Хрупкий рай

«Люди живут, чтобы спасти себя»

30 ноября 1942 года, 13:37 по московскому времени       За окном падали крупные хлопья снега. Ветви деревьев, крыши домов были укрыты белым одеялом. Лиза до сих пор не могла поверить, что сегодня последний день осени. Скоро Новый год… По комендатуре и госпиталю ходили слухи, что, возможно, у гауляйтера намечается торжественный приём. Лиза не придавала значения: её точно туда не пригласят.       Девушка оторвалась от промывания инструментов и уставилась в окно. Её сердце было не на месте: от Гельмута уже около двух месяцев ни одной весточки. Лиза боялась за него: его могли ранить или того хуже — пытать. Она не хотела такой участи для него, но Гельмут сам выбрал путь. Он должен платить за свои решения.       Лиза вздохнула и смочила кусочек ваты в спирте. В одиночестве, а оставаться одной приходилось всё чаще, она начинала тосковать по родителям и брату. Она понимала, что отец отрёкся от неё. От этого становилось очень горько и обидно: она же не по собственной воле предала своих. Приказ никогда не обсуждается. Последние дни и о Ване нет вестей: её провожает его хороший знакомый, либо после разгрузки эшелона медсёстры сбивались стайками и шли в общежитие. Эшелоны приходили всё чаще, а ранения были гораздо страшнее.       Слухам Лиза не верила: каждый говорит то, что ему выгодно. Сердце надеялось, что немцы проиграют под Сталинградом и война обязательно кончится. Однако найдётся ли ей место в мирной жизни? Лиза привыкла жить на войне: каждый день бояться за свою жизнь, шарахаться незнакомцев и опасаться тёмных переулков. Она хотела закончить институт и работать в детской больнице. Как к ней после всего будут относиться родные, да что родные, соседки с их любовью к сплетням? Девушка знала, как называют тех, кто даже просто улыбнулся немецкому солдату, а того хуже — офицеру. Слухи расползутся быстро. От них не отмоешься.       Вальтер после возвращения из отпуска погряз в работе и не докучал Лизе. Девушка редко о нём вспоминала из-за жуткой усталости. Бессонные ночи во время разгрузки эшелонов, а потом выматывающее дежурство или разгрузка другого эшелона. Времени хватало лишь на короткий беспокойный сон. Какой тут думать о себе и своих чувствах. Лиза надеялась, что Вальтер нашёл ответы на свои вопросы. Сама она к нему без надобности не пойдёт. Зачем травить свою душу? И без этого рыдать в подушку хотелось постоянно: тяжело смотреть на предсмертные муки парнишки чуть постарше Гельмута, который умирал от гангрены. Лиза научилась абстрагироваться от нации и помогала просто раненым.       О Вере девушка давно ничего не слышала. Вильгельм отказывался говорить о ней, а Лиза решила не напоминать лишний раз. Она надеялась, что с лётчицей всё хорошо. Может, она сумела сбежать и уже встретилась со своей дочкой? Лизе не хотелось верить в смерть или несчастный случай. Хотя… что творилось в голове у замкнутого и агрессивного лейтенанта Фальке даже Вильгельму неизвестно. — Элизабет, я тебе не помешаю? — в закуток для медсестёр заглянул доктор Шмидт. Он выглядел уставшим: три сложнейших операции практически без перерыва. — Нет, конечно, — слабо улыбнулась девушка. — Вам чем-то помочь? Убрать операционную или… — Мне нужна твоя помощь. Тут больше личное. — Что вы имеете в виду? — опешила Лиза. В её голове пронеслись не самые хорошие варианты «личной помощи». — Понимаешь, я приглашён на новогодний приём к гауляйтеру, как достаточно видный хирург. В таком обществе неприлично появляться без спутницы. Хельгу я не хочу туда тащить: она испугается, запаникует от такого количества людей. Там же и генералы всякие будут. Не против составить мне компанию? — Э… — Лиза поперхнулась от такого предложения. — Но я же русская, да и подходящего платья у меня нет. — Пусть это будет твоей самой большой проблемой, — Юрген запустил руку в свои чёрные волосы. — Я поговорю с Мартой, не переживай. Считай это небольшим подарком на Новый год, если хочешь. — Ладно, — скрепя сердце, согласилась девушка, — я помогу вам. — Спасибо, — Юрген улыбнулся и, положив руки в карманы белого халата, удалился.       Лиза вздохнула: перспектива такого Нового года её не прельщала, но появился шанс что-нибудь выяснить… В голову пришла мысль, что там наверняка будет и Вальтер, и Вильгельм. Танцевать-то она умеет, но всё равно страшно… И как ей только могут это позволить? 30 ноября 1942 года, 15:03 по московскому времени       В просторном кабинете со светло-серыми обоями было прохладно. Вальтер нервно барабанил пальцами по дубовому столу, изредка кидая взгляд на огромный портрет Гитлера над креслом коменданта. Он не понимал, зачем вешать настолько огромное полотно. У него в кабинете на рабочем столе стоит фотография рейхсфюрера, а на стене небольшая фотография фюрера. Начальник зенитной школы Йозеф Хайнц, не стесняясь, клевал носом, подперев рукой щёку. Вильгельм, которого позвали как представителя Люфтваффе, вальяжно развалился на стуле и пил из фляжки с красивой резьбой. Вальтер отметил, что с приходом холодов ему постоянно хочется спать, а Вильгельму хоть бы хны.       Тишину в ожидании коменданта и начала совещания прерывал надсадный кашель. С середины осени у Густава началось обострение бронхита. Разведчик кашлял практически постоянно, а в госпиталь ходил слишком редко. Однажды Вильгельм не сдержался и пошутил про туберкулёз, так Густав его чуть не пристрелил на месте. Майор сидел бледный, с большими синяками под глазами и ввалившимися щеками. Он постоянно прикладывал к обветренным губам идеально чистый платок. Во взгляде сквозил лихорадочно-болезненный блеск, но Вальтер чувствовал, что даже в таком состоянии майор не теряет расчётливость и хладнокровие. В месяцы после злосчастной выписки из госпиталя между гестапо и абвером разгорелась настоящая борьба за власть. Всё упиралось в городское подполье и разведшколу. Вальтеру не давали покоя задания и действия военной разведки. Он подозревал, что среди курсантов есть подсадные, но Густаву это не докажешь. — Всем доброго дня! — в кабинет зашёл Курт, поёжившись. Все знали, что комендант отвратительно переносит холода. Из-за этого он постоянно мучается больным горлом и ходит в шарфе даже в помещении. На спинке роскошного кожаного кресла всегда висел плед, а на столе — стоял большой термос. — Хайль Гитлер! — офицеры встали и поприветствовали начальника. — Сидите, господа, сидите, — вяло отмахнулся комендант и сел в своё любимое кресло. — Хороших новостей у меня нет. — Кто бы сомневался, — просипел Густав. — На Волге не в нашу сторону успех клонится. — Вот поэтому я решил принять некоторые меры предосторожности, — серьёзно кивнул Курт, побарабанив пальцами по столу. — Могут начаться налёты: майор фон Роттенберг и обер-лейтенант Хайнц должны скоординировать свои подразделения для эффективного противодействия. Самых способных курсантов включать в боевые группы. У них будет практика, а опытные лётчики подвергнутся меньшему риску. — Йоханн меня удавит, — прошептал Вильгельм на ухо Вальтеру. Начальник гестапо округа только кивнул, устремив свой взгляд на коменданта. — Майор, — Курт обратился к пытающемуся подавить очередной приступ кашля Густаву, — вы очень плохо выглядите. Может, вам на какое-то время в госпиталь лечь? — Без меня тут всё развалится, — зло буркнул разведчик. Он чувствовал, как ломит кости. Его сильно знобило. — Я вот к чему. Мне сообщили прямо перед совещанием, что в руки военной полиции недалеко от линии фронта попали два человека: юноша явно младше двадцати и вполне себе пожилой мужчина. Юноша прекрасно говорит на немецком и утверждает, что является сотрудником абвера под вашим начальством, майор, — Густав даже бровью не повёл. Он понял, что Гельмут перешёл линию фронта — основная его задача выполнена. — Штандартенфюрер, — подал голос Вальтер, — я могу отправить туда своего помощника, чтобы тот разобрался со всем на месте. — Отлично, флаг вам в руки. 1 декабря 1942 года, 14:30 по московскому времени       Генрих Тодд ненавидел русскую зиму всей душой. Нет, в машине было тепло, но проваливаться в сугробы или слякоть — верх издевательства. Ещё деревня, в которую он приехал по приказу Вальтера, оказалась той ещё помойкой. Несмотря на холод, в воздухе постоянно витал трупный запах вперемешку с палёной человечиной. Офицер военной полиции, который вышел встретить такое высокое начальство, оказался латышом. Он начал предлагать передохнуть с дороги, выпить и покушать. Генрих смерил его презрительным взглядом. — Давайте сразу к делу, у меня времени нет.       По дороге к сараю, в котором обычно держали пленных, Генрих проклял всё на свете, особенно своего проводника. Он терпеть не мог выходцев из Прибалтики, считал их выскочками. Генрих не сомневался, что у латыша к нему такие же претензии. Около двери офицеры остановились. Гестаповец прислушался: внутри было подозрительно тихо. «Как бы кто-нибудь из диверсантов коньки не отбросил раньше времени», — подумал Генрих. Ему уже доложили, что применили жёсткие методы допроса. Куда ж без этого? — Проходите, господин оберштурмфюрер.       В сарае было холодно. Первым, кого увидел Генрих, был немолодой мужчина с сединой. Выглядел он… вполне прилично для того, кого отделали со всей сознательностью и знанием дела. Он пристально смотрел на офицеров, словно зная, что невиновен. На одно мгновение Генрих почувствовал себя виноватым, но его отвлёк тяжёлый хриплый кашель, словно кто-то задыхался или пытался выплюнуть лёгкие. Даже у майора Бауэра до такого не доходило. Мужчина опустил руку вниз и что-то прошептал лежащему рядом с ним. Австриец подошёл и присел на корточки, чтобы получше рассмотреть второго пленного. — Имя, звание, разведшкола? — последовал строгий вопрос.       Пленник, который оказался почти ещё мальчишкой, попытался приподняться на одной руке — вторую он прижимал к груди. Видимо, она была сломана. Генрих замер от взгляда ярких голубых глаз, точнее, один глаз заплыл сине-фиолетовым синяком. Каштановые волосы спутались и свисали клоками. Всё лицо было покрыто царапинами и ссадинами, нижняя губа была разбита. На подбородок тянулась засохшая дорожка крови. Через порванную местами рубашку проступали синюшные ушибы. Юноша дрожал всем телом от температуры и старался подавить приступ надрывного кашля. — Оберштурмфюрер? — слабо. — Я не шпион и не предатель…       Генриха как будто молнией ударило. Он узнал, кому принадлежит голос. Хоть с абвером гестапо пересекается редко, но слава о любителе таскать кошек с улицы гремела по всей комендатуре. Любимчик майора Бауэра, действительно талантливый радист, выглядел, как партизан, которому слишком сильно досталось. — Гельмут? — Генрих протянул руку к радисту. Тот цепко следил за всеми действиями австрийца, но расслабился, осознав, что ничего не будет, и позволил до себя дотронуться. Австриец ужаснулся — температура была очень высокой. Кожа была огненной и обжигала при любом прикосновении. — Да. Я невиновен! И Бобёр тоже, — юноша слабым кивком головы указал на мужчину. — Нам удалось по приказу перейти линию фронта, но нас схватили. — Я знаю, — австриец встал, снял шинель и накинул её на Гельмута, который снова зашёлся в приступе. — Твоя главная задача — лежать спокойно и не дёргаться, чтобы не усугубить своё положение. — Я так понимаю, господин оберштурмфюрер, — нахально улыбнулся латыш, — вы этих двоих забираете? — Да, — Генрих прожигал взглядом офицера военной полиции, — позовите сюда санитара, пусть окажет необходимую помощь. — Слушаюсь, — когда Генрих остался один на один с «диверсантами», то облегчённо выдохнул. — Мне из-за вас мозг промыли конкретно. Курсант Бобёр, а что это вы так легко отделались? — Посчитали, что я родственник Гельмута… — спокойно ответил мужчина. — У него воспаление лёгких нелеченое, вот и кашляет. А руку ему на первом допросе сломали, мне только синяков понаставили. — Хорошо, — австриец встал. — Проследите за Гельмутом, а я пока пойду улаживать некоторые формальности. В госпитале его быстро подлатают, будет как новенький. 1 декабря 1942 года, 19:50 по московскому времени       Очередной рабочий день закончился. Лиза устало вздохнула и, аккуратно свернув косынку, потянулась к тёплому пальто, которым с ней поделилась Хельга. Её дежурство закончилось, и девушка уже собиралась идти домой. Всех раненых она передала Гретхен, которая с удовольствием иногда подменяла её. Она видела, что Лиза сильно устаёт, и говорила не принимать всё слишком близко к сердцу.       Внезапно в коридоре началась какая-то возня. Прибежала встревоженная Хельга. — Элиз, тебя доктор Шмидт зовёт, — девушка нервно поправила передник. — У меня смена только закончилась, — вздохнула Лиза, повесив пальто обратно и завязав на голове косынку. — Что-то срочное? — Да, привезли какого-то парнишку: побитый весь, кашляет и температурит. Ему сейчас рентген делают.       Лиза замерла, внимательно слушая сбивчивый рассказ Хельги. «Только бы не он», — пронеслось у неё в голове. Она надеялась, если привезли Гельмута, что очень было похоже по описанию, то ему просто делают рентген лёгких, раз он кашляет. Майору Бауэру тоже делали. — Поняла, а я там зачем? У меня дежурство закончилось, — попыталась не выдать своих эмоций Лиза и показательно зевнула. — Операцию вряд ли проводить будут. — Не знаю, но доктор Шмидт сказал подойти, — Хельга прищурилась. — Ты плохо себя чувствуешь? — Всё нормально, — отмахнулась Лиза и начала спускаться. Она чувствовала, как подруга прожигает её спину взглядом. Хотя чего скрывать-то? Если привезли Гельмута, то он солдат Вермахта, а не русский партизан или разведчик.       У процедурного кабинета девушку ждал Юрген, который делал какие-то пометки в планшетке. Он был мрачнее тучи, но не показывал ни единой эмоции. Лиза поняла его настроение по глазам. Из процедурной вынесли грязную одежду. — А, Элизабет, — врач даже не улыбнулся, — у тебя дежурство закончилось? — Да, доктор Шмидт, — ответила девушка, не сводя взгляда с белоснежной двери. — Вам чем-нибудь помочь? — Задержись на десять минут, хочу услышать твоё мнение. Когда ты училась, вам объясняли про рентген и как пользоваться снимками? — Конечно, но я училась на кафедре педиатрии… — неуверенно ответила Лиза, в глубине души понимая, что там вряд ли рентгеном лёгких обошлось. — Этого достаточно. Петер! — Юрген окликнул санитара. Тот сразу же подошёл. — Если снимки проявились, то принеси их сюда. Живей!       Минут через пять Юрген рассматривал на свету снимок правой руки. Лиза внимательно наблюдала за его действиями. Врач мрачнел с каждым мгновением, а позже показал девушке снимок. Кисть выглядело ужасно: локтевая кость была сильно смещена, а лучевая расколота на две части. Лизе стало очень неуютно от одного взгляда на изображение. Снимок лёгких, на котором явно выделялись очаги поражения, и черепа не особо заинтересовали Юргена. — Что ты можешь сказать? — он посмотрел на Лизу. — Ну… перелом очень серьёзный, не думаю, что одним гипсом можно обойтись, — ответила девушка. — Значит, я не один так думаю. Пока лучше его не трогать, по крайней мере, до того момента, когда температура спадёт. Он в достаточно тяжёлом состоянии. Пока наложим гипс, вколем обезболивающее и снотворное, а с переломом серьёзно разберёмся завтра. Приди пораньше, ты мне будешь нужна. — Прошу прощения, но кто этот «счастливчик»? — севшим голосом спросила Лиза. — Гельмут Мунк, как мне сообщил оберштурмфюрер Тодд. У парня сильный ушиб головы, перелом правой руки, двусторонняя пневмония в весьма запущенном состоянии и побои по всему телу. Элизабет? — Юрген обеспокоенно посмотрел на девушку, которая побледнела и уставилась на него с широко раскрытыми глазами. У неё заболело сердце: она не могла поверить в произошедшее. 2 декабря 1942 года, 8:35 по московскому времени — Я не понимаю, чего ты так рано подорвалась? — ворчал Ваня, который выкроил свободную минутку, чтобы проводить Лизу до работы. — Эшелонов несколько дней не предвидится. — Ваня, можешь хоть минуту помолчать?! — довольно резко ответила девушка, получше кутаясь в шарф. — Тебе какое дело до того, чем я в госпитале занимаюсь?! — Ну… я это… — Косой не ожидал от подруги такой реакции. — Вот и помолчи, пожалуйста, — уже мягче добавила Лиза и легко улыбнулась, хоть вышло довольно натянуто.       Она практически не спала всю ночь. Мысль о Гельмуте не давала покоя. Ему же даже девятнадцати не исполнилось. Девушка понимала, что из-за серьёзного перелома может уйти подвижность кисти. Когда Лиза училась в школе, одна из одноклассниц прекрасно играла на фортепиано и зимой неожиданно сломала руку. Через год она забросила музыкальную школу, несмотря на свой талант: рука стала болеть, быстрее уставать и потеряла необходимую подвижность. Лиза сильно боялась того, что и с Гельмутом произойдёт то же самое.       Юрген ждал Лизу около входа. Он ничего ей не сказал — по одному взгляду было понятно, что настроен врач серьёзно. — Я полночи разговаривал с одним профессором из Минска, — начал Юрген, когда они зашли в тепло. — Он сильно удивился, откуда столько чести обычному рядовому, но всё же, узнав клиническую картину, дал полное добро на хирургическое вмешательство. — Что вы имеете в виду? — насторожено спросила Лиза. Ей очень не понравилась эта фраза. — Будем пластину ставить, чтобы кость вернуть на место. Если этого не сделать — велика вероятность неправильного срастания. Парню в восемнадцать лет это абсолютно ни к месту. Его утром проверяли — состояние стабильное, средней тяжести. Иди готовься, через пятнадцать минут жду во второй операционной.       Гельмута определили в одиночную палату на втором этаже. В отличие от остальных, ему нужны были покой и тишина — с ушибами головы не шутят. Лиза плотно закрыла окно: отсутствие освещения — важное условие для комфортного выздоровления. Операция прошла успешно: оставалось только ждать и наблюдать за процессом срастания. Девушка установила штатив для капельницы и села на стул рядом с кроватью, открыв сборник стихов Гёте, который ей любезно подарила Марта. Доктор Шмидт определил Лизу следить за Гельмутом до момента пробуждения. Выглядел он очень несчастным: надрывно кашляющий, худой, с перебинтованной головой и рукой в гипсе, — что даже у Лизы, которая привыкла видеть раненых защемило сердце. Она не понимала, за что ему настолько сильно досталось?       Гельмут пришёл в себя примерно через три часа. Он, заметив сидящую девушку, искренне улыбнулся. Щенячьей, такой наивной детской улыбкой, которая абсолютно не подходила его состоянию. — Лежи давай, — ласково улыбнулась девушка, отложив книгу. — Тебе сейчас необходим покой и постельный режим. Доктор Шмидт тебя прооперировал сегодня, так что всё хорошо. — Элиз, что с моей рукой? — дрожащим голосом спросил Гельмут, осознав, что правая рука загипсована. Улыбка исчезла с его лица, уступив место страху и отчаянию. — Тише, всё хорошо, — Лиза пересела на кровать и взяла парнишку за руку, погладив по щеке. Гельмут зашёлся в приступе кашля. — Тише-тише… У тебя перелом, но не переживай, кости срастутся правильно и будет рука как новенькая.       Лиза понимала, что врёт ему в глаза: подвижность вряд ли можно будет вернуть. Слишком серьёзный перелом: смещение и раздробленная кость. Девушка привыкла вселять в раненых надежду, зная о том, что они умрут. Ей давно стало неважно кого лечить: немца, австрийца или испанца — они все стали для неё ранеными. Лиза привыкла к осознанию, что лечит своих врагов, но… Они раненые, а долг врача — помогать таким, как они. — Гельмут, тебе нужно полежать двадцать минут не двигаясь, — девушка приоткрыла занавески и затем крепко затянула жгут на здоровой руке и потянулась к склянке со спиртом. — Я поставлю тебе капельницу. Это не больно, просто нужно полежать спокойно. Договорились?       Во взгляде Гельмута промелькнула какая-то сбивчивая эмоция. На одно мгновение Лиза подумала, что для него не впервой капельница и лечение от пневмонии. Девушка приказала себе не думать об этом, а сосредоточилась на поиске вены. На белой коже вены прекрасно выделялись, так что проблем не возникло. 2 декабря 1942 года, 13:35 по московскому времени       В кабинете доктор Шмидта стоял ядрёный запах спирта и хлорки, к которому примешался одеколон. Юрген настолько к нему привык, что спокойно пил чай и просматривал больничную карту Гельмута. Он был доволен прошедшей операцией, осталось только следить за состоянием мальчишки. Когда в дверь постучали, врач оторвался от созерцания различных сложных медицинских терминов. — Войдите! В кабинет зашёл Густав. Юрген вздохнул: майора Бауэра он на дух не переносил, но на работе отключался и рассматривал его как своего пациента. У разведчика, наверное, с середины осени сезонное обострение бронхита. Из-за этого он выглядел уставшим и измотанным. — Неважно выглядите, майор. Как ваше самочувствие? — врач улыбнулся и закрыл больничную карту. — Средней паршивости, — честно признался Густав, кашлянув. — Как ефрейтор Мунк? — Вполне неплохо для его состояния. Самая большая проблема — перелом правой руки, причём очень серьёзный. — Можете показать снимок? — тон разведчика сразу поменялся: стал холодным и почти что равнодушным. Густав начал придирчиво рассматривать снимок. На его лице не промелькнуло ни одной эмоции. — Насколько я вижу, даже при хирургическом вмешательстве, кости срастутся не совсем правильно, верно, доктор? — Вероятность очень высокая, — подтвердил Юрген. Ему очень не понравился вопрос и тон разведчика. — Я могу его навестить? — получив утвердительный кивок и услышав номер палаты, Густав козырнул и вышел из кабинета. Юрген поджал губы и сделал глоток чуть остывшего чая. Майора Бауэра даже могила не исправит.       Густав поднимался по лестнице и, встретившись с гневным взглядом Хельги, которая его не интересовала, размышлял о пригодности Гельмута к службе в Абвере. Радист из него, конечно, выйдет, но не будет той подвижности, что и привлекла Густава в этом мальчишке. На самом деле, он выполнил свою задачу: на той стороне приняли послание и согласились на разговор. Гельмута бы по-хорошему нужно устранить, но подозрение падёт именно на его непосредственного начальника, а вот если довести его до самоубийства… Никто не придерётся, наверное… Всё слишком сложно.       Разведчик хмыкнул и, после негромкого стука, зашёл в палату. «Да… Вид у тебя совсем неважный, Гельмут», — пронеслось в мыслях. Присутствие Элизабет не понравилось Густаву, но, к сожалению, выставить её за дверь не получится: у Гельмута состояние средней тяжести, да ещё и с температурой, ушибом головы и пневмонией. — Майор?! — удивлённо спросил Гельмут и улыбнулся. Лиза, наоборот, помрачнела. — Привет, Гельмут, — приветливо начал Густав, но в голосе сквозил холод и безразличие. — Я смотрю, ты вполне себе цел, кроме руки. — Что вы имеете в виду? — парень напрягся. — У меня простой перелом. Срастётся через месяц, и я снова смогу работать! — Не сможешь, — спокойно ответил Густав. Да, где-то в глубине души ему было очень противно и мерзко говорить такое, но своя цель дороже. — Я разговаривал с доктором Шмидтом, а после принял решение о твоём переводе. Сегодня я положу твоё личное дело на стол к штандартенфюреру, пусть он решает. Мне калеки в Абвере не нужны.       Лизе показалось, что что-то разбилось. Девушка посмотрела на Гельмута: он сильно побледнел, взгляд стал более серьёзным. В глубине ярко-голубых глаз проскользнул огонёк ненависти. Одна фраза может сломать человеку жизнь. Лиза стояла и не понимала, что ей делать: Густав уже ушёл, а Гельмут… Она выбежала из палаты и уже около выхода догнала разведчика. — Вы мерзавец, майор, — Лиза от всей души залепила ему пощёчину. Густав холодно улыбнулся. — Я знаю это, спасибо за напоминание, фройляйн Елизавета. Мне кажется, что ты забыла, кто ты на самом деле. Ты подняла руку на немецкого офицера, забыла? Ты русская, так что не играй в справедливость, дорогуша, иначе отправишься на тот свет, и Вальтер тебе не поможет.       Разведчик вышел, и Лизу обдало холодным воздухом, как и слова майора Бауэра. Когда с ним произошли настолько сильные изменения? Он же был другим… 4 декабря 1942 года, 14:56 по московскому времени       Вальтер ненавидел зиму. Нет ничего хуже, чем идти по нечищеной улице, проваливаясь в снег. Щёки неприятно щипал ветер. Как сказал Вильгельм, что «русские если нас победят, то только с помощью мороза». Он был полностью согласен с мнением лётчика. Холодно, противно и слишком много снега. Бедные солдаты, которые сейчас мёрзнут на передовой. Небось, и техника встала, отогревать надо…       С такими мыслями следователь завернул за угол к госпиталю. Его вчера вечером вызвал к себе Курт и рассказал, что майор Бауэр уволил молодого радиста Гельмута. У того серьёзный перелом, и нормально выполнять свои обязанности после выздоровления он не сможет. Вальтер не понимал причины: парнишку могут после этого и на фронт отправить, а в Абвере полно должностей и с бумажной волокитой. Зачем увольнять-то сразу? Густав казался Вальтеру слишком подозрительным последнее время: следователь ощущал, что он что-то затевает или уже затеял, а таким образом избавляется от ненужных свидетелей… Но что именно он замышляет?!       На крыльце стояла Элизабет: уставшая, но очень красивая. Несмотря на усталость, в её взгляде читалось умиротворение и спокойствие. Не зря же многие раненые называли её светлым ангелом. Для Вальтера она была не столько ангелом, сколько «спасительницей». После возвращения из отпуска, он наконец-то понял, что она — его свет. Последнее, что не даёт закрыться в себе окончательно. Профессор Адлер слишком хорошо покопался в его голове. Девушка удивилась, когда увидела Вальтера. Вот его после выписки в госпиталь даже за лекарствами не затащишь. — Здравствуй, — Вальтер мягко улыбнулся. — Вот кого я не ожидала увидеть здесь, так это тебя, — хмыкнула Лиза. — Что-то случилось? — Нет, со мной всё хорошо. Штандартенфюрер попросил навестить Гельмута. Майор Бауэр нам устроил головную боль: Курт упёрся и не хочет вообще слышать об отправке на передовую или в тыл. Он хочет видеть Гельмута своим адъютантом. Сейчас он поехал к фон Готбергу, будет через него делать парнишке карьеру в СС. — А вы у Гельмута-то спросили? — удивилась Лиза, повесив пальто на вешалку. — Хотя… я боюсь за него. — А что такое? — удивился Вальтер, поправив портупею и фуражку. — Он сам на себя не похож после визита майора. — Хочешь, я с ним поговорю? — Вальтер понял, чего боится Элиз: самоубийства. Это был бы логичный исход, если у парня расшатанная психика и тут сваливается вот такое — почти что предательство человека, в котором видел свой идеал. — Если будет несложно, — ответила Лиза и улыбнулась. — Пока был в отпуске на тебя кирпич случайно не падал? — Нет, к твоему сожалению. Ты будешь присутствовать или же я сам справлюсь? — Не думаю, что твой приход как-то отразится на его кашле или сломанных костях. Если вдруг ему станет плохо, просто позовёшь, ладно? — ответила девушка, когда они поднялись, и показала кивком головы направление. — Пятнадцатая палата. — Как скажешь, — Вальтер накинул на плечи белый халат и быстрым шагом направился в глубь коридора.       Вальтер застал Гельмута, лежащего почти что рядом со стеной. Он не спал, а бездумно смотрел куда-то вбок. Следователь помнил, кто последние дни своей жизни имел точно такой же взгляд: Франко. У него был взгляд даже не мертвеца, а человека, которого лишили души. Каштановые волосы разметались по подушке, видимо, с головы повязку уже сняли. Гельмут, щурясь от света из коридора, повернулся на другой бок и даже попытался улыбнуться. — Штурмбаннфюрер? — парень закашлялся. Вальтер отчётливо услышал в голосе равнодушие и обиду. — Лежи. Я поговорить с тобой пришёл. — О чём, мне интересно? Что я не калека и вполне могу отправиться на фронт?! Я же могу продолжать карьеру радиста, — внезапно начал Гельмут. Вальтер не мешал, потому что понимал — ему надо выговориться. Элизабет тут не подходит, всё же она медсестра и не особо разбиралась в военных тонкостях, несмотря на своё бурное партизанское прошлое. — Да, рука будет уставать, да, будет болеть, но я могу и левой научиться работать! Зачем меня просто вычёркивать из списка?! — Гельмут, — голос Вальтера стал тише и мягче, — никто тебя из списков не вычёркивает и на фронт ты не отправишься, поверь. Штандартенфюрер сейчас хлопочет о твоём повышении и переходе в СС без особого пафоса и пиетета. — Но я не хочу! Не хочу становиться таким как вы, штурмбаннфюрер: жестоким и беспринципным. Я не забыл, как вы летом расстреляли двадцать мирных жителей, включая детей! — воскликнул Гельмут, на что получил лишь тихий смешок. — Рейх даёт каждому возможность занять своё место в обществе. Перевод в СС можешь расценивать, как удачное продвижение по карьерной лестнице. Штандартенфюрер сказал, что назначит тебя своим адъютантом, а у него большие связи: как в высшем свете, так и в верхушке нашего командования. До конца войны послужишь в унтер-офицерах, потом закончишь академию и станешь первоклассным офицером. Не обязательно тебе ездить и самолично расстреливать нарушивших оккупационные законы, — ответил Вальтер. — Но я сейчас не об этом хочу поговорить. Скажи, тебя посещали мысли о смерти с момента разговора с майором Бауэром? — Что? — во взгляде Гельмута промелькнуло сомнение. — Я не хочу об этом говорить. Это моё личное… — Твоё право, — улыбнулся следователь, — только я расскажу тебе одну историю. Когда я был чуть помладше тебя, то подружился с мальчиком из соседнего дома. Его звали Франко. Мы сбежали вместе в Берлин и вступили сначала в партию, а потом и в СС. Что я, что Франко, были преданы идеалам фюрера. Я верен им и сейчас. — И что дальше? — недоверчиво спросил Гельмут, сев и поджав под себя ноги. — Очень скоро, в самом начале войны, еще в Польше, нас начали отправлять на задания по очистке территорий от евреев, цыган и других неполноценных народов. Я начал понимать, что теряю Франко. Он был сначала как ты: мог часами смотреть в потолок пустым взглядом, потом начал выпивать, а в конце концов раскусил ампулу с цианидом. Я старался помочь ему выйти из апатичного состояния. Он умер у меня на руках, — Вальтер вздохнул. — Гельмут, самоубийство — не выход из ситуации. Это просто способ сбежать на середине, облегчить себе страдания. Самоубийство — эгоистичный поступок, ведь ты не думаешь о тех людях, кому ты дорог. Я помню, в каком отчаянии была мать Франко на похоронах. Его отец вообще попал в больницу с сердечным приступом. Просто подумай о своих родителях: они ждут тебя, молятся каждый день, чтобы ты вернулся живым. Каково им будет узнать, что их горячо любимый единственный сын в девятнадцать лет пустил себе пулю в лоб или принял яд? Каково будет Элиз, который ты дорог, как младший брат? Она очень сильно за тебя переживает. Я знаю, что тяжело смириться с некоторыми вещами, но у тебя есть те, кто поддержат тебя.       В палату заглянула Лиза. — Штурмбаннфюрер, думаю, на сегодня достаточно разговоров. Ему нужно отдохнуть. — Конечно, фройляйн Элизабет, — Вальтер, не удержавшись, потрепал Гельмута по волосам и уже около двери бросил. — На днях будет известно о твоей дальнейшей службе. Поправляйся давай.       В коридоре Вальтер шумно выдохнул: «Что я сейчас наговорил? Просто в стиле профессора Адлера…». Но Гельмута должно это убедить. — Спасибо, — Лиза смущённо улыбнулась. — Я слышала обрывки разговора. Это просто великолепно. — Благодарю, — Вальтер погладил девушку по щеке и направился к лестнице. — Следи за ним, а я пойду. Такой парень, как Гельмут, не заслуживает смерти. — Хорошо.       Когда шаги затихли, девушка подошла к окну и задумчиво посмотрела на проходящих мимо людей. Невольно терзало чувство вины: она здесь в тепле, а её «бывшие» товарищи мёрзнут в каком-нибудь лесу. Внезапно Лизу привлёк высокий офицер с золотистыми волнистыми волосами. Он был напряжён, но неопытный либо уставший человек не обратит на внутреннюю зажатость движений. Девушка прикусила губу и прильнула к стеклу, которое тотчас запотело от горячего дыхания. Немец, состроив презрительную мину, осматривался по сторонам. Лизе показалось, что черты лица слишком знакомые. Слишком родные. И волосы такие пшеничного цвета…       Немец поднял голову. Девушка почувствовала его взгляд на себе. Она с трудом подавила крик, когда увидела тёплые голубые глаза, нос со знакомой горбинкой. Тонкие губы расплылись в родной и нежной улыбке — офицер подмигнул и, надвинув фуражку и закурив, пошёл куда-то. У Лизы бешено заколотилось сердце. — Вася… — одними губами прошептала девушка и без сил упала на стул.

«Что он здесь делает?!»

***

12 декабря 1942 года, 19:38 по московскому времени       В офицерском клубе было шумно. Пахло табаком, к которому примешивался запах старого дерева. Весьма фальшиво играл собранный из местных музыкантов оркестр. Кто-то из посетителей играл в бильярд, кто-то громко шутил и смеялся. Офицеры всех званий и мастей отдыхали в своё удовольствие. Чувствовалось приближение Рождества.       Молодой обер-лейтенант Вермахта с золотистыми волосами задумчиво сидел за столиком у окна, за которым шёл снег, и внимательно думал над шахматной партией, что затеял сам с собой. Пару раз его приглашали присоединиться к всеобщему веселью, но он отказывался, ссылаясь на головную боль. Пышногрудая девица принесла ему стакан шнапса, на что немец только кивнул. Василия коробило от того, как некоторые девушки были готовы прыгнуть к любому офицеру в постель. У него не возникало вопросов и обвинений в сторону тех, кого принудили или вообще не спрашивали о согласии. Да, он был тем ещё идеалистом. Несколько дней назад чекисту удалось увидеть сестру, хоть мельком, но всё же… — Обер-лейтенант Вольфганг Шиллинг, верно? — Василий поднял голову и увидел сидящего напротив него майора Густава Бауэра, хитрого лиса, который сам пошёл на контакт с советской разведкой. — Он самый, — на чистейшем немецком ответил чекист. — Признаться, я не заметил вас, майор. — Шахматы — очень увлекательная игра, Вольфганг, — хитро и немного слащаво улыбнулся Густав. — Яблоко не хотите? Сегодня удалось ухватить парочку на совещании. — Нет, благодарю. — Жаль, может, тогда сыграем в шахматы? — Густав понизил голос. — Вот мы и встретились лицом к лицу, Василий Дороненко. Нам многое нужно обсудить, — и тут же добавил уже громче. — Ваш ход, Вольфганг, дружище.

Началась игра.