Until You Feel Like Love

В ту же секунду, когда нога Чуи вступает в его спальню, он сразу чувствует, как будто что-то не так. Не в том смысле, что он в опасности, хотя после того, как он кладёт пальто и шляпу на кровать, предусмотрительно достаёт свой кинжал, спрятанный в болеро, из ножен и начинает тихо ходить по комнате, прислушиваясь, и пытаясь понять причину, по которой чувствует себя неспокойно. Чуя медленно и бесшумно сбрасывает свою обувь, отодвигая ее ногой к стене. Уши и глаза всё ещё напряжены, но сейчас, когда у него есть преимущество в виде полной тишины и, что следует из этого, свободы передвижения с большей скоростью и ловкостью, пока он шагает по чёрному, полированному деревянному полу своей спальни, Накахара думает, кто, блять, настолько смелый, чтобы вломиться в его пентхаус? Несмотря на эти мысли, на его лице возникла лёгкая ухмылка. Часть его надеется, что этот кто-то и правда настолько тупой, чтобы попытаться сделать это хотя бы потому, что у него наконец-то появилась причина протестировать свой новый и недавно заточенный кинжал. С перспективой шанса использовать свой самый новый клинок на ничего не подозревающем грабителе настроение Чуи поменялось с напряжённого на облегчённое. Начиная делать более энергичные шаги, чем до этого, Чуя продолжил обходить свою спальню: тщательная проверка гардеробной, потом под кроватью, под диваном, и затем за ним. Ничего. Мафиози выдаёт недовольное «хм» перед тем, как продолжить. Инстинкты никогда раньше его не подводили, но… Он устало выдыхает и со сдавленным стоном касается лица руками. Эти длинные будни начинают доводить его. — Блять, мне нужен отпуск, — устало выдыхает он. Рука с кинжалом падает вниз, как мёртвый груз, и лезвие касается бедра. Чуя потирает затёкшие плечи перед тем, как покачать своей головой на то, какой он параноик, и затем убирает пальто с кровати, кладя в надлежащее место, так же, как и шляпу с обувью. Хороший сон всё исправит, думает он и старается выкинуть всё из головы. Но это чувство возвращается к нему снова, как только он останавливается перед дверью в ванну. И в этот момент, вздыхая самому себе, мафиози ощущает себя ещё более выгоревшим, чем до этого, понимая, в чём может быть проблема. — Она опять трётся рядом с моими ванными принадлежностями? — Чуя ворчит вслух, сжимая переносицу и со всем разочарованием, которое у него было, убирает кинжал в ножны, — Эта чёртова кошка, — продолжает он вслух, открывая дверь, — я правда должен научить её, ка— — Привет, Чуя! — Д-дазай?! — Накахара шипит, инстинктивно хватаясь за кинжал, и его тело готово нейтрализовать угрозу. Он ловит себя на этом только тогда, когда пальцы обхватывают рукоять ножа. Ну конечно, он должен был догадаться… Если в этом городе и есть кто-то, готовый пойти против него, то это Осаму. С усталым, раздражённым стоном рука Чуи опускается вниз, пока он обозревает домашнюю и, если язык повернётся сказать, романтичную сцену перед ним. Дазай продолжал радостно махать с того места, где он сидел, откинувшись на красиво украшенный арочный проход, окружавший джакузи Чуи. Одна его нога была обыденно перекинута через другую, и стопа подмахивала в такт неподходяще весёлой мелодии, которую он насвистывал. Освещение было настроено максимально тускло, максимально интимно, и в сочетании с десятком зажжённых и плавно мерцающих свечей, расставленных вдоль широкого чёрного мрамора ванны, этот вид… он… ну, заставил загореться в голове у Чуи несколько красных лампочек. Несмотря на то, что сейчас Осаму мог нарваться на нож Чуи, и, осознавая, насколько близко он был к тому, чтобы один из его идиотских и раздражающе весёлых глаз оказался проткнутым им, милая, подозрительно обезоруживающая улыбка мужчины не исчезла так же, как и его рука, которая всё ещё кружилась в манящей воде, источающей пар. — Как раз вовремя, — сказал детектив перед тем, как высунуть руки из воды и встряхнуть своими пальцами, — вода приятная и горячая. Обжигающе горячая, прямо как ты любишь. Брови Чуи сходятся вместе, не понимая, он раздражён и растерян или просто растерян. Но во всём, что касается Осаму, он решает вести себя по определённому сценарию: — Дазай, какого хуя ты делаешь в моей ванной? — Набираю для тебя воду, конечно. — Да, я вижу это, но… — А ещё я взял это причудливое, невозможно дорогое лавандовое мыло, которое тебе нравится. — У меня уже есть банка здесь, ты, идиот— — Я даже купил твои люб— — Дазай. Детектив осекается с небольшим звуком из-за грубого тона Чуи, но всё равно улыбается. Чуя издаёт ещё один сильный вздох, пока выскальзывает из болеро и кобуры, которые падают на пол с шелестом и глухим звуком. Избавившись от лишнего веса, Накахара проходит дальше в ванную. Он находится достаточно близко, чтобы увидеть, что, даже если Осаму улыбается, его улыбка совершенно не сочетается с выражением глаз. Эти взгляд и ощущения очень знакомы. Чуя моментально понимает, что он чувствовал до этого, и мысленно упрекает себя за то, что не заметил этого ранее: тяжёлый, почти пронизывающий туман отчаяния и жажды. Он расходится, словно вуаль по всей комнате, а так же перед лицом Дазая, когда его улыбка начинает тускнеть. В этот момент Чуя уже знает, почему он тут, но слова всё равно вырываются из его рта. — Что ты здесь делаешь, Дазай? Долгое время мужчина остаётся молчалив; он колеблется между тем, чтобы начать пялиться на Чую, затем возится с выключателями на стене, когда ванна становится полной, и в конце ковыряется со своим пальто, а его рот всё это время открывается и закрывается, как будто он пытается подобрать нужные слова. Не в его привычке оставаться безмолвным, и мафиози находит эту атмосферу довольно неуютной. Так что он решает озвучить то, что Дазай желает сказать сам. — Тяжёлая неделя, малыш? — шепчет он, подходя ближе до тех пор, пока не останавливается прямо напротив детектива, между его раздвинутых ног, которые тот моментально сдвинул, давая Чуе больше места, и его руки поднимаются вверх с двух сторон от лица мужчины, заставляя посмотреть на него. Это не та позиция, в которой каждый из них часто оказывается, но это не играет большой роли, и сейчас Чуе даже нравится несчастный взгляд в глазах Дазая, когда он смотрит в них. Однако детектив всё равно умудряется нацепить слабую, но честную улыбку. — Можно сказать и так. Пальцы Чуи исчезают в волнистых волосах Дазая, ласково убирая чёлку от лица, чтобы оставить поцелуй на его лбу прямо по линии роста волос. От звука, которой издаёт Осаму, пока плавится под лаской Чуи, он находит несомненное и восхитительное удовлетворение, которое распространяется внутри него. Ммхмм, Дазай — это то существо, которое ищет успокоение в подобных себе… даже если это спокойствие приводит его в самые глубокие недра вражеской территории, глубже, чем штаб-квартира Портовой Мафии, в личный пентхаус Чуи. Но тем не менее… — А-ах, бедняжка, — выдыхает Накахара на слегка влажную кожу. Очевидно, что он дразнит его, но это всё равно приносит тот результат, который ожидался. Мужчина под ним прерывисто вздыхает и хватается за жилетку Чуи, отчаянно пытаясь притянуть его ближе. Чуя не двигается с места. — Но ты не единственный, у кого была паршивая неделя, Дазай, — Он говорит это своим обычным тоном, — я должен перерезать твою глотку просто за то, что ты находишься тут. Так что давай я спрошу ещё раз. Почему. Ты. Здесь? На мгновенье они сидят в полнейшей тишине: Накахара ждёт его реакцию, а Осаму пялится на него, очевидно, пытаясь решить, хочет ли он отвечать или нет. Но предыдущее несчастное выражение лица сменяется немного робким и капризным. Его глаза… они танцуют в лихорадочной смеси меланхолии и желания. Рука Чуи перемещается с волос Дазая на заднюю часть его шеи, массируя руками в перчатках. И вдруг хватка усиливается: — Ты пытаешься умаслить меня на что-то? — Да, — Осаму смеётся, — похоже на то. Взгляд Чуи становится ещё более выжидающим, а его хватка невозможно сильной. — Я слушаю. Дазай вместе с резким выходом трёт руками свои бёдра и облизывает губы перед тем, как начать говорить. — Чуя, ты помнишь ту ночь, когда я, эм… — он останавливается, чтобы прочистить горло, — ту ночь, когда я попробовал снова. И у меня почти получилось? Чуя помнит её и тоже без особого удовольствия. Потому что если бы тогда его не было рядом, чтобы помочь, то сейчас бы они не сидели вместе и не вспоминали её. — Ага, я помню. — И в ту ночь вместо того, чтобы накричать на меня, начать ругаться и бить, как ты обычно делаешь, когда я вывожу тебя, ты попробовал быть… немного… другим со мной? Глаза Чуи начинают постепенно расширяться вместе с каждым аккуратным и коротким словом Осаму; его шея, воротник и всё, что под рубашкой, начинают заполняться теплом всегда, когда он вспоминает эту ночь, хотя, скорее, те события, которые последовали за этим взрывным, безумным спором. — Ага… — И я… — Блять, Дазай, просто скажи это. Детектив сжимается, сгибая свои плечи, когда встречается с потяжелевшим взглядом Чуи, и в этот раз с опрометчивой, но смирившейся улыбкой. — Я думаю... Я думаю, мне нужно, чтобы ты опять сделал это для меня, Чуя. Ах, вот оно что. Дазай не просто пытается поднять Накахаре настроение. Он хочет Чую в нужном состоянии, чтобы он дал ему то, чего ему не хватает. Он не ищет обычный секс. Если бы дело было только в этом, они бы уже давно были в кровати Чуи, бешено двигаясь, и один или сразу двое из них уже приближались бы к своему второму оргазму. Нет, Осаму ищет кое-что более тёмное, более снисходительное. Ванна, свечи, тепло, сексуальный свет, его любимое Мерло, к которому пока никто не прикасался, но оно стоит рядом с двумя упаковками российских сигарет «Sobranie Black», которые, насколько помнит Дазай, ему нравятся, и чёрной сверкающей зажигалкой. Очевидно, что настроение и эстетика этого вечера очень важны для него, и Чуя чувствует себя приятно после всех этих усилий. Дазай определённо сделал намного больше, чем готов делать обычно… наверное, для него это была очень плохая неделя. Намного хуже, чем он показывает. Но стоит признать, что это работает. Непонятно, это тепло и пар в комнате затуманивают его разум и заставляют чувствовать себя опьянённым, или же атмосфера бурлеска, которую создают свечи… а может, причина таится в честной просьбе о помощи, смешанной с чистой необузданной жаждой, проглядывающей в полузакрытых глазах самоубийцы, но одна вещь остаётся очевидной: Дазай пришёл ради горячей ночи, и он точно получит её. Но не сейчас. Чуя издал своим горлом низкий стон, распущенно смеясь, пока засовывал свои руки в карманы и переносил вес только на одну ногу. — И всё это… — он указывает на дымящуюся воду и растущее число лавандовых пузырьков в джакузи вместе со сладким ароматом чёрной смородины, исходящего от фимиама, горящего на краю ванной, — всё это было только ради того, чтобы я тебя отшлёпал? Дазай фыркает, робко покусывая свою губу. — Ты не просто отшлёпал меня, Чуя. Это серьёзно единственная часть, которую ты помнишь? Конечно, нет. Чуя помнит каждую секунду этой ночи. Но всё же… — Это было моей любимой частью, — Чуя поднимает свою ногу, решаясь устроиться поудобнее; он упирается своим коленом прямо между ног Дазая, на место выпуклости в его штанах, — я обожал слушать, как ты кричишь, словно маленькая девочка каждый раз, когда моя ладонь опускается на твою бледную, тощую задницу. Накахара выдерживает паузу, поднимая руку и шевеля пальцами с нахальной улыбкой. — Если я правильно помню, то потом у тебя остался довольно милый синяк в форме моей руки, когда мы закончили. Он сильнее толкается коленом в промежность Осаму, пока говорит это, вынуждая его ответить ему в своём типичном стиле. Ах, и лучше ему не стоит. Если он хочет этого, то ему нужно научиться держать язык за зубами. Как Чуя и ожидал, Дазай не ответил, однако услышал специфичный звук, когда он сглотнул и его адамово яблоко дёрнулось. Мафиози не упустил момент, когда его веки тяжело затрепетали, и чисто для своего удовлетворения Чуя сильнее утыкается в выпуклость, пока детектив не выдыхает его имя, хватаясь за мрамор ванны. Боже… Дазай уже близок к тому, чтобы перейти черту? Хороший мальчик. Как награда за его первый акт молчаливого согласия, Чуя поддевает своим пальцем подбородок Дазая и опрокидывает его голову назад. Когда он больше не может смотреть никуда, кроме как на собеседника, Чуя перемещает вторую руку обратно на напряжённую, частично замотанную бинтами шею, нежно оборачивая ладонь вокруг верхней части горла детектива. — Знаешь что? — беспечно шепчет Накахара, сжимая пальцы и аккуратно нажимая большим прямо под челюстью Осаму, оказывая давление на артерию, быстро пульсирующую прямо под кожей; глаза Дазая начинают закатываться, и своей ладонью Чуя чувствует слабую вибрацию глубоко заглушенного стона, — Ты застал меня сегодня в правильном настроении, Дазай, — мурлычет Чуя, пока сжимает сильнее, настолько сильно, что Осаму начинает задыхаться, и его рука инстинктивно взлетает, чтобы поймать запястье Накахары. Но его хватка остаётся твёрдой, потому что, даже если тело Дазая не выдерживает и борется против него, глаза умоляют сжать сильнее, пока его взгляд не станет размытым по углам. Хах, прямо как в старые времена. Мафиози по-волчьи ухмыляется, когда наклоняется, чтобы резко потянуть голову детектива вниз и просунуть свой язык между его покусанных и слегка раздвинутых губ, заставляя открыть их и утягивая его в медленный, но голодный и небрежный, жадный поцелуй. Он двигает своими губами прямо напротив губ самоубийцы, пробуя их на вкус и изучая каждый уголок этого задыхающегося, отчаянного рта, вбирая в себя каждый выдох и слыша такие звуки удовольствия, как будто сейчас они пьют одно из самых редких вин. И добровольно подчиняющийся Дазай? Вот самая большая редкость. О да, он прекрасно помнит эту ночь. Это одно из его самых глубоко хранимых воспоминаний и по-настоящему переломный момент на их сложном гобелене взаимоотношений. Потому что всего за один вечер Чуя узнал о Дазае больше, чем за два с половиной года до этого: как просто поставить его на колени за закрытыми дверьми. Мафиози разрывает поцелуй так же быстро, как и начал его, именно в тот момент, когда грудь Осаму начала вздыматься, а хватка на запястье Чуи стала невыносимо крепкой, но молчаливо умоляющей сжать сильнее. Его рука покидает горло Дазая, и вместо этого Чуя даёт ему быстрое и игривое «шлёп» по щеке, только для того, чтобы он оставался в своём уме. Мужчина застывает на секунду прежде, чем осознать, что только что Чуя ударил его, как сучку, словно сутенёр влепил одной из своих девочек. Чуя, внутренне довольный так же, как и Дазай, со своим разинутым ртом и недоверчивом видом, не даёт этому проявиться даже сквозь крошечную ухмылку. Вместо этого он дёргает за галстук боло, ослабляя его, и озвучивает простой, честный вопрос: — Ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно, Дазай? Небольшой звук сомнения, который издал детектив, сложно квалифицировать как какой-либо ответ, и после нескольких секунд вынужденного молчания, которые последовали за этим, Чуя вздохнул. — Отвечай мне. Он всё ещё не отвечает, пока Исполнитель не снимает его галстук и не кидает на пол рядом со своим болеро и кобурой. Осаму заворожённо смотрит на то, как он падает перед тем, как громко выдохнуть. — Нет. Может быть. Блять. — Это вопрос, на который нужно ответить «да» или «нет». — Ну… — детектив раздражается, — я не знаю, что у тебя на уме, но я бы точно не хотел оказаться в отделении неотложной помощи. А ещё хотел бы уйти с целыми конечностями. И без крови. Или синяков. Или сломанных зубов. Ил— — Дазай, это секс или борьба в клетке? — огрызается Чуя, — Я знаю, ты думаешь, что я весь из себя такой мускулистый, но даже в своём самом садистском состоянии я бы не смог выбить из тебя всё дерьмо. — Да, я знаю, я знаю, — вздыхает Осаму. — Так? И что дальше? — Смотри, я просто… я просто хочу, чтобы ты делал то же самое, что и в прошлый раз, — тихо шепчет Дазай. С помощью руки он отталкивается от арки и встаёт на свои ноги, слегка пошатываясь, и снимает пальто, а затем и жилетку. Чуя тихо смотрит на то, как он раздевается. Избавляется не только от своей одежды, но и от внешней оболочки. Наконец-то. Потому что это не будет работать, пока он не отбросит все свои слои, блядские игры с разумом и манипуляции. Пока он полностью не опустит свою оборону. И теперь, стоя здесь в одних рубашке и штанах, Дазай смотрит на Чую, и все следы притворства пропали с его лица. — Просто… Я хочу, чтобы ты заставил меня немного забыться. Так же, как и до этого, — проворные пальцы неуклонно бегут по передней части его рубашки, расстёгивая пуговицы. Глаза Чуи следят за каждым движением молча и задумчиво до тех пор, пока детектив не выскальзывает из своей рубашки и она не падает на пол позади него. Но, когда мужчина собирается расстегнуть свой ремень, озадаченный голос Чуи останавливает его. — Знаешь, вообще-то я не просил тебя раздеваться, Дазай. Осаму останавливается, коротко улыбаясь, и на его лице появляется мрачное выражение. — Это правда. Но я подумал ускорить дело. Накахара закатил свои глаза и подошёл ближе, убирая руки Дазая с пути, чтобы добраться до ремня. — Дай мне. Ведь скоро, — голубые глаза опасно сверкнули, — мне это понадобится… не хочу, чтобы ты его так просто выкинул. — Чуя, — Дазай побледнел. — ...ремень? Детектив сразу же находит себя на одном уровне глаз с Чуей, сжатая рука рыжего твёрдо укрепилась на его голове, опуская Осаму до своего роста. — Помни, Дазай, ты пришёл ко мне. А не наоборот, — раздражённо прошипел Исполнитель, — так что никакого нытья. Вместе с громким, насмешливым звуком Чуя грубо его отпускает, игнорируя протесты Осаму, и продолжает снимать тонкий кожаный ремень, обмотанный вокруг тонкой талии. — Ты сказал, что тебе понравилось в прошлый раз, так? — напоминает ему Накахара, пока вытаскивает ремень из последней петли и спускает его вниз вместе с быстрым и мучительно соблазнительным хлёстким движением. Это наслаждение для них обоих — слышать громкий, свистящий звук, который он издаёт, и наблюдать за тем, как тело Дазая содрогается от него. Чуя не может сказать, возбуждение, нервы или же всё вместе доставляет ему столько удовлетворения, но в любом случае он доволен этим. — В прошлый раз было больно. Или ты уже отпустил свои предыдущие идеи о порке? — Нет, но есть разница между тем, чтобы бить рукой и использовать ремень. — Хах, ты уверен в этом? — Чуя ухмыляется, обнажая свои клыки, пока вешает ремень на стойку для полотенец. Он указывает на брюки Дазая, кивая головой. — Снимай. Бельё тоже. Побледнев ещё больше, чем до этого, Осаму следует инструкциям Чуи. Светлые штаны падают на пол прямо сверху ботинок Дазая, за ними следуют обычные боксеры. Он аккуратно снимает свою обувь и носки перед тем, как выскользнуть из этой кучи одежды и аккуратно сдвинуть всё вбок. Чуя опирается на арку, пока наблюдает за ним, а точнее за тем, как вставший член Дазая двигается и качается при его движениях. Ёбаный придурок, думает про себя Чуя, в нём всё раздражающе красиво, даже его член. —Мм, — мафиози низко стонет своим горлом, когда мужчина, уже раздетый, встаёт в свой полный рост, чтобы Чуя мог посмотреть на него, пока обдумывает план атаки на этот вечер. План, который по-настоящему начнётся только тогда, когда Дазай выполнит финальное действие. — …бинты тоже снимай. Осаму застывает на мгновенье, карие глаза быстро осматривают себя перед тем, как встретиться с пристальным взглядом Чуи. Я правда должен? Чуя резко усмехается, отталкивается от стены и направляется к мужчине, останавливаясь, когда между их бёдер остаётся лишь немного свободного пространства. Ну, его бёдер и кончика члена Дазая, который он начинает трогать. — Дазай, — голос Чуи низкий и пропитан сексом, когда он аккуратно берёт головку пениса детектива в свои руки, — Малыш, делай, как я тебе говорю, или я намочу ремень и затем буду бить им по твоему члену. — Блять, Чуя, — Осаму стонет, находясь в полном ужасе от наказания Чуи и одновременно с этим ощущая холодную кожу, искусно двигающеюся вверх и вниз по его члену, возвращая к нему внимание. Это ещё один молчаливый вызов. Чуя хочет узнать, как долго Дазай сможет терпеть и сохранять видимость самообладания прежде, чем идеальный темп Чуи начнёт превращать его конечности в пудинг. Голова, наполненная невысказанными ужасами, успокаивается с лёгким стоном, рот Дазая остаётся открытым, и его дыхание становится тяжёлым. — Вот так, Дазай... — прошипел Накахара, сжимая свою ладонь вокруг головки, фокусируя всё внимание там, — Прекрасное чувство, не правда ли? Да. Он знает, что да. Не так много людей знает о том, как дрочить Осаму так, чтобы ему это понравилось, и нет ни единого человека, который делал бы это так же, как Чуя. Мужчина издаёт глубокий стон, тело дрожит в ответ на вопрос Чуи. Его руки сжаты в кулаки, пытаясь держаться настолько сдержанно, насколько возможно. Но Чуя не собирается упрощать это для него. Он делает шаг ближе, на мгновенье освобождая член Дазая из своей хватки и возвращаясь секундой позже с игривыми, садистскими пальцами, которые выводят круги и дразнят кончик его члена, специально задевая чувствительную зону, чтобы в конце всё равно вернуться к использованию всей ладони. Тем временем вторая рука медленно движется вниз, чтобы начать ласкать слегка покрасневшие яички в тандеме с движениями первой рукой, пока Дазай не зажмуривает свои глаза и не выдыхает имя Чуи сквозь свои живые, взволнованные губы, возбуждённые и умоляющие. Проходит всего пару минут перед тем, как Чуя вырывает из него заикающиеся ругательства и заставляет ноги Осаму изогнуться; это всё, что может сделать Дазай, чтобы удержаться в вертикальном положении, но Чуя не замедляет свой темп до тех пор, пока из члена не выходит маленькая капля предэякулята, и Осаму почти умоляет об освобождении. Нет. Чуя улыбается этой жемчужной влаге перед тем, как стереть её. После этого рука перестаёт двигаться. — Не заставляй меня повторять, — шепчет он, когда резко отстраняется, оставляя его эрекцию ещё более твёрдой и покрасневшей, ставшей слегка болезненной и пульсирующей, настолько ему хотелось освободиться. Дазай кивает с небольшим головокружением, пялясь на себя вниз стеклянными глазами, видимо, представляя оргазм, к которому он был так близок. Ну, он мог бы кончить, если бы не решил сегодня поиграть в раба. Теперь он должен страдать, пока Исполнитель не решит освободить его. — Я хочу, чтобы всё это было на помойке, ты меня понял? — инструктирует Чуя, указывая на небольшое мусорное ведро под раковиной, — И, когда ты будешь готов, мне нужно, чтобы ты сидел в этой ванной, полностью прислонившись спиной к стене, прямо под той стойкой с полотенцами, которую ты видишь, — Чуя показывает на вторую вешалку в арке, которая расположена прямо над ванной, на которой висит одно лишь чёрное полотенце с монограммой. — Да, Чуя. Пару секунд он смотрит на то, как Осаму медленно начинает кропотливый процесс освобождения от своих обёрток, начиная с тех, которые расположены на шее. По своим собственным меркам сейчас Накахара и правда находится в своём самом садистском состоянии. Он видит все эмоции и суматоху, кружащиеся в глазах детектива, когда он снимает ткань со своей шеи, затем с левой руки и продолжает проделывать то же самое с правой. Он ощущает беспокойство, которое наполняет комнату, словно миазмы, и этого достаточно, чтобы преодолеть чувство близости и возбуждения. Почти. Дазай случайно задевает свой чувствительный член жёсткой лентой бинтов, пока тянется, чтобы выкинуть их, и почти падает на стену, балансируя на краю оргазма, которого у него нет разрешения испытать. Он разочарован, и Чуя это видит. Но Дазай сам просил этого. В глубине души Чуя хочет опуститься на колени и дать Осаму освобождение, которого он так жаждет, но он бы всё испортил, поддавшись сейчас ему. Дазай здесь не за этим. Это не просто плотское наслаждение или телесные нужды. Это эмоциональная, ментальная перезагрузка, которую Осаму может и хочет предоставить только Чуе, иначе он бы никогда не пришёл сюда. И чтобы это работало так же, как в прошлый раз… Осаму нужно быть уязвимым. Всё должно быть обнажено. Разум, душа, и тело должны быть полностью готовы. — И Дазай? — его голос вышел намного более мягче, чем он рассчитывал. — Да? – мужчина сглатывает, глаза дрожат. Мафиози указывает кивком на его позабытую эрекцию. — Не трогай его. Не трогай, пока я не разрешу тебе. Понял? — Да, господин, — Дазай дёргано вдыхает, когда кивает. Чуя моментально оборачивается, так что самоубийца не может видеть его суровое выражение лица и то, как страстно он кусает свою нижнюю губу. Его собственная эрекция пульсирует так же сильно, как и эрекция Осаму, требуя к себе внимания. Особенно после этого слабого, ноющего «господин», которое он произнёс. Блять, если и есть какая-то вещь, которую он забыл, так это то, как невероятно горячо звучит голос Дазая, когда он близок к тому, чтобы зайти за край и погрузиться в ту темноту, в которую может привести его только Чуя. — Хорошо, — выдаёт мафиози, пока направляется к открытому выходу из ванной, — я скоро вернусь. Он знает, что Дазай сделает в точности так же, как он сказал. Когда Чуя вернётся, он так и останется на месте терпеливо дожидаться его. Его и приятный арсенал вещей, необходимых для сегодняшней ночи.