Не запачкает грязь князей

Эредрас сделал всё, что было в его силах — операция выдалась невероятно сложная, и во многом благодаря тому, что он не мог смотреть на покалеченную девушку беспристрастно, а эмоции, особенно такие сильные, как горечь и волнение, только мешают резать и сшивать живого человека. — Всё равно что оперировать самого себя… — шептал полуэльф, собираясь ввести новую дозу анестетика — Гвендолен начинала чувствовать боль. — Сколько осталось? — прохрипела танцовщица, поднимая на шприц помутневший взгляд. — На тебя хватит, — оборвал полуэльф, но Гвен вдруг отпихнула от себя шприц. — Он мне еще понадобится, — стараясь не плакать — анестезия стремительно переставала действовать — продолжила Гвендолен. — Дай лучше вина. — Для чего тебе еще нужен анестетик? — Я подвела вас, и должна всё исправить, — выдавила из себя Гвен и захныкала. — Вина, Эредрас! Медик тихо выругался — он впервые ругался при ней — и подал ей полный бурдюк. Танцовщица сделала пару жадных глотков и откинулась обратно на операционный стол, жмурясь. Хирург выбросил из головы ее странную прихоть и сосредоточился на разорванных сухожилиях левой ноги — с правой он закончил. Когда пришла Амаранта, первое, что она сделала — надела средства защиты и встала рядом. — Вам нужно сейчас что-нибудь? — шепнула кухарка медику, когда он позволил себе сморгнуть. — Ватка и стакан воды, — ответил тот — он стоял за операционным столом уже восемь часов и едва не валился от мучившей его жажды. Толстушке не пришлось рассказывать о том, что случилось. По одному виду подруги она поняла, что весь собранный залог разлетелся по чужим карманам, а Гвендолен никогда уже не сможет танцевать. Сволочи, почему они не могли просто забрать деньги?! — Не упоминай о деньгах, — будто бы прочитав ее мысли, прошептал Эредрас, накладывая последние швы и приступая к наложению повязки. — И попроси остальных о том же самом. — Когда они увидят… это… — она отвела взгляд от того, во что превратились ноги артистки, — …то скорее язык проглотят, чем упомянут о деньгах. Обвинять Гвендолен в ее растяпстве было незачем — она и сама взвалила на себя вину за произошедшее. Слова, какими она хлестала себя в мыслях, знал не каждый каторжник, но самоуничижение не загладит ее вины, а потому, протрезвев, она принялась развивать задумку, зародившуюся из небрежно оброненных дежурившим в тюремном корпусе капралом слов. Пришедшего проведать ее Сэма она встретила всерьез волновавшим ее вопросом: — Был ли кроме Элиаса арестован кто-нибудь еще? — Насколько я знаю, нет, — застыв в шаге от нее, ответил пекарь. — Если и были какие стычки, то бедолаг убили на месте. — Сколько стражников стоит на входе в тюремный корпус? — приподнимаясь на локте (загипсованными ногами пошевелить не было ни единой возможности), продолжила девушка. — Я видел только двух. — Двух? Почему их всего два? Пекарь припомнил последние новости и слухи. — Говорят, — осторожно протянул он, — что Лига мобилизует силы в Опорном пункте — так они называют свой штаб. — Для чего? — удивилась Гвен и кивнула на табурет рядом с операционным столом. — Садись, не стой на проходе. — Уж извини, — присаживаясь, буркнул парень, — нам они о своих планах не докладывают. Думаю, это из-за того, что в Павшем молоте прибавилось военнослужащих — может, Лига хочет нанести упреждающий удар или вроде того. Мало ли какую чуму те хотят пустить по нагорью. — То есть, в Стромгарде солдат поубавилось… — И патрулей немного, — кивнул Сэм. Оживление, проявляемое танцовщицей, его успокаивало. — А как они? Ну, с виду? «Лучшие из лучших»? — через силу подмигнув, рассмеялась Гвен. — Да люди как люди… — пожал плечами парень. — На девчонок, бывает, засматриваются, но те носом в землю — и шмыг мимо. — На девчонок? — повторила Гвендолен и кивнула. — Замечательно. Ты давно видел Мэйсона? — Накануне встречались, а что? — Ты не знаешь, не при нем ли каменщики отстраивали здание тюрьмы? — Да тюрьму еще до моего рождения заложили, вряд ли Мэйсон тогда руководил стройкой… Гвен? — заподозрив неладное, позвал парень, когда танцовщица закусила губу и тихо замычала. — Будем надеяться, что здание типовое и у Мэйсона найдется план внутреннего устройства, — прошептала себе под нос танцовщица и обернулась к Сэму. — Ах, я даже не спросила, как у тебя дела! Как дела, Сэм? — Да… получше твоих… — он отвел глаза от гипса, покраснев. — Я очень рада за тебя, — улыбнулась девушка и протянула ему руку, на которой почти зажили ссадины. — Ты заслуживаешь самой лучшей участи. Если встретишь Мэйсона — попроси его ненадолго зайти, хорошо? Никто — даже Амаранта — не знал, что на уме у танцовщицы, но медик велел неукоснительно исполнять ее прихоти, надеясь, что окруженная вниманием и сочувствием, она скорее пойдет на поправку. Поэтому Мэйсону пришлось изрядно порыться в архивных бумагах и предоставить ей пожелтевший от времени план внутреннего двора и расположения темниц, толстушке — удлинить подол ее небесно-голубого платья и перекрасить его в алый, а мясника тронувшаяся умом — как ему показалось — девушка упросила принести ей свиной щетины, да пожестче. — Я догадываюсь, что ты задумала, — снимая по прошествии некоторого времени гипс, сказал Эредрас, хмурясь. — Тогда ты отложишь для меня несколько склянок с экстрактом лилового лотоса? — Ты уверена, что с первого раза попадешь в вену солдату, каждая часть тела которого прикрыта латным щитком? — хмыкнул медик с нескрываемым скепсисом. — Разумеется, ведь перед этим он разденется, — пожала плечами Гвендолен и вдруг замолкла. Она увидела, что стало с ее гордостью — некогда стройными, гибкими ножками. — Я сделал что мог, — вздохнул медик и осторожно провел по ее голеням невесомой ладонью. — Со временем подвижность суставов может прийти в норму, но я не могу этого обещать. — Да… — отрешенно промолвила Гвендолен. — Да. Спасибо. Если бы не ты, я бы вовсе потеряла ноги. Я благодарна, Эредрас, — подняв серые глаза на медика, улыбнулась она. — В конце концов, на этот случай я и выпросила у Тома щетину… Еще через несколько дней она наконец спустила ноги с операционного стола и сделала первые шаги. Нужно заново выучиться ходить как можно скорее. Каждое движение отзывалось покалыванием в затекших мышцах и, что хуже, онемением — несколько раз Гвендолен валилась с ног. Когда Амаранта принесла ей перекрашенное платье, Гвен ахнула и радостно захлопала в ладоши. Изменение фасона пошло немного ушитому платью на пользу — плотно облегаемый силуэт стал соблазнительнее, а пышный низ отлично прикрыл все от колен до самых щиколоток. Сшить корсет из свиной щетины оказалось нелегким делом, зато результат того стоил — прибавив что нужно и убавив что не нужно вовсе, Гвендолен стала совсем похожа на… — Лилит, — охнула Амаранта, застав девушку в тот момент, когда она наносила на лицо грим. — Ты что, собралась на панель?! — Что ты, Марушка, — обратив к ней испуганный взор округлившихся глаз, прошептала Гвендолен. — Эл мне не простил бы! Теперь, когда его нет рядом, я понимаю, как он ревновал… Поможешь приколоть мне парик? Я выкрасила его дегтем и надушила. По-моему, вышло неплохо. — Раз решила строить из себя шлюшку, зачем нужно было так заморачиваться? — фыркнула кухарка, водружая на маленькую голову танцовщицы пышные накладные кудри. — Затем, что на эту, — она широким жестом обвела свою фигуру, — шлюшку должны клюнуть сразу двое, да так, чтобы мигом оставить пост и выпрыгнуть из брюк. Всё удастся, вот увидишь. К нам еще не заглядывал Рик? — Что еще за Рик? — Ты точно его видела — он живет на улице. Это Рик нашел тогда Эла и даже принес мне пару серебряных на залог, — напомнила Гвен. — Мы договорились, что он отследит маршрут патруля и скажет мне, когда улицы в районе тюремной крепости будут чисты… Торопливый стук в дверь перебил ее. — А вот и он, — весело вымолвила Гвендолен и шагнула навстречу двери. — Я приведу Эла сюда — от нас недалеко до окраины, а Мэйсон был так добр, что указал мне запасной черный ход наружу. Не знаю, стоит ли ему доверять, так что пригрозила ему на всякий случай, мол, знаю его дочь в лицо и всажу ей штык в сердце, если из-за него мы нарвемся на стражу. — И что он в ответ на это тебе сказал? — О, ничего. Посмеялся немного, — она тщательно расправила складки на платье. Ее густо покрытое гримом лицо было поистине блядским. Убрав в бюст шприцы с анестетиком, Гвен глубоко выдохнула и открыла дверь. — Сегодня ты будешь в ударе, голубка, — усмехнулся попрошайка, завидев ее. — Ты пригнал к тюремному корпусу пару сук с течкой? — О да, — закивал нищий, помогая Гвен подняться по лестнице — ее ноги туго обтягивали ортезы, обмотанные эластичными бинтами, но она все равно страшно боялась споткнуться. — Их уже вовсю сношают кобели. Твои молодчики закатывают глаза как могут, но поверь на слово — у них при виде тебя яйца зазудят от нетерпежа. «Для девушки, которая зареклась даже целоваться до свадьбы, она больно много понимает в отношениях полов» — подумала Амаранта и отогнала от себя эти мысли. Нужно собирать вещи… И молиться. Никогда еще она не была преисполнена таким религиозным воодушевлением, как в тот вечер.

***

— Чертовы собаки… — бурчал один из стражников, поправляя гульфик. — И не говори, — поддакнул второй. — Надо было раньше их пристрелить. — Какие бравые, храбрые мальчики — стреляют собак! — выступая на свет уличного фонаря, ярко освещавшего вход в тюремный корпус, проворковала Гвен и небрежно откинула черный локон с набеленного лица. — О, — томно произнесла она, жадно оглядев стражников с головы до ног, и чуть прикусила губу, — и до чего симпатичные… — Да вы чего угодно наплетете, лишь бы забраться в чужое исподнее, — ухмыльнулся один из них. Зуд в гульфике усилился. — Не стану спорить, господин офицер, — вильнув бедрами, с придыханием ответила Гвендолен и, прошествовав вплотную к стражнику, оплела его шею хрупкими руками. — Как вам, должно быть, грустно такую чудесную ночь проводить на посту, м? Она обдала стражника сладким ароматным дыханием и услышала учащенное сердцебиение. А что насчет второго? — А ты, милый? — обратив личико, сиявшее игривой улыбкой, к другому офицеру, промолвила Гвен и, проскользив пальцами по блестящему нагруднику, звонко щелкнула гульфик. — Не тесноват аквариум для рыбки? — Не то слово, — дурея от цветочного аромата ее волос, ответил солдат. — Так почему бы не побаловать себя удовольствием, а бедную, истосковавшуюся по мужским ласкам девушку — парой золотых? — заставив приклеенные распушенные ресницы беззащитно затрепетать, спросила Гвен. — Парой золотых — это с каждого? — озадаченно уточнил стражник. — С обоих разом, — поправила танцовщица. — Раз уж вы такие славные. — Смена караула только через два часа, — напомнил офицер. — Разве могу я просить таких преданных своему делу солдат покинуть пост? — ахнула Гвен и побарабанила кончиками пальцев по опоясывавшим стражников кушакам. — Почему бы нам не отдаться блаженству прямо здесь? — Здесь?! — воскликнул стражник и бросил взгляд на фонарь. — О, ты стесняешься? — умиленно проворковала девушка. — Фонарь можно затушить… — И ты сможешь… в темноте? Сразу… у обоих? — Конечно! — превратившись в саму угодливость, кивнула Гвен. — Зачем тянуть и обижать кого-то ожиданием? Ах, мальчики, мрак придаст нашей встрече пикантности — и нет, это не значит, что я прикушу. Вы не пожалеете! Только будьте любезны с бедной девушкой — не заставляйте ее возиться с застежками. — Да-да! — нетерпеливо засуетившись, кивнул стражник. — Т-туши фонарь! Для этого пришлось подпрыгнуть. Высоко подпрыгнуть. От боли, прострелившей колени, Гвен едва не потеряла сознание, но медлить было нельзя — она прошла от фонаря несколько шагов вперед, и ее прохладные руки нащупали освобожденное от гульфиков добро. Убедившись, что оба спустили обшитые латными пластинами штаны до колен, танцовщица запустила руки за бюст и с размаху воткнула иглы шприцов в оголенные бедра солдат — туда, где, по словам медика, проходила большая подкожная вена. Она не развела экстракт лилового лотоса, являвшегося сильнейшим анестетиком — и оба стражники свалились бы как подкошенные даже в том случае, если бы она попала в мышцу. Но если один из них рухнул тут же, то второй, вскрикнув, схватился за меч — тогда в дело пошел третий шприц, и толстая игла влетела в бедренную вену. Прислушавшись к сопению затихших офицеров, танцовщица на ощупь прошла в ворота тюремного корпуса и чуть не закричала от страха, когда под ее ступней оказалось что-то упругое и извивающееся, ответившее ей истеричным писком. Крыса! Мамочки… Отскочив от нее, девушка налетела спиной на каменную стену. Припомнив план строения крепости, Гвен, держась этой стены, прокралась дальше и вышла в широкий коридор, освещенный масляными лампами. До нее донеслось обрывистое, похожее на отчаянный вопль, пение — если пением можно называть истошно рвавшиеся из груди обрубки слов. Гвен вытащила припрятанный в одном из ортезов нож и, стараясь двигаться как можно тише, прошла по главному коридору, затем завернула налево и спустилась по лестнице, ведущей к темницам. Здесь должен быть только один заключенный. И только один надсмотрщик. — Ну что, Курт, полегчало? — смеясь, вопрошал Эл — она узнала его раскатистый голос. — А! Какой удар! Еще немного практики — и дуэль с дворовыми курами будет выиграна! А! Вот молодец! Прямо под дых — да, чтоб меня опять вырвало на твои ботинки! Не то чтобы они станут выглядеть сильно хуже после этого… Наверно, эти ботинки старше тебя, да, Курт?! От папочки достались? А! Верно! Папочка смылся от мамочки, едва та обрадовала его вестью, что брюхата поросеночком по имени Курт! А! Хорошо быть плодом страстной, но неверной любви, Курт?! Мамочка, вестимо, немало ночей простояла в подворотне, насасывая на такие щегольские ботинки… — ЗАТКНИ СВОЮ ПАСТЬ! — визжал надсмотрщик, перемежая крики с тумаками. — ЗАТКНИ СВОЮ ПОГАННУЮ ПАСТЬ!!! — Придумай такой кляп, который я не смог бы пережевать и выплюнуть тебе в рожу… Аргх-х-х!.. Ей повезло — камера была открыта настежь. Тюремщик и мысли не допускал, что ему может кто-то помешать. Его сутулая спина была так неосмотрительно повернута к ней! Гвендолен завизжала, когда страшный, рябой стражник неожиданно обернулся и схватил ее за тонкое запястье. Он так сильно сжал ее руку, что нож выпал из ослабевших пальцев. — И с тобой повеселимся, — брызнув слюной на щеку девушки, прохрипел Курт, решив, что вначале отымеет так удачно подвернувшуюся девку, а потом уж разберется, что к чему. В прежние времена танцовщица не задумываясь пнула бы его коленом в пах, но теперь одеревеневшие ноги совсем ее не слушались, а потому единственное, что она смогла придумать, это вцепиться зубами в его жирные, волосатые руки, покрытыми язвочками и бородавками. Ей еще долго придется от них отплевываться. Курт завопил и, выпустив ее из своей стальной хватки, выпучил глаза. — Ах ты дрянь! — прокричал он, брызгая слюнями, и замахнулся, но сзади на него навалился Ровэн. Это был один из тех немногих дней, когда Курт отвязал его от стула, чтобы отхлестать цепью окоченевшую от непрерывного сидения спину — так что Эл воспользовался относительной свободой движений и, подобрав с каменного пола негнущимися, скованными перед собой руками длинный охотничий нож, которым Гвен снимала шкуры, принялся наносить один размашистый удар за другим — и каждый раз лезвие уходило по самую рукоятку в дряблую плоть натужно сопевшего капрала. — Эл, он уже не встанет, — шепнула танцовщица, когда тело надсмотрщика превратилось в фарш, обильно заливавший камеру кровью. — Забери, пожалуйста, нож, — придя в себя при звуках ее надорванного голоса, попросил Ровэн. — В замочную скважину двери вставлен ключ — соседний должен отпирать кандалы. — Сейчас, сейчас… — затараторила Гвен и, выдернув из замка ржавую, противно звякавшую связку ключей, суетливо начала подбирать нужный. — Не торопись. Попробуй тот что поменьше… — опасаясь верить тому, что сегодня покинет опостылевшую камеру, хрипло шептал Элиас. — Вот умница — вставила. Теперь поверни против часовой… В другую сторону, Гвен. Не плачь — рано плакать. Он хотел посмотреть в ее глаза, хотел прикоснуться к ее плечу, хотел назвать ее самым ласковым именем на свете — но они находились в устеленной полусгнившей соломой камере, в которой стоял такой густой запах заразы, что ело глаза, а под ногами лежал изувеченный труп. — Ты можешь идти? — спросила Гвен, когда он полностью освободился от веревок и кандалов. — Я ни разу за все это время не вставал… — пробормотал Эл и попытался выпрямиться в полный рост. Спина категорически этому воспротивилась. Придется ковылять, сомкнувшись в три погибели. — Следуй за мной, я знаю как выйти с другой стороны, — попытавшись взять его за руку, велела танцовщица, но он так и не коснулся протянутой ею ладони. — Что такое? — Я очень грязный, Гвен. Грязнее навозного жука. — Дурак, — беззлобно откликнулась девушка и уверенно сжала его одеревенелую ладонь. — Если бы ты знал, что я пережила, ты бы не выдумывал такие глупые отговорки… Выйдя с противоположного хода, где Рик предусмотрительно разбил все фонари, они заспешили — насколько могут спешить колченогая танцовщица и искалеченный арестант — по городским улочкам, но, видимо, где-то нищий просчитался, а может, они слишком рано вышли из тюремного корпуса — так или иначе, Гвендолен услышала шаги, который чеканил по булыжнику приближающийся патруль. Нырнув в переулок, она облокотилась спиной о стену дома и прижала Эла к своей груди. — Навались на меня, — шепнула девушка и, водя руками по плечам Ровэн, громко застонала в тот самый момент, когда патруль проходил мимо переулка. — ДА! ВОТ ТАК! А ты хорош, папаша! Еще бы не несло от тебя так перегаром… А-А-А-АХ! Элиас пробурчал невнятный бред и для виду чуть повилял тазом, слыша, как патрульные остановились в паре шагов от переулка. — Чего вылупились?! — базарно рявкнула Гвен застывшим стражникам. — Не мешайте честным людям работать! Или завидно стало, а? Тогда возьмите номерок и встаньте в очередь! — Далась ты, переулошная шваль, — фыркнул патрульный и заторопился вверх по улице. Его гораздо более молодой напарник последовал за ним лишь тогда, когда Гвен заставила его щеки зардеться, шаловливо подмигнув и недвусмысленно поиграв язычком. Она проводила патруль взглядом до первого заворота, а затем, отлепив от себя Элиаса, засыпавшего на ходу, потащила его дальше, лавируя меж закоулками и заброшенными двориками. — Они ждут нас, Эл! — шепнула она юноше и, закинув его сведенную судорогой руку на свои отощалые плечи, поволокла к подвалу. — Не засыпай, нас же ждут! Не засыпай! Она не смогла бы спуститься по лестнице и в одиночку, не то что вместе с Элом, так что его внес в подвал сам полуэльф. — Не спускайся, — велел он танцовщице. — Осмотрю его — и уходим. — Прямо сейчас? — ахнула Гвен. — Куда?! — В Южнобережье, — ответила Амаранта, вынося на порог котомки. — Бери что полегче — и идем. — Мы не сможем идти, — замотала головой Гвендолен. — Ни я, ни Эл — мы не сможем идти! — Придется, лошадей было не достать. Гвен всхлипнула. Она устала. Ортезы страшно натирали. Ей хотелось избавиться от щипавшего глаза грима, от колючего корсета, от тяжелого парика и хоть немножко полежать, а ей говорят «придется идти»! — Если мы не уйдем, все твои старания будут напрасны, — похлопав девушку по руке, как можно мягче сказала толстушка. — Хилсбрад совсем недалеко, к утру будем нежиться в мягкой и теплой постельке, хорошо? Это была наглая ложь. В лучшем случае они доберутся дотуда к обеду следующего дня. Но танцовщица закивала и вытерла слезы. Немного потерпеть. Совсем немного потерпеть. Она это может. — Ну что? — спросила она у хирурга, когда он вынес из подвала глухо стонавшего Элиаса. — Есть предпосылки к развитию гангрены, — откликнулся медик. — Нужно обеспечить обильный приток крови ко всем конечностям, а он даже спину разогнуть не может. — И что нам делать? — Спешить, — передав кухарке чемодан с инструментами и книгами, произнес Эредрас и, хрипя от натуги, взвалил одеревеневшее тело юноши на свою спину. — Гвендолен, если ты не возьмешь что-нибудь из клади — мы не успеем. Танцовщица повесила через плечо оставшиеся походные сумки и, покачиваясь, побрела следом за друзьями, стараясь не отставать от их широкого шага. Мэйсон не обманул ожиданий — в крепостной стене оказалось предостаточно черных ходов, прикрытых зарослями густорастущих кустарников или сваленным в кучу строительным мусором. Оказавшись в паре миль от Стромгарда, они смастерили носилки и остаток ночи проволокли впавшего в беспамятство Элиаса до самой стены Торадина. На границе нагорья Арати и Хилсбрада они сделали короткий — полуэльф не позволил им проспать больше полутора часов — привал и, только дойдя до реки, разделявшей Хилсбрад на восточную и западную части, Эредрас разрешил остановиться на полноценный отдых. Опустив тело Ровэн в проточную прохладную воду по самые плечи, чтобы усилить кровоток, полуэльф улыбнулся. Надежда есть — Элиас встрепенулся и открыл глаза. — Вода… — простонал он и запрокинул голову. — Я не знал, что так люблю воду… Медик помог ему размять негнущиеся конечности и оттереть заскорузлый слой отслоившейся кожи, обильно покрывавшей всё тело. Спутавшиеся в колтун волосы и бороду, в которой застряло немало всякой дряни, полуэльф коротко остриг медицинскими ножницами. Выбравшись на берег, Ровэн переоделся в захваченный Эредрасом просторный костюм и почувствовал себя почти полноценным человеком. На нем, правда, не было ни одного живого места — где нет ссадин, там были гематомы, а где обошлось без гематом, зиял шрам. — Где Гвен? — повертев головой по сторонам, спросил юноша. — Она отдыхает вместе с Амарантой, — ответил медик и указал на наспех возведенный шалашик из соснового лапника в дюжине шагов от реки. — Не будем их тревожить. — Я только хотел сказать ей… — В Южнобережье, где мы, как я надеюсь, окажемся вечером, есть часовня. Более подходящего места и момента, чтобы сказать ей всё, что ты хотел, не сыщешь. Элиас уставился на полуэльфа как на вымершего зверя. — Да ведь у меня даже колец нет… — озадаченно промолвил он. — Ей не нужны кольца, — оборвал медик. — Ей нужен ты. Вспомни об этом, когда она наденет что-нибудь длиной до колена. А сейчас отдохни, твоя бодрость продлится от силы несколько часов.