Скучно не будет

Два дня спустя Костик — Зве-ер-р-рь! — проурчал Микола, в сотый раз проходя полировкой по мощной тушке обновленного, сверкающего на солнце новейшими обвесами и девайсами Туни, который на больших зубастых колесах, да с увеличенным клиренсом в высоту стал больше двух метров. — Макар своего красавца дальше гостиного двора ни за что не выпустит, и я его, чисто конкретно, поддерживаю. Это ж произведение искусства! На Туне по болоту да по пердям нельзя. Вдруг поцарапаешь?       Я проглотил рвущийся наружу смех и с ангельским лицом сел за руль. Завел двигатель, поддал газку, наслаждаясь могучим ревом двигателя на повышенных оборотах, дождался, когда Микола втихую обкончается и подойдет ко мне со щенячьим выражением на простецкой конопатой моське, и, так и быть, сделал ему офигенный подарок. Он его честно заработал: — Запрыгивай, вместе проверять поедем. Я ж местность не знаю. — У-у-у!!! — счастливо взвизгнул Микола и в пять секунд оказался в кабине. Погладил Туню по торпеде и покосился на меня: — Мы ведь потихоньку, ага? — Ага, — соврал я, пристегиваясь, и покатился. Потихоньку. Для начала. Гы-гы-гы. …       По влажному, черт знает как перепаханному полю с зеленой мохнатой пшеницей (овсом? рожью? ай, да какая фиг разница?), Туня пер не танком, а легким броневичком, без напряга облизывая поперечные борозды и скрадывая мелкие ямки усиленными амортизаторами как нефиг делать. Туня пер, а Микола, оказавшийся тем еще трусишкой, едва дело коснулось начальства, стонал: — Костик, может, не надо по полю? Пряник увидит — яйца нам враз открутит! Ты не смотри, что он милаха, у него хватка, как у акулы. Его даже Лосяш боится! — Не ссы, Пряника я на себя возьму. — Не надо никого на себя брать, давай просто свернем, а? Вон, смотри, дорога между полями к ферме уходит. По накатанной-то оно ж в разы удобнее! — Я не для того над Туней четыре дня без продыху шароебился, чтобы по удобным дорогам раскатывать, — хмыкнул я, раздумывая, куда бы свернуть, чтобы хотя бы символическое бездорожье надыбать. Заметил впереди лесок, а между кустов на его границе давным-давно не езженую колею, уводящую в овраг, и ломанулся туда. — Хватит стонать, Микола. Лучше скажи, куда эта дорога ведет? — Дорога? Где ты видишь дорогу? — завертел головой он. Понял, куда меня понесло, и вцепился рукой в ремень безопасности у себя на груди. — Нет тут никакой дороги! Не лезь туда, кому говорю! Это ж колея от лесовозов! Они по зиме через ручей путь на лесоповал срезали, чтоб на бензине экономить. Коров на ферме пугали — только в путь. Глобус с Лосяшем водилам потом такую трепку устроили, что братва казанская на разборки приезжала. Я думал, реально конкретно, все, кирдык хозяйству, ан нет — Дрон главного ихнего к нам на гостиный двор на переговоры заманил, заболтал-заворожил и нашим постоянным клиентом сделал, прикинь. — Вот такой крутой у меня любимый, — уважительно-рассеянно поддакнул я, снижая скорость.       Колея постепенно наполнялась водой, корнями-камнями и брошенными поперек дороги ветками (кто-то здесь на квадриках рассекал, по-любому). Туня пер по грязи, не чихая, не скрипя и не пробуксовывая. Отлично! Я поерзал в предвкушении, потому что впереди показался ручей и разбитый колесами лесовозов выезд на высокий противоположный берег. — Ты еще круче, — почти неслышно выдохнул Микола, хватаясь за поручень над головой обеими руками.       Но я услышал. Я, знаете ли, комплименты себе любимому всегда слышу. И рисанулся, загоняя Туню в не слишком прозрачный ручей, чье дно было сплошь усыпано небольшими (относительно) камнями, без разведки. Что-то жутко заскрежетало по Туниному брюху, когда мы миновали середину ручья по капот в воде (я сам чутка поднапрягся: не настолько мы тачку отрихтовали, чтоб она по рекам плавала, а ну как электрику коротнет), но, слава богу, пронесло. Не зря с усиленной защитой брюха полдня ебашились! — Макар нас убьет, если мы Туню в этом ручье утопим, — запричитал Микола. — Да я сам себя убью! Утоплюсь с ним вместе! — Не ссы, прорвемся, — сосредоточился на куда более серьезной проблеме я.       Верхняя часть оврага, которую я до этого не видел из-за деревьев, оползнем накрыла колею. Нехорошо. Совсем нехорошо. Жопа практически. Если допущу малейшую ошибку на подъеме, все это дерьмище сползет вместе с нами в ручей и утопит тачку в грязи по самый капот, хер тогда выберемся. Миколе я об этом говорить не стал, ему и так было откровенно не по себе, но он все понял сам, когда Туню повело вбок и потащило вниз в тот момент, когда до конца пиздеца оставались считанные метры. — Костик!!! Мы же перевернемся! — Хватит скулить под руку! — возмутился я, делая все, чтобы нас не завалило: рулем выравнивая, газом поддавливая, не останавливаясь ни на мгновение, не нагнетая, но и не ослабляя напор, и в конце концов цепляясь передним колесом за выступающий сантиметров на десять из грязи солидный с виду камень, который вывернулся и замечательно влетел под заднее правое колесо. Я прям выдохнул: — Вот и проверим блокировку заднего дифференциала в действии. Ставлю десять баксов, что на одном колесе вылезем! — На одном колесе?! А остальные что — буксуют?! — Не быть тебе водителем внедорожника, трусишка, — рассмеялся я, чувствуя задницей, как от мощного рывка вперед задним правым приходят в движение остальные колеса. Чуть поддавил газом, не дал рулю вырваться из рук при выносе из заноса и выскочил на плато, напоследок наподдав грязью из-под колес так, что, наверное, до ручья долетело. — Вух! Я же говорил, что прорвемся! — Чуть не обоссался, — обмяк на сиденье Микола. — Нахер мне такие приключения не сдались! — Тебе не сдались, а мне без них не жить, — рассмеялся я.       Адреналин накатывал, выплескивался из ушей и требовал немедленно найти Дрю и показать ему небо в алмазах. Мы выползли на дорогу, идущую вдоль оврага, невдалеке показалась ферма, а к ней, неспешно пыля по дороге, подъезжал Андреевский Лексус. Ух, как меня растаращило от желания немедленно заняться с любимым сексом! Я перевел Туню в обычный режим, прибавил скорость (без фанатизма, тачка ж теперь из тех, на которых по обычным дорогам зубы выбьешь раскатывать) и тут… Тут мне на глаза попалась Магдалена, скачущая из неизведанных далей к хозяину за обнимашками. — Размечталась, ведьма! — мигом завелся я, свернул в поле и понесся к ферме напрямик. — Я тебе Дрю не отдам! — Костик! Какая ведьма? Ты чего? — не понял Микола. Увидел несущуюся нам наперерез корову, вцепился в поручень над своей головой и взвыл пожарной сиреной: — А-а-а! Стой! Это же Дроновская Магдалена!!! Она же ненормальная! Она нас протаранит!!! — Это я ее протараню! — Пожалей Туню-у-у-у-у!!!       К остановившемуся в десятке метров от первых строений фермы Лексусу мы с Магдаленой прилетели практически одновременно. Андрей вышел из тачки, увидел летящих на всех парах нас, расширил глаза на пол-лица, запрыгнул обратно и дал деру между ангаров. Я притормозил, свернул вдоль изгороди, выскочил на дорогу, с легкостью одолев сточную канаву, и ринулся за ним, а вот Магдалена с поворотом и скоростью не рассчитала. Ее занесло и всей тушей вписало в солидную деревянную загородку, отделяющую от всего остального мира гуляющего в одиночестве могучего рогатого быка. Загородка хрястнула, Магдалена ввалилась внутрь и оказалась мордой к морде с быком. — Ох, бля, че щас будет… — проскулил Микола, завидев бегущего к коровам Глобуса, и попытался слиться на пол. — Паштет же ее выебет! — Так этой стерве и надо! Давно пора было отодрать ее как следует! — Нас за это Дрон тоже отдерет как следует! — Я не против. — Я против! — Ладно, — рассмеялся я, притормаживая. — Так и быть, приму удар на себя, а ты, как суматоха стихнет, вези Лексус в мастерскую. Чинить его будем. — Заметано! — на ходу выпрыгнул из Туни Микола и дал деру.       А я остановился на парковке возле Лексуса и успел перехватить Дрю до того, как он пошел проверять свою ненаглядную скаковую корову. Впечатал в тачку спиной и поцеловал, выливая на него львиную долю кипящего во мне адреналина и получая такой же по силе и накалу ответ. — Хочу тебя! Не могу больше! — простонал он мне в ухо, когда я в его шею засосом впился. — Ты два дня под машиной от меня прятался! — А ты от меня неделю по полям да по коровникам бегал! — Хватит с меня всего это дерьма! Костик, пожалуйста, придумай что-нибудь! — безнадежно-тоскливо зарычал Андрей, сжимая меня в объятиях с такой силой, что мои бедные косточки разом захрустели, и я понял, что довел его до предела. Как и он меня своими нескончаемыми делами. Мы после нереально романтичного секса на Змие днем толком даже не виделись: я упоролся с Туней, а он — как всегда со всем разом. — Заебу нафиг! Здесь и сейчас! — Дай мне пять минут, и я найду подходящее место, — укусил его за плечо я, вырвался и нырнул за руль Туни. — Запрыгивай! — У тебя есть три минуты, — нырнул на пассажирское сиденье Андрей и цапнул меня одной рукой за шею под затылок, а второй за ширинку джинсовых шорт, нещадно мацая проступивший сквозь ткань стояк.       Я только и успел, что в ближайшее поле забуриться, да нас обоих в кузов Туни закинуть. Нагнулся спальник разложить, да так в коленно-локтевой и обкончался от глубоких толчков жадного, голодного и беспощадного члена стонущего в голос Андрея. — Не хочу делить тебя ни с кем! — прохрипел он, когда мы после бурного оргазма, задыхаясь выброшенными на берег рыбами, упали на спины и уставились в клубящееся облаками небо над нашими головами. — Солнце мое, давай уедем отсюда хотя бы на пару дней. Чтоб вокруг ни души! Чтоб только ты и я. — Ты на охотничью избушку намекаешь? — перекатился на бок я. Прижался ухом к его груди, погладил по боку. — Да. Я на машине туда хотел доехать или на квадриках, поэтому время тянул и тебя от Туни не отвлекал, но вчерашняя гроза все испортила, — обнял меня Андрей, поцеловал в волосы и выдохнул так жалобно, что у меня яйца поджались: — Любимый, я хочу затрахать тебя до смерти больше всего на свете, и даже если для этого нам придется топать по лесу пешком… — Не придется, — приподнялся над ним я. Поцеловал в губы, улыбнулся и многозначительно похлопал по металлу рядом с нами: — Я, знаешь ли, Туню не из любви к искусству собирал, а корысти ради. Хотел однажды утром тебя похитить, увезти в избушку и затрахать насмерть. — Ы-ы-ы, — страстно-печально замычал Андрей, цапнул меня за задницу, лизнул в шею грязно. — Если мы угоним Туню, Макар нас убьет. — Если не будем светить тачку на гостином дворе, он даже не узнает, что она на ходу, — выдохнул я, заводясь по-новой.       Сдернул с любимого шорты с труселями, потерся щекой о его оживающий на глазах член и, не церемонясь, загнал в его шикарную, растянутую под меня задницу сразу два пальца. Днем мы почти не виделись — это да, но ночь-то была в нашем распоряжении! И отрывались мы друг на друге не по-деЦЦки. — Узнает, — простонал Андрей, ерзая на моих пальцах так, чтобы они ласкали простату, и запуская руку в мои волосы. — Это же Ту-уня-я-а-а. Макар отберет его, выпорет нас, а потом ворчать будет целую вечность. — Я дипломированный дипломат. Мертвого уговорю, так что не переживай, — проурчал губами на головке его члена я. Лизнул ее смачно, выпрямился и заменил пальцы в его заднице на член, чтобы догнаться второй волной обоюдного оргазма буквально через пару минут. — Может, сбежим прямо сейчас? — глубокомысленно повтыкав в небо, предложил Андрей. — Пока я мозг не включил.  — Отличная мысль! — немедленно согласился я и успел завезти нас в дремучие ебеня до того, как наш побег обнаружили, так что все разборки желающим оторвать нам выступающие части тела пришлось проводить по телефону.       Первым (мне), как и следовало ожидать, позвонил Пряник, которому гоняющего по полю меня сдали проезжающие мимо трактористы. Я пообещал ему наладить глючившую который сезон подряд мудреную поливалку, и он благополучно слился. Вторым (Андрею) позвонил Глобус и голосом приговоренного к казни сообщил, что Магдалена отдалась Паштету в абсолютно добровольном порядке, а теперь гоняет вырвавшегося из загона быка по пастбищу и не дает ему трахать остальных коров. Глобус ей за это благодарен, но, может, Дрон прилетит и уймет свою поскакушку, а они поймают Паштета и пойдут, наконец, работу работать?!       Я отобрал у Андрея, судорожно глотающего воздух, телефон, пообещал подарить Глобусу Магдалениного теленка, если он все сам порешает, и отключился. — Лапочка моя… Опять станет мамой? — выдохнул, наконец, он. — Как же так?! Вернемся — руки-ноги оторву тому, кто ее к Паштету запустил! — Глобус сказал, она сама хотела, — виновато покосился на него я, но тут же вернулся к тому грязному месиву, что было нам за дорогу. Туня пер танком, но отвлекаться не следовало. — Мало ли, что она хотела! — возмутился Андрей. — Я ее который год от Паштета отгоняю почему? — Почему? — Потому что осложнения при родах могут возникнуть! — Га-га-га, — расхохотался я. — Ты себя со стороны слышишь, мамаша ты моя многодетная? Твоя «лапочка» Магдалена от недотраха всех уже затрахала, дай корове оторваться. — Ты серьезно думаешь, что она хандрила из-за…       Договорить Андрей не успел, потому что ему позвонил злой, как собака, Макар, приехавший в мастерскую со мной тет-а-тет разговаривать и раненный в самое сердце тем фактом, что его пыльного любимца на месте не оказалось. Дрю честно признался, что машину забрали мы, но я отобрал у него телефон до того, как он выложил зачем именно мы Туню забрали и чем в нем занимались, а потом наврал с три короба про сюрприз, про «со всем уважением», про «так жалко стало, машина же ж зверь, а стоит, как на помойку выброшенная» и так далее.       Андрей ахнуть не успел, как я из «террориста и беспринципного мажора, яйца которому оторвать мало» превратился в спасителя-благодетеля и «если доведешь Туню до ума, так и быть, Андрея с тобой в Москву на пару месяцев отпущу». — Не вздумайте в машине трахаться! Убью нах обоих! — напоследок проворчал Макар и отключился. — Обязательно трахнемся еще пару раз. В кабине в том числе, — рассмеялся я, возвращая восторженно глядящему на меня Андрею телефон и многозначительно поигрывая бровями. — Если влетит, так хоть за дело. — Ты умудрился Макару мозги запудрить! Я в шоке… — Я ж говорил, у меня много талантов, — рассмеялся его восторгу я и продемонстрировал часть из них, едва мы добрались до избушки. Ему понравились все. …       В охотничьем домике царила тишина. Я совсем забыл, что это такое — настоящая тишина, с которой познакомился в пустыне. Она завораживала меня своей непостижимой философской глубиной и всем тем разнообразием неразличимых в суете города звуков, которые ее наполняли. Благодаря ей, здесь, посреди дремучего леса и болот, я понял, что самая прекрасная в мире музыка — это дыхание любимого. Сотни его оттенков, которые привязали меня к Андрею намертво с того момента, как мы вошли в этот старый деревянный дом со скрипучими половицами, широкими полатями вместо кроватей и настоящей русской печкой с лежанкой.       Мы не стали включать генератор, выключили все гаджеты до единого, разделись и два дня не одевались в принципе. Ходить обнаженным по дому, занимаясь нехитрыми делами, натыкаться на много раз отлюбленного, помятого, местами покусанного и помеченного засосами, но счастливого донельзя парня и знать, что в любой момент ты снова можешь заняться с ним любовью, не отвлекаясь ни на что, не думая о будущем и не переживая о прошлом, — это и есть тот самый пресловутый медовый месяц, о котором пишут любовные романы для впечатлительных барышень.       Три дня и две ночи наедине, наполненные тишиной и сексом, помогли нам понять друг друга лучше, чем полгода задушевных разговоров. Если ты можешь определить желания любимого по его дыханию за твоей спиной, к чему слова? Хватит и стонов: хриплых или яростных, сладких или матерных, подавленных или несдержанных — тысяч оттенков любви, которые невозможно уловить ухом, не понять умом, но которые можно различить и запомнить душой. Мы и запомнили.       На нас, когда мы на третий день поздно вечером в Ижищи вернулись (по-тихому хотели тачку Керхером отмыть, но попались с поличным на парковке), даже у Макара, впавшего было в ярость при виде Туни, уляпаного болотным говнищем по самую крышу, ворчалка ворчать отказалась. Как и у отвесившего челюсть Лосяша, которому Андрей, жестко глядя в глаза, побелевшими губами выдал: — Никогда больше не смей моему любимому условия ставить, понял? Он здесь жить будет столько, сколько захочет. Мы будем! Вместе! — Дрю, ты чего? — попятился Лосяш, наверное, никогда в жизни таким смертельно серьезным Андрея не видевший. — Я ж как лучше хотел.       Наткнулся глазами на мрачную Софью, обнимающую Черныша, на грозно хмурившуюся Бабдусю, на усевшегося на мое плечо ворона (кто бы знал, чего мне стоило морду кирпичом удержать и в штаны от неожиданности не наложить) и виновато повесил голову. — Мир? — шагнул вперед я и протянул ему руку. — Мир, — посмотрел мне в лицо Лосяш, пожал руку и покачал головой: — Ты меня до глубины души поразил, Костик. — Он у меня такой, да. Поразительный, — обнял меня с спины Андрей, сгоняя покладистого до невозможности ворона с моего плеча. — Умный, умелый и очень аккуратный. — Ххрууух — бзденьк! — поддакнул Туня, вместе с тонной грязи роняя на брусчатку парковки всю стальную защиту своего брюха целиком. — Какого?! — ахнул Макар. — Ничего страшного, — вежливо-вежливо сказал Дрю. — Костик все исправит. Честное пионерское. — Исправлю, — кивнул я, отступая подальше от наливающегося грозой Макара. Что будет, когда он в кабину заглянет, я себе даже представлять боялся (мы на обратном пути встряли так, что пришлось Туне себя из болота лебедкой вытаскивать, а нам по колено в грязи эту самую лебедку к дереву приматывать). — Отмою. Прокачаю. Отремонтирую. Чесслово! — Не приведешь Туню к утру в порядок, пеняй на себя, — проворчал Макар, развернулся и пошел к дому, прихватывая с собой за компанию Лосяша. — Может, к обеду? Ночь на дворе, — бросил ему в спину я. — Защиту просто так обратно не присобачишь! — К утру! — не оборачиваясь, отрезал Макар. — Ах так! Ладно, сам напросился, — возмутился я и задумал месть страшную.       По-честному Туню отремонтировал (благо Микола в мастерской ночевать остался), по-тихому подогнал его, отмытого, отполированного и сверкающего красотой, под окна Макаровой с Лосяшем спальни ровно в пять утра и разбудил весь гостиный двор ревом Туниного двигателя за миг до вопля петуха, в кои веки подавившегося своим чертовым «Кукареку». — Костик! Убью! — высунулся из окна встрепанный, заспанный Макар. — Ты что вытворяешь?! — Гы-гы-гы! Принимай работу! — убрал ногу с педали газа я и рванул на выход, уворачиваясь от брошенной в мою спину безделушки. — Расчленю! Зараза! Всех перебудил! — Нечего спать, когда другие работают! — рассмеялся я и, как заправский партизан, обманными путями проник в нашу с Андреем спальню, зная, что здесь меня Макар ни за что искать не станет. Разделся, нырнул к любимому под одеяло, обнял его крепко-крепко, притерся к нему всем телом и счастливо засопел. Ночь без него — мучение! — Отомстил? — с улыбкой в голосе спросил Андрей. — Отомстил, — губами на его ухе ответил я. — Полегчало? — Полегчало. — Спать будем? — Будем. Но потом. — А сейчас? — лег на спину Андрей. Затащил меня на себя, запустил руку в мои волосы. — Некогда спать, — ответил я, неспешно целуя его в губы. — Пока любовью позанимаемся, пока делами… День и кончится. — Делами? Какими-такими делами? — Всякими-разными. Когда живешь в деревне, всегда есть чем заняться. … … … Пы.Сы. — Бабдусь, а ты чего это довольная такая? — Я? Да ничего. Костик, а вы с Дроном когда снова любовью заниматься пойдете? — А что? Мешаем? — Нет-нет. Продолжайте-продолжайте. Подольше и почаще. У меня от ваших стонов оргазм, как у девчонки. — Бабдусь! — Что «Бабдусь»? Найдете мне мужика подходящего, чтоб как вы под ним стонала, враз подслушивать перестану. — Ох, дождешься ты у меня, хитрая перечница! Натравлю на тебя американца одного, злоебучего, узнаешь, почем фунт лиха. — Американца? Костик, лапа, я русских мужиков одной левой в штабеля укладываю, мне тот американец на один зуб. — Джимми — техасец, об него зубы ломать замаешься. — Где тот техасец, а где я. — Через месяц приедет трассу для трофи прокладывать, вот и познакомитесь. — Я за месяц английский не выучу. — Не переживай, он на русском матерном отлично разговаривает. — О. Наш человек! — А я про что? … … … Пы.Пы.Сы.       Суббота. Два часа ночи. Веселье в самом разгаре. Кто-то бухает, кто-то в бильярд режется, кто-то в беседках мангалится, кто-то трахается. Лосяш закончил традиционный обход и с чистой совестью, но грязными мыслями зашел в темную спальню, чтобы заняться с давно уже ушедшим спать любимым долгим, сонным сексом и от неожиданности притормозил на пороге, потому что Макар стоял у окна с биноклем в руках и с мрачным лицом разглядывал… Разглядывал… — Макар, какого черта ты делаешь? — Слежу! — За кем?! — Не за кем, а за чем. — И за чем? — За Туней. Ночь первый раз за неделю звездная, зуб даю, пацаны опять на нем в поле трахаться поедут! Убью нах обоих!       Лосяш сдержал желание расхохотаться в голос, подошел к любимому ворчуну, обнял и очень громко вздохнул. Прямо ему в ухо. — С чего ты взял, что они в нем вообще хоть раз трахались? — Ты что, Костика не знаешь? — расплылся довольной лужицей в его сильных руках Макар, мигом теряя боевой настрой. — Знаю. Он изнеженный столичный мажор. Ему шелковые простыни подавай, а не кузов пикапа, а вот нам с тобой… — Нам с тобой? — Да. Почему бы нам с тобой не забуриться на твоем любимчике в поле и не потрахаться как следует, м? — Чтобы нас комары во все места покусали? — проворчал Макар, поглаживая наглые руки, одна из которых после секундной возни с бельем, обхватила его член. — Ты же любишь, когда тебя покусывают, — рассмеялся в его рельефное плечо Лосяш и аккуратно прикусил. Пару-тройку раз.       Потянул Макара за собой вглубь комнаты, уронил на постель и отвлек от уезжающего со стоянки с выключенными фарами пикапа прекрасно обоим известной, но от этого не менее увлекательной сексуальной игрой. Хочет любимый ворчать? Будет ему для этого прекрасный повод. И Макару хорошо, и Костику не скучно, и всем остальным весело. 23.06.20