Записки моей Родины-Матушки

В январе 1955 года к разъезду города Тюра-Там прибывал обычный пассажирский состав. Поезд, шедший в Ташкент, остановился на станции всего на две минуты. Из вагона вышел широкоплечий, статный солдат, скрывающий под шапкой со звездой светлые, как солнце, волосы. — Генерал-лейтенант Романов, — представился он начальнику станции, вышедшему спросонья из своей каморки, — Вам была отправлена телеграмма. — Да… да, помню такое. Пройдемте за мной, — нахмурился он, неловко поведя руками из стороны в сторону. Обычно к нему никогда не обращались генералы-лейтенанты. Он проводил солдата в теплое помещение. «Начальнику станции Тюра-Там Анатолию Л. 12 января проследует литерный. Два последних вагона оцепить, поставить в тупик.» — Что в вагонах? — Стройматериалы, — кратко отвечал генерал. Начальник станции оторвался от предъявленного ему паспорта, и с изумлением посмотрел на солдата. — А что в этой глуши строить будете? — усмехаясь спросил он. — …Стадион. Мерзлый грунт долбили ломами и кирками. Через неделю на станцию стали прибывать эшелоны с техническим оборудованием и новыми людьми. Метель бушевала весь январь и февраль. Новая ракета требовала нового полигона. Так и было принято решение о строительстве полигона посреди снежной пустыни. Постепенно вокруг возводился город. Темпы стройки были просто невероятными — случалось, что за один день на станцию прибывало около тысячи вагонов. Рядом с полигоном рос город, у него было много имен: Ташкент-900, поселок Заря, поселок Ленинские, Звездоград. Казахстан смотрел на трудящихся людей, тщательно скрывая улыбку. Ведь только он знал, что эти люди войдут в историю, как строители первого в мире космодрома Земли. *** «Ракета не долетела. Осталась еще одна — девятый номер. Подготовка на технической позиции продолжается, но какие проводить мероприятия?» — думала Союз, «Скорее всего, Королев уговорит Неделина и Келдыша, не задерживая, пустить следующую ракету с головной частью без доработок, чтобы набрать еще побольше данных и тогда остановить испытания для кардинальных доработок. И пока будут вестись доработки, мы спокойно можем заняться спутником. Это на время отвлечет внимание Хрущева от боевой машины.» Союз каждые несколько секунд поглядывала в сторону — на Германию. Полчаса назад девочка таращилась в одну из книжек, которые СССР вручила ей для, но вот уже пятнадцать минут Совет не слышит перелистывая страниц и ясно видела, что Германия смотрела сквозь текст. Девочка сидела на диване, подперев ладошкой подбородок и с каждой секундой все больше и больше «растекалась». Сверхдержава все ждала, когда же она комично уронит голову на грудь — и это ужасно ее отвлекало. «Как же она на тебя не похожа.» — Германия, — тихо позвала Союз, краем глаза смотря как встрепенулась девочка, — Ты не собрана. — Простите, товарищ Советски… — Иди отдыхать, — продолжила Сверхдержава, смотря в глаза Германии, — Давай-давай, освобождай мне местечко. Германия хихикнула, пробормотала «спасибо», и скоро вышла из кабинета. Иногда стоит взглянуть на мир под другим углом. Когда лежишь на диване, запрокинув голову так, что в висках ощутимо стучит кровь, комната вокруг становится совсем чужой. От оконного стекла до бюста на столе, от кожаного кресла до царапин на полу — ничего не знакомо; все оказывается новым, неисследованным, заново интересным — непонятным и непонятым. …Днем разыгралась настоящая метель, с северными ветрами и вкусными хлопьями снега. Этот холод не несет злобы, но он все равно пробирает тебя до костей, словно ты стоишь в одной простыне на открытом воздухе, а не в каком-то доме. — Это дом моих предков, — сказал Рейх, переворачивая лист календаря, висящий на двери. 22 января. 1905 год. Почему она решила прийти к нему, Союз точно не знала. Немец просто пригласил, а она просто согласилась. Это было самое логичное и одновременно самое нелогичное решение. Да потому что в отличие от дня, ночь была прекрасна, она была теплая и тихая, и легкий ветерок дул в приоткрытое окно. Такой красотой обязательно хочется с кем-нибудь поделиться, особенно если день принёс кровавые и тяжелые испытания, а тебя от твоего лучшего друга разделяет всего лишь один коридор. Но… Но это, пожалуй, несколько странно. Слегка романтично, неожиданно, даже смешно, немного страшно… Мало ли, как Штаты отреагирует? Хотя, он вообще скорее всего спал, но засыпает он обычно плохо и отвлекать его для того, чтобы полюбоваться в окно на красоту Москвы в этот час, казалось дурацкой затеей. А тут, кто-то сам прочел твои мысли и решил разделить с тобой свое время. В любом случае, тогда было два часа, а сейчас — четыре, ночь вот-вот сменится рассветом, наступит понедельник, и Союз сидела в мягком, удобном кресле, она держала горячую чашку чая, из которой струился тихи пар. Луна светила не так ярко, но она ослепительно отражалась в рубиновых глазах Рейха. Он был странно мягким сейчас, в белой рубашке с завернутыми рукавами, его руки были плавными и спокойными, лицо разглаженное и молодое. Она ждала вопроса о том, почему она все еще здесь, но он ничего не спрашивал. Он лежал на диване, закинув руки за голову, смотрел в потолок с закрытыми глазами и ничего не собирался спрашивать. — О чем ты думаешь? — тихо спросила Союз. — Ни о чем, — отозвался Рейх. — Разве так можно? — Научился, — хмыкнул он, — Иногда здорово ни о чем не думать. Попробуй как-нибудь, может меньше будешь раздражаться. — Если кому расскажу — мне не поверят, — хмыкнула Союз, отворачиваясь от собеседника и обратив свое внимание в окно. — Расскажешь о чем? — не понял немец, открыв глаза и посмотрев на Союз. — Что, оказывается, мне разрешено «ни о чем не думать». Что тогда обо мне подумают, если я перестану думать? Это же все представление обо мне меняется. «Неужели русская время от времени перестает думать о том, как всех убить?» — Я такого не говорил. И я сказал «иногда», — бурчал он, — Что интересного в том окне? — его тон изменился на заинтересованный, но когда Союз бросила на друга беглый взгляд, она увидела, что тот продолжает смотреть в потолок. Но уже открытыми глазами. — Ночь, — тихо ответила Союз. Рейх поступил точно так, как ожидала Союз. Он приподнялся на руках, свесив ноги с дивана и устремил глаза туда, куда смотрела она. — А о чем ты думаешь? — О том, как полететь на Луну. — И как успехи? — поинтересовался он, склонив голову? — Это возможно, — сказала Союз, сама ощущая с каким трепетом она это прошептала. Это возможно, потому что ночь была одна из чудеснейших ночей. Это должно случиться в такую же прекрасную ночь как эта. Дома мирно спали дети, а здесь творилось какое-то волшебство. И то, что она видела красоту и чувствовала прелесть этой минуты — была целиком и полностью заслуга Рейха. — Это не то, — прервал молчание он, — Ты права, но… это не то, — повторил немец. — Извини, что? — Вот что, — и внезапно Союз обнаружила, что Рейх крепко взял ее за руку и куда-то тянет за собой. Сосредоточившись на теплом прикосновении, коммунистка пришла в себя только у входной двери. — Что ты задумал? Еще пара шагов наружу. Они стояли теперь на узкой тропинке, ведущей к дому. Луна заливала бледным светом все вокруг, и Рейх казался каким-то фантастическим существом, его скулы заострились, казалось, еще больше. — Так гораздо лучше, — пояснил он, выпустив ладонь Союз из своей, — Здесь ее больше. Ночи. И, конечно же, он был прав: ночи и вправду здесь было больше. Здесь было красивее. Они были совершенно одни, никаких людей и никакого шума, только лес, полная луна, которая казалась так близко сейчас и старинный дом, который стоял далеко-далеко от германской столицы. Четыре утра — и ощущение, что в этом мире больше никого не существует. Рейх смотрел на дом, а Союз в небо, усеянное звездами, а потом они синхронно посмотрели друг на друга… и начали смеяться. — Босиком! — выдавила Союз, — Что ты наделал! Мы босиком! Раскатистый смех Рейха несся, наверное, по всей Германии. Начинало светать. Сейчас ночь совсем не так красива, а холод, пробирающий до костей, от которого ничто — ни стены, ни окна, ни одежда и любые в мире одеяла — никто не спасет. В своем кабинете, никто не увидит как привычное ей самообладание ей изменило. Его револьвер так удобно лежал в ее руке, настолько, что СССР сжала руку на рукоятке что есть мочи и прицелилась в черную фуражку, лежащую на самой верхней полке шкафа. Ничем не помогло: воображаемый выстрел никак не изменил обстановку, револьвер упавший из ее руки с грохотом встретился с полом, и она только тихо зарычала и оттолкнулась ногами. Вот теперь она лежит, свесив голову через подголовник, и гипнотизирует потолок. Это было то состояние, когда мысль о чем бы то ни было только усугубляет злобу. Это было то состояние, когда трудно вспомнить, на что именно ты начал злиться, и кажется, что все на свете происходит только для того, чтобы как можно больше тебе досадить. Кусая губы до крови, Союз в последний раз бросила взгляд на самую верхнюю полку шкафа, где вещи даже не могут запылиться, потому что «страны следов не оставляют». Как же отвратительно ожидание. Союз скрипнула зубами и закрыла глаза. Зачем она вообще о нем вспомнила? Что важного в этом воспоминании? Что она должна из этого понять?.. «…Возможно, что соударение повредило ее теплозащиту. Головная часть снова разрушилась в атмосфере. Но осколки все же дошли до Земли, их удалось частично найти. Значит перелет относительно точки прицеливания составил всего три километра, а отклонение вправо — один километр… Прием телеметрии прекратился за 30 секунд до падения. Кроме того, в полете зарегистрировали выход из строя системы наддува баков, по-видимому, из-за повреждения магистрали жидкого азота…» *** На заводе был круглосуточный шла работа по изготовлению полированного шарика с четырьмя длинными хвостами. — Поняла. Спасибо, ГДР, — сказала Союз, сжимая в руках телефонную трубку. Она помедлила, прежде чем добавила тихое: — Молодец, — и сбросила трубку. Союз облокотилась руками в стол, набитый чертежами, приказами, рисунками; смотря на все это потянулось тухлой, холодной обреченностью. Не было сил, да и не хотелось это скрывать. — Этому пуску будет суждено в ближайшие недели потрясти весь мир, — повторил Королёв, рассматривая расчеты на меловой доске. После молчания он повернулся, — Что-то случилось, товарищ Советский Союз? — тактично спросил Сергей. — …Есть информация, что в Вашингтоне на 6 октября намечен американский доклад «Спутник над планетой». — Как? — Королев вздрогнул, — Было же заявлено на март следующего года. — Может они пересмотрели сроки? — почти прохрипела СССР, двигая плечами. Когда сигарета была уже меж зуб, она всплеснула руками, — Надо же… Именно на 6-е октября… — Значит пустим раньше, — решительно заявил Сергей Королёв. — Это невозможно, Сергей Павлович, — возразила Совет, — Я не могу Вас об этом просить. — А я не прошу Вашего разрешения, — сказал Королёв, заставив Союз с удивлением поднять брови, — Не сочтите за оскорбление. Но я не собираюсь быть вторым. Моя Страна второй не будет. Иногда нужно смотреть на мир под другим углом. СССР и Королев со своими конструкторами круглосуточно торчали на заводе, чтобы успеть изготовить специальный обтекатель для защиты этого красивого шарика. В конце сентября ОКБ опустело. Вместе с «шариком», приспособлениями и обтекателем все причастные и привлеченные улетели на полигон. Оставшиеся болельщики следили по ВЧ-связи за подготовкой. Вечером 4-го октября, в 22 часа 30 минут, они услышали взволнованное сообщение, что старт прошел нормально. Еще через полтора часа уже совсем срывающимся голосом кто-то оттуда прокричал: «Он пищит! Шарик летает». Они разъехались глубокой ночью, еще не подозревая, что отныне Советский Союз перешел в космическую эру человечества. Это был шестой по счету старт «семерки». Из пяти предыдущих только две ракеты прошли более-менее нормально активный участок, две потерпели аварию и одна вообще не взлетела. Всей этой предыстории мир не знал, однако затаил дыхание, когда слушал голос Левитана: «Работают все радиостанции Советского Союза. Передаем сообщение ТАСС…» Утренние газеты 5 октября успели поместить это сообщение. «Правда» только 9 октября опубликовала подробное описание спутника его орбиты, радиосигналов и методов наблюдения. Публиковалось расписание прохождения спутника над городами страны и столицами многих стран мира. В ту ясную темную ночь на фоне неподвижных звезд можно было разглядеть одну быстро движущуюся. Сотни, тысячи людей выбегали на улицу в халатах, бигудях, держа в руках пустую чашку чая или зубную пасту и с детским восторгом в глазах смотрели в небо. Среди них затаился один супер-человек. Он стоял на балконе, выкурив уже третью сигарету подряд. В Вашингтоне известие о запуске спутника произвело эффект разорвавшейся бомбы. Специалистов Пентагона, которые ратовали за политику «балансирования на грани войны», потрясло не научное значение полета спутника, а ставший для всех очевидным факт, что в Советском Союзе есть многоступенчатая межконтинентальная ракета, против которой противовоздушная оборона была бессильна. Он опоздал на четыре месяца. США был зол, расстроен и раздражен. Завтра днем он увидит как стоило СССР выйти из своего кабинета, ее тут же облепили со всех сторон. Когда их взгляды встретились, Штаты на миг забыл о злости. Он увидел ее глаза. Живые, яркие, полные счастья глаза, пахнущие как скошенная трава, выглядящие как самый яркий драгоценный камень. Союз отвернулась от него и высоко подняла подбородок. *** — По-вашему я дура, да? Слова были горькими, а тон резкий. Они висели между ними в воздухе, как дешевый табачный дым, который никак не хочет рассеиваться. Союз медленно потушила сигарету в пепельнице, думая. Германия никогда бы не зашла так, если бы причина не была бы действительно серьезной. Догадок было много: шпионаж, сплетни, какой-нибудь сон, предательство, бунт. Конечно, с ее стороны было глупо строить догадки заранее, не имея никаких данных. — Я не понимаю тебя, ГДР, — спокойно сказала она, — Ты никогда не казалось мне глупой. — Ох, но, кажется, это так, — сказала она, подойдя, — Мой отец жив, не так ли? — Жив? — вот тут Сверхдержава встрепенулась. Она наклонилась вперед, кресло неприятно скрипнуло под ней, но обе не обратили на это внимания, — Германия, что с тобой? Он застрелился, ты ведь сама читала его завещание. — И вы туда же. Я не утверждаю, что знаю, как он это провернул, — Германия начала возбужденно блуждать по кабинету, — знаю, чувствую, что это так. — ГДР, успокойся. Германия проигнорировала ее: — Не надо разубеждать меня в обратном. Я знаю его. Он слишком гордый, чтобы вот так просто застрелиться, как какой-нибудь трус. — Я согласна с тобой, но доказательств не… — Есть! — рявкнула она. Германия перестала расхаживать по комнате, — Папа бы никогда, никогда! , не сбежал от ответственности. Он мог потерпеть поражение в войне, но никогда против самого себя — это его слова! Это не было доказательством. Не было ни улик, ни данных. Это было логическое заблуждение, чистое предположение, подпитываемое чувством вины и горем. Германия наблюдала за СССР проницательным взглядом. Союз встретила ее взгляд прямо, вежливо. Германия нахмурила брови, а ее рот сжался. — Я не знаю, как он это сделал и почему. Я просто знаю, — тихо сказала Германия. Ее глаза выражали смешанное чувство злости, недоумения, боли. Германия перевела взгляд на фуражку отца, лежащей на самой верхней полке. Она по-прежнему быстро дышала, но постепенно дыхание успокоилось и Германия…засмеялась. Как врач СССР прекрасно знала, что этот смех совершенно ненормален. Сверхдержава смотрела на нее, не зная что сказать. Она уже всё поняла. Смех стал утихать, Германия прижала руку к влажным глазам. СССР видела как девочка слегка содрогается, пытаясь не издавать никаких звуков. Совет встала. СССР часто сталкивалась с эмоциями, своими и чужими, и редко когда бывала растеряна в таких ситуациях, но не сейчас. Уйти? Прогнать? Нет, она не может оставить ее одну. Просто сидеть? Как можно? Остаётся последнее… Союз подошла к Германии, одной рукой слегка повернула девочку к себе, а другой обняла. Германия уткнулась ей в плечо и по-прежнему пыталась сдерживаться. Германия ощущала, будто ее сердце крепко сжато в кулаке СССР. Мыслей было много в ее голове, а слов еще больше, но вот сил, чтобы все это сказать не было. Но Германия знала, если не выскажется сегодня, то не выскажется никогда. — Мой отец был… ужасным, — шептала она, содрогаясь, — Он сделал много страшных вещей… по отношению к вам, — сказала Германия, прерываясь на всхлип, — Вы не можете и не должны меня понять. Вы не должны меня поддерживать. Я… но… он мой отец! — прошептала Германия, срываясь. Она больше не могла держать всё в себе, когда сама Советский Союз, стоит здесь и заземляет ее. От этого немка заплакала еще больше и крепко прижалась к русской. Она обняла ее так крепко, как никогда никого не обнимала, словно думала, что Союз тоже может исчезнуть. Они простояли так несколько минут, Германия постепенно стихала, а Союз гладила ее по его волосам. В другой раз она бы подумала, что оказалась в совсем уж нелепой ситуации, но сейчас Совет не могла ни о чем думать, только что бы девочке стало лучше. Союз не сомневалась в преданности Германии, да и сама была готова на всё ради этой девочки, но обстоятельство сами заставляют действовать иначе. Иначе… — Простите мою несдержанность, — попросила ГДР, подняв голову, но не смотря Сверхдержаве в глаза, и отошла в сторону. Германия села на диван и, глубоко вздохнув, вытерла лицо руками, — Простите меня, но я не могу выйти отсюда в таком виде. — Не извиняйся, — СССР подошла к немке, и не став брать стул, что стоял вдалеке, присела на корточки перед ней, положив свои руки на ее колени, — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Я проводила своего ужасного старика на тот свет, тот день снится мне до сих пор, — призналась Совет, кривясь от тяжких воспоминаний, — Но сейчас, когда я стала старше… я, кажется, понемногу начинаю его понимать. Жаль только, что раньше не поняла. Как и твоего отца. ГДР подняла голову на Сверхдержаву с некоторой горькой усмешкой. Союз увидела ее печальные, внимательные глаза. — Твой отец — величайшая головоломка, которую я встречала за свою жизнь. И я так жалею, что не смогла понять насколько я ценна была для него, и насколько он был дорог мне. Может если бы не некоторые обстоятельства… Если бы я была сильнее, все было бы по-другому, — голос коммунистки слегка дрожал. Германия вздохнула и как будто набралась сил, чтобы сказать самое последнее, но внезапно передумала, сглотнула и посмотрела куда-то вниз. — Простите… — Германия неловко встала и второпях вышла. СССР несколько минут просидела на полу, запрокинув голову на диван. Черно-белая фуражка так и маячила в ее глазах. Мысли быстро сменяли друг друга в ее голове, но выражение ее лица было для непросвещенного непроницаемым. «Вот значит как. Если все это правда, я лучше всего служу его целям, будучи послушным дурой? Чего он хочет добиться своим одиночеством? Только если он за это время не покончил с собой. Хорошо, − голос Совет в ее голове был холоден, − Если тебе нужно моё невежество, да будет так. Мое горе тогда затуманило мои рассуждения, и гнев делает то же самое сейчас.» А если посмотреть на все с другой стороны?