Дистанция

      «Любовь — это зависимость, даже для самых непокорных». Осаму не единожды слышал эту фразу, но каждый раз, когда она вновь и вновь просилась в голову, он безжалостно прогонял подобные мысли. Неужели искренняя любовь может скрывать что-то, что сродни болезни? Дазай не считал себя зависимым — он ведь всего лишь находился со своим любимым человеком, несмотря ни на что. Болезнь или зависимость — отчего же любовь должна нести в себе такую жуткую мерзость? Даже думать об этом Дазаю казалось нестерпимым. Эти переживания отчётливо отразились на ранее радостном и дружелюбном лице Дазая — оно всегда было бледным и худым, но со временем наполнилось новой, непривычной безжизненностью. Когда-то глубокие голубые глаза, казалось, сейчас не излучали ничего, кроме пугающей бездонности. Сам Осаму, в очередной раз заглядывая в зеркало, был уверен — там видны озера столь большие и глубокие, что в них можно тонуть, но его избраннику казалось иначе. «Ледяные пустышки», — безэмоционально отзывался он. Со временем Дазай поверил в чужие слова. Даже его беззаботный голос стал тише — Чуя не любил шум — и наполнился лёгким отчаянием. Единственное, в чем Дазай был неизменен — это его мягкие, белоснежные кудри. Он просто не мог отвечать за сохранность остального. Вероятно, потому что Накахара не оставлял ему такой возможности. Тонкие, легкие запястья отнюдь не по воле Осаму вскоре начали опоясывать отталкивающие на вид гематомы и синяки. Невольно тело Дазая могло напомнить холст — холст, который художник был в праве разукрашивать по-своему и только так, как вздумается ему самому. Однако творцы, как правило, с уважением относятся к собственному труду. Осаму искренне верил, что Накахара принимает его таким, какой он есть, потому что любит. Любовь — именно этим можно оправдать всё. Только вот Чуе не нравились эти увечья на бледной коже. Они изредка вызывали лишь раздражение, вытекающее из обыденного равнодушия. Брюнет предпочитал, когда изувеченное тело скрывалось под снежными бинтами, что так идеально подходили к белокурому цвету волос. И Осаму послушно подчинялся чужим предпочтениям. Дазай видел, как после таких незначительных, на его взгляд, изменений, Чуя смягчался на какое-то время. Он был доволен, что Осаму слушается. Хорошее отношение Накахары со временем обернулось каким-то поощрением, и когда Дазай был неспособен его заслужить, он винил лишь себя. Он не возмущался, когда Чуя поднимал руку на него, находя тысячи и тысячи новых оправданий для своего возлюбленного — подумаешь, вспылил разок. С кем не бывает. Домашняя жизнь окончательно нацепила на себя маску скучнейшей рутины, когда Чуя заявил, что Осаму следует почаще сидеть дома. Он не мог возразить. Постепенно и все домашние обязанности перекочевали на его плечи. Не то, чтобы с ними было сложно справляться, но постоянные ссоры, количество которых Дазай пытался снизить до минимума, всё-таки изрядно мотали нервишки. Из-за этого он мог запросто отвлечься от своего занятия на такую бесполезную и ненужную сейчас рефлексию, умудряясь лишний раз переборщить с солью во время готовки или запихнуть грязную одежду в шкаф, забыв постирать. Например, для самого обыкновенного мытья посуды не требуется многого. При виде того, как подрагивают перебинтованные руки, скорее на автомате перебирающие кружки и тарелки, Осаму в очередной раз ловит себя на мысли, что Чуя — человек, накануне ставший причиной дрожи в руках, — прав. Заслужил. Наверное, пора бы уже отойти от недавней сцены привычного в стенах этого дома скандала. Все так и должно быть? Это отрицательно сказывается на его нынешней работе. Пальцы периодически подрагивают, а мокрая посуда никак не может удержаться в руках. Из тяжких раздумий парня вырывает оглушающий звон разбивающейся вдребезги кружки. Дазай вздрагивает и переводит взгляд на пол. Хватает нескольких секунд, чтобы Осаму боязливо оглянулся и лихорадочно осел на колени, принимаясь все теми же дрожащими руками сгребать осколки в одну кучу. Почему-то именно сейчас это получалось донельзя плохо. — Накахаре это не понравится… — тихим шёпотом Дазай пытается предупредить самого себя о надвигающейся опасности. Он прекрасно знает, что в квартире сейчас нет никого, кроме самого Осаму и его сожителя. И почему-то парень уверен, что столь звонкий шум разбившейся посуды был слышен почти в каждой комнате. Последствия этого происшествия не кажутся чем-то непредсказуемым — это было пройдено уже не раз и даже не дважды, наверное, именно поэтому внутри все боязливо сжимается, когда в соседней комнате раздаются шаги. С каждой секундой они всё ближе. Почему-то сконфуженное сознание даже не допускает мысли прекратить все это, покинув квартиру, наполненную скандалами. Это действие — Осаму уверен — является полнейшей несуразицей. Получить наказание — заслужить его. Голубые глаза хаотично бегают по осколкам, и Дазай в растерянности пытается отыскать там возможность спрятаться от чужого взгляда, рук — от самого Накахары. Пространство давит на него, дышать становиться чуть труднее, а пальцы начинают трястись в несколько раз сильнее, когда его возлюбленный показывается в дверном проёме. На мгновение в комнате виснет напряжённая тишина, которая заставляет Осаму съёжиться и, опасаясь лишний раз пошевелиться, сжать израненные руки в кулаки. Царапины и порезы от неуклюжих попыток собрать остатки кружки приносят дискомфорт и заставляют мелко подрагивать от вида стекающей на пол крови. Жалкое зрелище.  — Моя любимая кружка, — с досадой произносит Накахара, подходя ближе. Рассматривая особо крупный осколок, он цокает и присаживается около Осаму на корточки. — Что ты сделал? — выдыхает он обманчиво спокойно, что заставляет Дазая напрячься лишь сильнее. Он стискивает зубы и чувствует, как намокают ресницы. Страшно. Парень молчит, опасаясь сказать что-то лишнее, но понимает, что молчание сделает лишь хуже. Приоткрывая рот, он собирается что-то сказать, глотая воздух, но чужой подзатыльник заставляет его податься вперед и, боясь потерять равновесие, рефлекторно выставить одну ладонь перед собой, второй рукой хватаясь за затылок. Дрожащие пальцы проезжаются по полу, и множество осколков тут же впиваются в нежную кожу. Сдавленно выдыхая, он прикусывает нижнюю губу и окончательно замолкает, не смея возражать.  — Ты долго собираешься молчать? — в голосе Накахары читается раздражение, но сам он явно удовлетворён такой реакцией. Правильно. Дазай должен бояться его сейчас, ведь он виноват.  — Я все соберу… — единственное, что слетает с уст парня. В какой-то миг он жмурится, чувствуя на себе чужой взгляд, но все-таки протягивает дрожащую руку к рядом стоящему венику. Чертова кружка. Он вновь должен терпеть это из-за простой кружки, которая была разбита совершенно случайно. Доставая сигареты из кармана брюк, Накахара поспешно клацает зажигалкой и делает первую затяжку. — Ну, конечно же, соберёшь… Не мне же это делать, — тянет он, сжимая губами фильтр сигареты. Осколки вновь выпадают из рук Дазая, и это становится последней каплей. Пальцы грубо стискивают белоснежные волосы на затылке Дазая. Сделав ещё одну затяжку, Чуя резко тянет волосы Осаму вверх, в следующий миг решая познакомить чужое лицо с полом. Дазай цыкает, ощущая стальную хватку на волосах, но уже через секунду вскрикивает. Удар о пол осложняют еще и осколки, и юноше, сколько бы раз это не было пройдено, хочется сорваться на слезы. Больно, больно, больно. Повтор данного действия дает тот же эффект. Парень пытается опереться руками о пол, чтобы хоть как-то ослабить хватку, но это не особо помогает. Почти бесшумно всхлипывая, Осаму касается пальцами раны на собственной щеке. Ее бы не помешало обработать… — Я понял, — сейчас тело охватывает лишь страх. Страх продолжения? Чуя явно не хочет прекращать, но и продолжать не торопится. У них впереди ещё много времени — Дазай ведь никуда не денется. — Да? И что же ты понял? — он продолжает удерживать его волосы. Стряхнув пепел на дрожащие ладони Осаму, брюнет прикрывает глаза, вдыхая дым. — Знаешь, ты банально не смог вымыть посуду, ничего не натворив, — Накахара вовсе не любит давить на чувство вины и совести. Напротив, Накахара любит выставлять никчемность Дазая, как чистый, неопровержимый факт. Ещё раз с размаху прижимая лицо Дазая к полу, Чуя раздраженно тащит его за волосы в сторону скопления осколков и тычет туда носом, периодически встряхивая голову парня. — Понял… — голос чуть дрожит, а цепкая хватка на волосах уже не вызывает бурной реакции. Она столь обыденна и предсказуема… — Я исправлюсь, — Осаму поджимает губы и жмурится, осознавая всю тщетность развернувшейся сцены. Однако, что он может сделать? Дазай будет терпеть это столько, сколько понадобится. Он тихо шипит, закусывая губу, тем самым заглушая очередной вскрик, когда его вновь прикладывают головой о пол. Ужасные головные боли давно стали частью его жизни — он уверен, что после этого инцидента они будут преследовать его ещё долгое время. — Нет же, давай, полюбуйся внимательнее своей работой, ты же у нас такой аккуратный, — продолжает злиться Чуя. — Я уберу, уберу это, прости, — шепчет между тем голубоглазый, даже не поднимая век. — Я могу сходить в магазин за новой кружкой! — чуть вскрикивает Дазай, когда осколок резко впивается в щёку. Только вот Чуя уверен, что «сходить в магазин за новой кружкой» слишком просто. Ведь если он хочет, чтобы Осаму хорошенько запомнил урок, нужно стараться более усердно. Накахара не любил сдерживать себя в такие моменты. — Скажи, Осаму, — безэмоционально тянет Чуя, проезжаясь по чужому затылку взглядом с толикой осуждения. — Вымыть посуду. Ах, подожди! Какое сложное занятие! Видимо, ты безрукий, да, Дазай? — мужчина вновь больно оттягивает белоснежные кудри, заставляя возвыситься над окровавленной кучей осколков. — Нет, враки. С этим справится даже безрукий, — вдыхая дым, аки ненависть ко всему живому, он давит на его затылок, вжимая лицо сожителя в пол, в этот раз с особой жестокостью толкая Осаму в горсть стекла и, оставляя его лежать там, наконец тушит сигарету. Не самым обычным способом, конечно. Зачем пепельница, если есть руки Дазая. Оставив окурок валяться в этой неразберихе, Чуя поднимается на ноги и, выпрямив спину, косо смотрит на парня. Осаму больно и неприятно, но демонстрация этих чувств может поспособствовать новым нежелательным конфликтам. Дазаю не нужны большие раздоры с Чуей. Ему хватает того, что прямо сейчас его таскают за волосы по кухне, то и дело заставляя издавать едва слышимые крики. Последней нотой в этой сцене становится громкое шипение, вызванное затушенной о его собственные руки сигаретой. Больно. — Ты бесполезен, — отходя на несколько шагов, заявляет брюнет. Ему, откровенно говоря, совершенно все равно на чужое состояние. Он видит, как Осаму, кажется, еле способный двигаться после такого выпада, опирается на дрожащие руки, медленно поднимая голову. Дазай тут же заваливается на бок и сжимается на полу, будучи еще не в силах отойти от недавнего выступления. Капли крови отчетливо виднеются на блеклом лице, которое сейчас выглядит еще более безжизненным. Голова буквально раскалывается от страшной боли, но кому было до этого дело? — Ужасно выглядишь. Когда закончишь с уборкой и внешним видом, не забудь сходить за новой кружкой. И закончи наконец мыть посуду, — даже не глядя на измученного юношу, Накахара покидает кухню. Осаму послушно кивает, хоть и знает, что в пустоту — просто так надо. В этой квартире может быть прав лишь один, а ослушаться требований этого человека не кажется возможным. Распахивая глаза, Дазай смотрит на устроенный на полу беспорядок. А ведь доселе здесь красовались лишь чистые, еще не испачканные в крови, осколки. Хочется зайтись в слезах, но уже от собственной беспомощности. Решая отдохнуть ещё пару минут, он вновь закрывает уставшие глаза и медленно выдыхает — сердце колотится, как сумасшедшее, и Осаму старается успокоить ритм вместе с дыханием. Это обычное дело, но привыкнуть к такому правда сложно. Тихое мяуканье напоминает, что в квартире они отнюдь не одни, как думалось Дазаю раньше. Осаму приоткрывает глаза, наблюдая, как пушистый и достаточно крупный кот нюхает окрашенные кровью осколки, аккуратно касаясь одного из них лапой. Он появился словно из ниоткуда, бесшумно прокравшись к парню на своих мягких лапках. Что-то, столь невинное, как кот по имени Йося, кажется невероятно контрастным по отношению ко всему, что происходило тут буквально минуту назад. Большие глаза с вертикальными зрачками рассматривают лужицу на полу, а затем начинают пристально следить за Дазаем, не упуская из виду ни единого его действия. Парень слабо улыбается и тянет ладонь к животному, сдерживая очередной порыв рыданий. Сейчас не время и не место, чтобы отдаваться эмоциям. Шмыгнув носом, он поднимается на ноги и, отводя пару секунд коту на ласки, наконец принимается за уборку. Первым делом Осаму решает умыться и наспех обработать раны — порезы ноют и болят, но больше его заботит предстоявшее мытьё полов. Нельзя долго мешкать, иначе вскоре кровь будет не отмыть. Закатав рукава рубашки по локоть, Дазай сжимает тряпку в руках, вновь опускаясь на колени. Разбитую посуду он уже давно выбросил, так что сейчас осталось лишь привести в порядок кухню и сходить за покупками. Оттирая красные пятна, голубоглазый невольно прикусывает нижнюю губу, размышляя о той самой посуде, которую ему предстоит отыскать. Осаму прекрасно помнит её очертания, форму и даже рисунок, ведь вот уже на протяжении не одного года он изо дня в день наводил Накахаре кофе именно в этой кружке.  — Такой неуклюжий, — корит он себя, бросая мокрую тряпку в небольшое ведро с прохладной водой. — Жалкий! — Дазай натыкается взглядом на окурок, который накануне небрежно отбросили в кучу окровавленных осколков. Вздыхая, он приподнимает пальцами и его, в то же мгновение отправляя в мусорную корзину. В этом помещении ничего не должно напоминать о недавнем инциденте. Следы крови и вялой борьбы не должны порочить кухню, если того требует Накахара. Как жаль, что моральное состояние и самочувствие парня не могут поддаться такой же элементарной уборке. С этим все намного сложнее. Убедившись, что кухня выглядит прилично, Осаму решает отправиться в магазин за новой кружкой. Конечно, в его состоянии хочется лишь обессиленно валяться на кровати, прижимая холодную руку ко лбу — головные боли просто не могут отступить на второй план так быстро. Но разве он имеет право ослушаться? Пересилив себя, Дазай все-таки покидает квартиру, негромко хлопая дверью. В ином случае будет лишь хуже. Похожую кружку в тот день парень так и не находит. Жалкое подобие сервизного изделия навряд ли сможет заменить разбитую вещь, но Осаму убеждает себя, что ничего катастрофического в этом нет. Конечно же, Чуя недоволен. Он теперь всегда недоволен. Дазай поджимает губы и, избегая взгляда Накахары, стягивает плащ с плеч. Сжимая кружку в тонких пальцах, он относит её на кухню и старается больше не попадаться на глаза сожителю. Остаток дня тянется мучительно долго, но, впрочем, ничем не отличается от остальных. Дазай хочет спать… Он так устал, что сил совсем нет. До привычного отхода ко сну ещё пару часов, Чуя занят работой, а дела почти закончены. Не желая отвлекать брюнета, юноша отправляется на кухню и, обессиленно опустившись на пол около батареи, прикрывает глаза, закинув руки на согнутые в коленях ноги. Можно отдохнуть, наверное. Самое главное — не уснуть, иначе Накахара опять будет злиться. Размеренно вдыхая, Осаму прислушивается к звуку своего сердцебиения, не вникая даже в голос собственных мыслей — думать о чем-то совсем нет желания. Оставшись в тишине и спокойствии, Дазай позволяет себе такую роскошь, как расслабленное потирание лица ладонями, сопровождающееся тихим мычанием. Йося появляется также неожиданно, как и в прошлый раз. Небольшая мордочка кота вдруг утыкается в руку Осаму, отчего тот вздрагивает и, приоткрывая глаза, улыбается.  — Это ты… — произносит он, протягивая руку к коту. Проводя ладонью по спине животного, он легкими касаниями пальцев медленно переходит на его хвост. Кот подставляется под ласки и довольно мурлычет, наслаждаясь вниманием одного из хозяев. Вскоре он забирается на колени Осаму и, издавая забавный звук, начинает лизать его руку, недавно исцарапанную осколком. Дазай наблюдает за Йосей с улыбкой на лице, но когда юркий язычок вдруг проходится по свежей царапине, на глаза неожиданно наворачиваются слёзы. Плакать нельзя — Осаму не хочет вновь позволять себе эту слабость, но солёным каплям уже, в принципе, плевать. Они стекают по бледным щекам, которые, к слову, начинают стремительно краснеть. Йося смотрит на хозяина с явным непониманием во взгляде. Слизнув одну соленую каплю, он фыркает и выбирается из объятий Дазая. Осаму же, напротив, не хочет терять компанию кота и, вновь взяв его на руки, прижимает к себе.  — Я устал, — тихо, почти одними губами произносит он, опасаясь издать лишние звуки, тем самым привлекая внимание сожителя. Стиснув пушистую тушку в руках ещё крепче, он, пошатываясь, поднимается с пола и подходит к миске. Отпустив кота, Осаму открывает пачку корма и наполняет миску до краёв. Йося тут же утыкается мордочкой в корм, устраивая себе перекус. Под звонкий хруст лакомства, пересыпающегося от одной металлической стенки к другой, Осаму наконец негромко всхлипывает. Дрожащие руки продолжают тонуть в мягкой шерсти, пока слезы всё также катятся по щекам, разбиваясь о складки одежды или пол. Вскоре кот отрывается от корма, поднимая взгляд на Дазая. Тот продолжает гладить его, желая как можно больше времени провести со своим питомцем. Взяв Йосю на руки, Дазай прижимает его к груди и закрывает глаза, позволяя коротким вздохам слетать с губ при очередной волне дрожи. Вдруг его тянет на откровения. Почти шёпотом, склонившись над мурлыкающим животным, Осаму начинает несвязно что-то бормотать, изредка произнося обрывистое «Накахара». Дазай хочет, чтобы сейчас рядом оказался Чуя, заключил его в объятиях и наконец сказал хоть что-то ласковое. Осаму слишком устал, чтобы продолжить терпеть это. Силы окончательно покидают его, утекая вместе с горькими слезами.  — Не хочу больше так, не хочу, — судорожно повторяет он. Перед глазами предстаёт картина, как Чуя с силой стискивает волосы самого голубоглазого и, протащив его по полу, наказывает убрать весь этот бардак, безучастным тоном заставляя парня покрыться мурашками. Дёрнувшись, Осаму распахивает глаза, боясь повторения этого видения, и не моргает ещё несколько десятков секунд. Дазай засыпает раньше положенного времени, так и не отпустив кота, предварительно залив его шерсть слезами. Питомец смотрит и, кажется, даже слушает с небывалой осмысленностью, но юноша уверен — это всё банальная усталость и соленая жидкость, заслонившая глаза. Он ведь всего лишь кот. Тем не менее, Осаму так и остается сидеть около кошачьей миски, одним плечом опираясь о тумбочку. Чуя в тот вечер решает оставить парня на кухне — в конце концов, не он выбирал ему такое место для ночлега. Ночью в квартире тихо. Напряженность наконец отступает, выпуская жителей этого места из своих лап. Осаму любит не спать по ночам. Порой он просто наслаждается видом чужого лица в полумраке или размышляет о прожитом дне. Пока Накахара спит, ничего не может произойти, а значит и бояться не стоит. Ночь дана людям для отдыха, и Дазай уверен — он отдыхает. Насладиться тишиной и видом своего возлюбленного, наверное, лучшее, что он может себе позволить. Однако этой ночью его подсознание таки утопает в сновидениях, только вот отчего-то таких непривычных и красочных. Осаму видит самого себя, но в тоже время совершенно незнакомого человека. Он стоит совсем близко, но дотянуться до него… Невозможно. «Невозможно — это всего лишь мнение».