать?!» — стучал в поседевшие за одну ночь виски вопрос, в то время как юноша бесприютно бродил среди дотла выгоревших домов. «Я не знаю, я не понимаю!» — кричал он, вцепившись в Гвендолен, уповая на то, что она откроет ему застеленные пеленой горя глаза на одну лишь ей известную истину и скажет, наконец, что от него требуется, чтобы прервать череду бессмысленных жертв и заведомо проигранных сражений. — Нет того места, где мы могли бы найти себе пристанище, — лаская выбеленные сединой пряди его волос, промолвила она и, обрамив ладонями осунувшееся лицо мужа, заглянула в его потухшие глаза. — А значит, нужно его создать. И взгляд впалых изумрудно-зеленых глаз заискрился надеждой.

***

Письмо седьмое «Ваше благородие, ваш сын до того увлекся охмурившей его балаганной швалью, что позвал ее под венец. Правда, торжество обернулось похоронами — в разгар церемонии оказалось, что на этот же день ордынцы запланировали набег. Я и ваш отпрыск чудом спаслись. Что же до той актрисульки — видно, она посчитала вражескую диверсию незначительным изменением в пьесе и бросилась на клинки, решив отыграть роль самоотверженной невесты до конца. Как бы то ни было, Элиас потрясен. Его изрядно подкосила эта утрата — и я намереваюсь поставить его на ноги. А потому мы уходим. Туда, где ни Орда, ни вы не доберетесь до нас — даже не пытайтесь. Мы уходим, и это письмо — последнее, что вы от меня получите. Амаранта»