Хрупкий рай

«Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовется, —

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать»

— Фёдор Тютчев

10 июля 1942 года, 11:45 по московскому времени       Стояла привычная июльская полуденная жара. Солнце палило нещадно. На широком перекрёстке центральных улиц собрались возбуждённые жители деревни. Небольшой участок около наспех сколоченного помоста был оцеплен солдатами. — Что случилось-то? — то и дело шёпотом спрашивали жители окраинных домов, до которых не долетела новость вчерашнего вечера. Кто-то пожимал плечами, кто-то сокрушённо качал головой. Некоторые женщины тяжело вздыхали, мужики хмурились. Обстановка становилась более напряжённой. Вдруг по толпе пробежал шум: — Идёт! — в сопровождении солдата с пулемётом к помосту подошёл светловолосый молодой человек, на вид лет двадцати восьми, в чёрном мундире. Он цепко посмотрел на собравшихся и мельком взглянул на время. Швейцарские часы показывали без четверти двенадцать.       При виде офицера многие с ненавистью сплюнули. Тот сделал вид, что не заметил, хотя ему самому было не до происходящего. Сказывалась бессонная ночь: допросы, доклад полковнику, написание отчёта — это было причиной сильной мигрени, которая отнюдь не добавляла ярких красок и без того унылой картине.       В конце противоположной улицы показались пленные и их конвоиры. Солдаты волокли избитых мужчин, на которых не осталось ни одного живого места, с табличками, на каждой из которых криво было написано «партизан», а на небольшой дистанции за ними офицер вёл молодую светло-русую девушку в порванном грязном тёмно-синем платье.       Многие жители с тоской и состраданием смотрели на обречённых, особенно на девушку. Ей на вид было лет двадцать, да и то с натяжкой. В таком возрасте умирать — не каждый будет идти столь спокойно, словно ничего и не происходит. Девушка безучастно смотрела на жителей. Казалось, ей было всё равно. Её конвоир, молодой офицер с каштановыми волосами, выглядел отнюдь не лучше: под глазами залегли тёмные синяки, выпирающие скулы были невероятно бледными. В серых глазах таилась накопленная за многие дни усталость. Невооружённым взглядом можно было понять: он давно не спал.       Пленников подвели к помосту, и, к удивлению собравшихся, девушку отвели в сторону. Остальных же затолкали на помост. Офицеры переглянулись, эсэсовец незамысловатым жестом приказал солдатам надеть на шеи обречённых петли. Когда приказание было выполнено, он прокашлялся и на хорошем русском, с небольшим акцентом, громко и холодно объявил: — Эти люди обвиняются в организации и совершении диверсий против немецкой армии, тем самым подписав себе смертный приговор. Такая судьба ждёт каждого, кто посмеет пойти против Рейха. Хайль Гитлер! — офицер вытянул руку в партийном приветствии. Все солдаты и несколько офицеров, присутствовавшие при экзекуции, повторили его действие. После восстановления тишины, эсэсовец обратился к солдатам, стоявшим на помосте. — Начинайте, — он холодно отдал приказ. Все замерли и поражённо наблюдали, как тела, висевшие на верёвках, конвульсивно дёргались несколько секунд. Особо впечатлительные охнули. Девушка, стоявшая поодаль вместе со своим конвоиром, как зачарованная смотрела на казнённых, только смертельно побледнела. Её сопровождающий отвёл взгляд. Всё кончено.