Записки моей Родины-Матушки

Она кажется… удивлена. Именно это Союз и говорит себе, глядя на своё отражение в ручейке. И факты оправдывали это слово. Она постарела. Лет на пять или десять. А может и на все пятнадцать. И это она существует четверть века, выглядя в расцвете сил, а ощущая себя старухой. В силу некоторых обстоятельств оно понятно. Предсказуемо. Но это все равно угнетает. А, и ещё одно, у неё совершенно разбито сердце. Этот пасмурный день начался медленно, как и многие другие дни в ее жизни. Так странно, что это место все ещё существует. Да, в земле ещё вибрируют пули времён страшной войны, на поле ни одного душистого цветка. Деревья еле-еле колышутся, все согнутые к земле, уставшие. Но это место все такое же, в этом месте все ещё обитает дух царской России, оно живет, так же, как и ручей, бегущий у ног Александры. Союз кладёт сложенные руки на колени и подпирает ими подбородок и закрывает глаза, прислушиваясь к ночному Советскому Союзу… Автомобильные гудки. Скрип чей-то кровати. Грохот дождя, грома и прочих природных ненастий. Где-то плачет ребёнок. Пьяный мужчина кричит на такую же пьяную женщину, которая кричит ему в ответ. Как ни странно, музыка вальса. Рядом пролетает самолёт, будто это зона боевых действий. СССР позволяет себе фантазировать, что звуки, которые она слышит — это своего рода симфония. Музыкальная дань памяти погибшим. Уже раннее утро, а потому звуки медленно затихают, пока не становится еле слышными, хотя это не так. Они никогда полностью не затихают. Всё ещё время от времени проезжают машины. В переулке дерутся две кошки. С резким вздохом стопка газет падает на тротуар. Кто-то чего-то испугался. Звонит телефон, и через мгновение она узнаёт голос кого-то из своих. Она не может понять кто это, да и не особо желает слушать этот разговор. Город просыпается, стряхивая с себя ночь, готовится к новому дню. Грядущий день ее совсем не интересует. Через мгновение она закрывает лицо, положив лоб на колени и обхватывая себя, зачем-то молится какому-то тёмному божеству, которое в теории могло бы проявить интерес к одной отчаявшейся душе в многомиллионном городе. — Пожалуйста, — шепчет она, — Просто… пожалуйста. Конечно, никто не сможет услышать ее. Потому что в этом оркестре она дирижёр, не имеющий своего голоса. Когда она увидела мертвое существо в отражении воды, Союз убедила себя, что страдает чем-то вроде психоза после сильной потери. Но это не значило, что она в это поверила. Союз быстро окинула местность. Былая спокойная безмятежность сменилась мертвой тишиной. Один страх кругом. Глубоко вздохнув и снова приняв закрытую позу, она с облегчением обнаружила вместо мертвеца себя, а после зажмурила глаза, выбросив все мысли из головы в надежде проснуться и оказаться в теплой постели своего дома. Все же мышлению придают слишком много значения. — Ты разочаровала меня, — протянул знакомый голос, и Совет улыбнулась, несмотря на боль, которую тот в ней вызвал. — Потому что теперь все выносят мозг мне, а не тебе, да? — шутливо ответила Союз и открыла глаза. Только для того, чтобы они расширились при виде зрелища перед ними. Перед ней у подножия соседнего дерева сидело нечто с тонкими острыми конечностями, глядя на державу мутными, пустыми глазами, висок был пробит пулей и кровоточил, пачкая чёрным светлую щеку, шею и выглаженный угольный мундир. — Думаю, ты напугана, — прошептал Он с серьезным выражением лица. Она не узнала его. Она не узнала его голос. Она не может узнать кто это. И это ужасно страшно. С нарастающим ужасом Совет зажмурилась, уповая, что то, что она считала галлюцинацией, исчезнет. Не исчезло. — Это просто сон, кошмар, — она едва слышала себя из-за грохота собственного сердца, — Тебя здесь нет. Немец мягко покачал головой, встал, складывая руки за спину, и пошел вперед. Совет парализована, она не может оторвать спину от твёрдой коры дерева и убежать в противоположную сторону. Он, теперь улыбаясь, склонился к ней и облизнул губы. — Только если ты сама в это веришь. В предутренних сумерках кожа Рейха кажется тёмной, а руки его словно светятся изнутри. Он гладит ладонями тело Союз, прикасаясь бережно, как к святыне. Но СССР зажмурила глаза и не двигается, закрывает лицо словно маленький ребёнок прячется от ложки каши. Тогда Рейх тянется к ее лицу, обхватывает тонкие руки русской, отрывая их от ее лица, но вместо вымученного поцелуя Совет просыпается, глотая крик, и первое, что она понимает, что это сон. Сон. Это был сон. — Я так и знал. С рваным вздохом Союз вздрагивает, чуть ли не падая в воду, в отражении которой Союз увидела ровный стан ее верного града. В ушах все ещё звенит, противный осадок царапает внутренними, изрезая все вокруг иголкой. И фантомная боль вскоре утихла. — Знал что? Первое предложение — выдох, не настоящий, это просто выход воздуха из раздражённых лёгких. Второе: — И долго ты собиралась их прятать? — Совет подняла плечи, — Я жду ответ. — …Не гоже сверхдержаве без крыльев щеголять, — ответила СССР, снова опустив голову на колени, но в этот раз не приваливаясь к дереву. Ленинград кивнул, просто для себя. Присел рядом и уставился на спину СССР. Могучие, сильные, большие, цвета вороньего крыла. Приложив к ним руку, можно почувствовать как течёт в них кровь, как крылья дышат… — Чёрные, — кратко прокомментировала Союз, устремляя взгляд в воду, — Отталкивающие, вызывающие. Такие были только… у сам знаешь кого. — И давно они у тебя? — завороженно спрашивал град. — …С 49 года, — неуверенно усмехается Совет. Ленинград сначала уставился на свою страну, смотрел на нее секунд 30, а после вновь начал поглаживать крылья: — Дьявольские крылья, — сказал Петербург словно даже не услышал отрицательный подтекст вышесказанного, хотя это не так. Но в его голосе было восхищение, — Даже у Него были не такие. У тебя — благородные, живые… Советский Союз немедленно спрятала их от чужих глаз и сжала руки в кулаки. Петербург оторвался от спины Совет, всматриваясь в ее лицо, встречаясь с темными потухшими изумрудами. Сверхдержава напрягается, ожидая расспросов, но Петербург молчит, усаживается поудобнее и просто ждёт чего-то непонятного. А потом тихо спрашивает: — Почему ты здесь? Вопрос был не слишком болезненным. Допустим. — Отдыхаю. — Ты скучаешь по нему? — а вот и первый выстрел. Петербург спросил это искренно, смотря в душу Совет. И так чувственно, что у Сверхдержавы защемило сердце. — Безумно, — прошептала Союз, сглатывая ком из заноз, вкладывая в это слово ничтожную часть тех эмоций, которых она испытывает. Потом Совет вздохнула и отвернулась. Ленинград присел ближе, так чтобы видеть отражение Совет в глади воды. Сперва осмотрел ее оценивающим взглядом, а потом и он отвернулся. — Тебя нелегко найти, — заметил он. СССР нахмурила брови и медленно повернула голову, — Возможно, тебе следовало бы принять это как знак того, что я не хочу, чтобы меня нашли. — И тем не менее ты здесь. — Да, — выплюнула она, — К чему ты ведёшь? — Почему именно здесь? Последовала пауза, когда Союз издала вздох, чтобы наполнить легкие. Петербург ждал. Губы державы сжались. Затем, словно боясь, что ее глаза могут выдать слишком многое, она снова отвернулась. — Интересное место, — начала она. Ее руки, казалось, не могли оставаться неподвижными. Когда пальцы ныли от постоянных манипуляций, она взяла с земли травинку и начала крутить ее, — Кажется здесь все началось. Почти 130 лет назад мне пришла глупая идея о покорении звёзд, о полетах на другие планеты, которая вылилась в ещё большую утопию, — пробормотала Союз, — Думаю может… ко мне что-то придёт. Какая-то мораль, мысль… — продолжала Союз. После короткой паузы, она оглянулась на Ленинграда и улыбнулась: — И кажется дождалась. — Не меня ты ждала, Союз. Советский Союз останавливается и просто смотрит на него, но тут же понимает, что Петербург больше ничего не скажет. Впрочем, это и не нужно. Всё ясно без слов. Санкт-Петербург забрасывает руку ей на плечо, так что Страна утыкается лбом в его висок. Когда ее дыхание наконец-то приходит в норму, Ленинград осмеливается легонько погладить ее по голове. — Немец все еще тебя беспокоит. Союз молчит. Союз хочется плакать. Она настолько теряет контроль над собой, что шепчет: — Ты же меня не предашь?.. — и вся сжимается, понимая, что сказала эту глупость вслух. Но Санкт-Петербург не смеётся. Он просто обнимает ее и уверенно отвечает: — Никогда. И Саша мгновенно расслабляется, ухмыляясь: — Да. Беспокоит.

***

19**г. Молодые советские люди не знали о злодеяниях Сталина. Напротив, считали его мудрым, справедливым, заботливым, хотя и строгим отцом народов страны. Они его боготворили, преклонялись перед ним. Ведь быть с ним рядом было величайшим счастьем. Его одобрительная улыбка стоила многого. И то, что случилось когда-то с каким-то отцом, молодежь относила не к Сталину, а к дурным людям, пробравшимся в его окружение. Ведь именно Сталин своей статьей «Головокружение от успехов» пытался приостановить вакханалию насильственной коллективизации. Он не колеблясь убирал и казнил тех, кто нарушал «социалистическую законность». Палачи поплатились жизнью за свои черные дела. Беспощадно наказывал он и тех, кто отступал от ленинских предначертаний или извращал их. Так думали тогда миллионы советских людей. Те кто были к Сталину ближе имели другое мнение.

•••

Дверь в комнату вождя с грохотом отворилась, оглушённо встретившись со стеной. — Кто этот бессмертный? — недовольно булькнул Сталин, раздраженно открываясь от разговора с членами партии, — Страх потеряла? Выйди, ты мешаешь, — быстро проговорил он, видя разъярённые глаза сверхдержавы, вошедшей в кабинет. Члены ЦК, а именно: Маленков, Берия и Хрущев, сидели за столом рядом с вождем и прекрасно проводили время, смеясь и попутно обсуждая дела государственные. Но тут же после появления СССР всем троим стало не до смеха. Все встали. — Сидите, — приказал Сталин, но министры так и остались стоять, быстро отбежав к дальнему столу, чтобы, не дай бог, не попасться под горячую руку Союз. Всё-таки между Союз и Сталиным они выбирали бояться ее. Совет возвела глаза к небу, закрыла дверь и двинулась было к вождю, который искренно понятия не имел почему держава в бешенстве, но наткнулась на дуло пистолета. — Ни шагу. — Ох ты… Вот и все, — разочаровано прокомментировала Союз, — Видимо и говорить нам не о чем. — Ты не оставляешь мне выбора, — предупреждающе выкинул Иосиф. Члены ЦК все ещё жались в сторонке, — В чем причина твоего гнева? — В этом, — ядовито шепнула СССР, кинув чёрную папку на стол.

•••

Это фигура сложная по натуре, и сложный путь был у него в партии и государстве. В разные периоды он выглядел по-разному: то выпячивая положительные стороны своего характера, то, наоборот, в других условиях, отрицательные черты брали верх. Много написано о неблаговидных делах Сталина. Обычно его поступки объясняются. Некоторые историки и писатели, объясняя негативную деятельность Сталина, касались и его чисто человеческих качеств, а вернее пороков. Но только касались. Но одно из деяний Сталина особенно наглядно раскрывает именно порочные свойства его человеческой натуры. Касались его болезненной подозрительности.

•••

— Что это? — Интересный документ, который я случайно нашла. О нем, правда, знали многие — вот они, например, — указала СССР пальцем на Маленкова, Берию и Хрущева, услышав их ответную реакцию, — А я почему-то узнала только сейчас. Почему? — Рука вождя заметно задергалась. При всей его привязанности к Совет, она его пугала. Его пугал ее гнев, ее внезапность — он не сомневался, что она может сделать из него все что угодно. Сталин, продолжая наставлять пистолет в самое сердце Союз, пододвинул папку ближе, — Да как ты мог? Как ты можешь… — Молчи. — Ты водил меня за нос. — Союз. — Ты врал мне! — от ярости СССР дрожала, не зная как выпустить пар. Им не было нужды клясться друг другу в верности, потому что были преданны друг другу инстинктивно, не задумываясь, доверяли другу другу так сильно, что им самим становилось страшно. Но когда эти двое подозревают друг друга, происходит взрыв. — Ты врал мне! — Да! Я соврал! Врал, потому что ты так и осталась маленькой наивной дурой! — взорвался Сталин, треся рукой с пистолетом. Но, кажется, это замечали только члены ЦК, — Как я могу верить тебе, если ты постоянно носишься с нашим врагом? Ленин злился, не доверял, лгал, потому что знал, что рано или поздно ты все разболтаешь своему американцу! Я посвящал тебя в планы со страхом, думая день и ночь не оставила ли ты следа, не расслабилась ли, дав возможности вынюхать все Третьему Рейху! — возмущался Сталин, — И мне до сих пор кажется забавным: уж не слишком ли удачную дату выбрал немец, а? — Да как ты смеешь говорить такое?! — закричала Союз, ударяя рукой по кисти Сталина, из-за чего тот выронил пистолет, — После всего… что мы с тобой пережили, ты ещё имеешь наглость меня в чём-то подозревать? — продолжила Советский Союз, огибая стол и приближаясь к вождю, — После всех твоих ошибок, всех капризов и прихотей. После всего того, что я натерпелась из-за тебя, защищая и отстаивая твои интересы, после постоянных погонь за тобой на дачу, после… сколько раз я просила, умоляла! тебя начать переброску сил на запад? А?.. — Союз подняла пистолет и вложила его в руки Иосифа, — На все это я закрывала глаза. Верила, — усмехнулась она, — Это очень больно, Иосиф, — тыкнула пальцем в папку Совет. Поражённый Сталин даже не знал, что сказать. Хаотично разбежавшиеся мысли не складывались в ровное размышление. Генсек неотрывно смотрел в потемневшие от гнева глаза Союз, — Как ты посмел так с ним поступить? — Уйди, — попросил вождь, — Я не желаю тебе отвечать. — Опала Жукова… — медленно проговорила Совет, — У тебя не было повода расправляться с ним. Он не политик, никогда им не был, он никогда не помышлял о захвате власти. Жуков тебе не соперник… — И слышать тебя не желаю. Союз молча кивнула, пару секунд посверлила Сталина и с грустной улыбкой добавила: — Ленин — подлец, ты — трус… — а после перевела глаза на Маленкова, Берию и Хрущева, — И кто же станет следующим? — дав зелёный свет гонке за власть. Потом круто развернулась и бережно закрыла дверь, думая, что больше никогда не появится в стенах этого кабинета. Зависть очень сильное чувство, оно может не только подталкивать человека на неблаговидные поступки, но, укрепляясь и развиваясь, порождает ненависть. Ну, а ненависть, в свою очередь, является стимулятором более решительных действий во вред тому, против кого она направлена. На следующий день после этого разговора у Сталина случился сердечный приступ, повлёкший за собой неизбежные последствия. *** 1953г. После смерти Сталина партийное руководство включало в свой состав тех товарищей, кто играл выдающуюся роль в последние 10-15 лет. После смерти Верховного, в Президиуме создались тайные группировки. Например Ворошилов, Каганович, Булганин, стали замечать, что Маленков, Молотов, Берия и Хрущев стали предварительно обмениваться мнениями и сговариваться, прежде чем вносить вопросы на заседание Президиума ЦК. Больше всех вместе бывали Берия, Хрущев и Маленков. Много раз они ходили по Кремлю, оживленно разговаривали, очевидно обсуждая партийные и государственные вопросы. Союз не была особенно близка ни с кем из них. С Берией тем более. Даже больше: Совет Берию невзлюбила еще с начала 30-х годов. И кажется это было взаимно. Единственным человеком в руководстве, желавшим смерти Сталина, был Берия. Он не скрывал этого. Дело в том, что Берия чувствовал приближение чего-то репрессивного в свою сторону. Он искал возможность вывернуться из сетей, которые расставил Сталин. Но это было не просто. У Сталина был огромный опыт в таких делах и неограниченная власть. В общем, развязка приближалась и Берия понимал это. Всматриваясь в лица членов Президиума ЦК Союз делала один вывод за другим. Каждый выворачивался наизнанку, потому что у каждого первостепенной целью было выделиться, понравиться, угодить. Маленков и Молотов были серьезными, но если второй удачно пытался улыбаться и держаться смело, то первый заметно тяжело переживал текущие события. Ворошилов выглядел явно растерянным. Берия, Хрущев и Булганин были в приподнятом настроении. В 1938 г., когда Берия попал в Москву, отношение Сталина к некоторым членам партии изменилось. Если раньше он часто приглашал кого-то побеседовать, то потом он обходился одним им. Союз всегда была настороже, когда дело касалось Лаврентия, она не доверяла ему. Хотя надо сказать, что во время войны он сыграл положительную роль в организации производства вооружения. Не потому, что в этом деле что-то понимал. Он даже не старался. Но он опирался на группу очень способных и талантливых работников промышленности, обеспечивал им помощь со стороны центральных и местных органов НКВД и МВД, а те не оставались в долгу, и все это благодаря Лаврентию. После войны Берия несколько раз еще при жизни Сталина в присутствии Маленкова, Жукова, а иногда и Хрущева высказывал острые, резкие критические замечания в адрес Сталина. Это была что ни на есть попытка спровоцировать, выпытать настроения, чтобы потом использовать для доклада Сталину. Поэтому никто такие разговоры с ним не поддерживал, не доверяя, зная, на что был способен этот хитрый человек. Но все-таки человек он был видный, и это только усложняло Союз задачу. В часы отчаяния СССР напрямую рассматривала полную поддержку Берия в этой войне за власть, но всегда одумывалась из-за личной неприязни. Маленков — труженик, это факт. Он не был близок Союз, но он ей нравится. Он был чрезвычайно осторожен при Сталине. Он молчалив, без нужды не высказывается. Когда Сталин говорил что-то, он — единственный — немедленно доставал из кармана френча записную книжку и быстро-быстро записывал указания товарища Сталина. А вот это подхалимство вызывало отвращение. Сидя за ужином и что-то записывать — было слишком уж нарочито. Но Маленков умел общаться с местными работниками и в войну сыграл немаловажную роль. После войны он стал больше заниматься интригами и сыграл подозрительную, а вернее сказать, подлую роль в интригах к гибели многих партийных деятелей. После смерти Сталина Маленков, ставший Председателем Совета министров, стал проявлять к Союз большое внимание и полное доверие. Он даже говорил: «Действуйте свободно, я всегда вас поддержу». И это СССР пугало. Остался только… О том, как произошел арест Берии, существует несколько версий, причем опубликованных, в которых очень высокопоставленные люди излагают свою версию и по полочкам раскладывают и разжёвывают читателям о своей личной (важной!) роли в этом деле. Если бы Берия узнал о подготовке такого «сюрприза», он бы устроил всем его организаторам неотвратимо-смертельные супер-сюрпризы. У него для этого были неограниченные возможности. Но это был единственный случай во всей кровавой биографии Берии, где информация его подвела. — Кто за арест Берия? Голосовали «за» — двое. Против — трое: Молотов, Ворошилов, Каганович. Воздержались — Хрущев, Булганин, Микоян. Молотов обрушился на Маленкова с обвинениями в произволе. И в этот момент Маленков нажал кнопку вызова под столом. И вошли военные во главе с Жуковым. Когда вошли военные, Берия сидел с опущенной головой и не видел, кто именно входит. Он не знал, что Маленков нажал кнопку вызова. Но как только увидел Жукова, то сразу все понял. Маленков повторил предложение об аресте Берии и теперь, при военных, все проголосовали «за». Маленков приказал Жукову арестовать Берия, что маршал и выполнил, подняв Лаврентия с кресла и завернув ему руки за спину… *** — Товарищ Советский Союз, — Сверхдержава остановилась, взглянув в сторону двери, — Командир авиации московского полка Василий Сталин по вашему приказанию прибыл, — четко проговорил Сталин, но без особого энтузиазма. Блики от солнца отражались на полу кабинета покойного Верховного, книги на полках и документы на столе все еще ждали своего нового руководителя, ждали когда же кто-нибудь удостоит его своим вниманием, а в углу стоял граммофон. Союз несколько раз задержала на нем взгляд и поняла, что безумно скучает. — Вольно, Василий Иосифович. Проходите, — ответила Союз, садясь за стул. Сын Сталина сел за перпендикулярный ей стол и сразу же налил себе воды до самого края, отпив лишь совсем немножко. Сверхдержава подождала какое-то время, а затем спросила: — Как вы себя чувствуете? — Нормально. Зачем я здесь? — безучастно отвечал Василий. — Хотите сразу к делу? — протянула Союз, ища какие-то бумаги, — Я думала мы поболтаем. — Дел много. Давай, говори уже. — Ты что мне тут ты-чешь? — остановилась Совет, грозно глядя на Васю, — Я тебе что, сестра? Золовка? — Раньше ты-кал — ты не обижалась. — Раньше другое время было. Раньше кто-то мог за тобой прибрать — сейчас этим приходится заниматься мне. Вон, смотри, жалоб на тебя сколько, — ворчала Советский Союз, тыкая пальцем в желтую бумагу, — Хамство, рукоприкладство, пьянство… требуют вновь разобраться в причинах катастрофы ИЛ-28. — Так ведь разбирались уже, — ответил Сталин, глядя в глаза Стране, — Отец лично разбирался. Я уже понес наказание. Генералиссимус Сталин меня наказал, — повторил Василий громче, заставив Союз вновь на него посмотреть, — Или вы что, хотите пересмотреть решение самого товарища Сталина? — Возникнет необходимость — пересмотрю, не беспокойся, — мрачно ответила Совет, не ожидая, что Василий начнёт хихикать. — Да… роль Вождя на себя примиряете, товарищ Советский Союз, — говорил Василий, изредка кивая и улыбаясь, — Далеко вам до товарища Сталина. Вам и этому. Хрущеву. Из Хрущева Сталин как из говна пуля… Василия Иосифовича остановил хлесткий удар ладони об стол и лязгание стекла. Потом она встала: — Хватит. Это что за разговоры, Василий? Что вы себе позволяете в этом кабинете?! Вы ведете себя как фигляр, — снизив голос добавила она, подойдя к Василию, — Привыкли быть любимчиком, которому все сходит с рук. Теперь другие настали времена. — Какие «времена»? — закричал Василий, последовав примеру Союз и тоже встав. — Хватит валять дурака, сами знаете какие, — ответила Советский Союз голосом, не требующих возражений. Она развернулась и села на место, чувствуя, как одна пара глаз прожигает ее спину, — Только из уважения к вашему Отцу я не стала делать никакие дисциплинарные выводы. Хотя на Политбюро этот вопрос решался. Василий сел. — Какое решение приняло Политбюро? Тут Союз вырвала из папки листок и положила перед носом Сталина, — Вот приказ о вашем новом назначении. Ознакомьтесь. Сталин хмыкнул, — Значит, Омск. Начальником летной школы? — На Политбюро было мнение арестовать вас, — тише сказала Сверхдержава наклонившись, — И судить за незаконное самоуправство. Василий Иосифович закатил глаза и отвернулся, глядя на документ. В его глазах было отчетливо видно, как он думал о том, что одному богу известно. Потом он вздохнул и сказал: — Разбегались мыши, когда кот помер. — Товарищ генерал-лейтенант, позвольте мне вас предостеречь. За оскорбление членов Политбюро вы можете очень жестоко поплатиться. Там уже я ничем не смогу помочь, — Совет сделала акцент именно на этом предложении, — Так что будьте добры, немедленно отбывайте на место своего назначения, а там глядишь, я смогу уговорить членов Политбюро вернуть вас в столицу, — сказала Союз, пытаясь выцепить из глаз Василия хоть каплю понимания. Подождав, она продолжила, отклоняясь на спину стула, — Я вас больше не задерживаю. Василий Иосифович молча встал, надел и поправил фуражку. В это время СССР вновь невольно взглянула на граммофон. Воспоминания нахлынули словно волна: Сталин очень любил свой граммофон. Как-то раз при прослушивании очередной вещи, Союз обернулась и увидела в его глазах слезы. Она увидела как музыка повлияла на него, Вождь приоткрыл рот и полностью расслабился, его глаза блестели, а лоб разгладился. Когда музыка закончилась, Совет снова повернулась и увидела, как Сталин смотрит на нее с нежностью. Его взгляд в большинстве случаев был острым и спокойным, хотя порой он мог быть озорным, лукавым или злым, очень злым. Но вот так, ласково, он смотрел редко. Глаза Иосифа можно найти только у Василия Иосифовича, который посмотрел на Сверхдержаву. Под его взглядом СССР пришла в себя, но, увы, поздно. Василий взял наполовину полный стакан и плеснул ей в лицо. — Считайте, что это моя отставка, Советский Союз, — сказал Сталин и ушел, захлопнув за собой дверь. — Ах ты сученышь… Но вдруг дверь отворилась и в нее вошел честь обеспокоенный Хрущев, — Советский Союз! Советский… Что с вами? — Искупаться решила, — попутно смахивая с лица воду, ответила СССР, — Приветствую. — Добрый день, это Вася вас так? — Весь в своего отца, такой же темпераментный и непоколебимый. Видел бы ты Иосифа в молодости, — на миг улыбнулась Союз, — Вот только он был толковый, а этот с придурью. Уже совсем охамел. — Так арестуйте его. — Меня удивляет как просто ты рассуждаешь… Как я его арестую? Берия крик подымет, Ворошилов тоже. Они же этого сопляка на руках носили. — Так и я носил, Союз, — сказал Хрущев, подходя ближе и прикрываясь правую руку, — И в люльке качал, и мороженое приносил… Но так ведь продолжаться не может… — Ты что, его ударил?! — встрепенулась Союз, увидев на костяшках его правой руки кровь. — Нет, что ты, — расхохотался Никита Сергеевич, пряча руки на спиной, — Это… другому досталось… — Что случилось? Хрущев медлил. Было ясно, что он до сих пор взвешивает все «за» и «против». Его лоб был сморщен, а губы искривлены. — Помнишь я говорил, что Берия готовил заговор против тебя. Ну чтобы ты поддержала его и сделала его Генсеком. — Ну. Никита Сергеевич вздохнул, расправил плечи и взглянул на СССР решительными глазами. — …Берии больше нет. *** «Когда мы сейчас резко выступаем против культа личности, получившего при жизни Сталина широкое распространение, и говорим о многих отрицательных явлениях, порожденных этим чуждым духу марксизма-ленинизма культом, у отдельных людей может возникнуть вопрос: как же так, ведь Сталин стоял во главе партии и страны 30 лет, при нем были достигнуты крупные победы, разве можно отрицать это? Я считаю, что так ставить вопрос могут только ослепленные и безнадежно загипнотизированные культом личности люди, которые не понимают сущности революции и Советского государства, не понимают по-настоящему, по-ленински роли партии и народа в развитии советского общества…» *** — По вышеперечисленным обвинениям. государство Третий Рейх приговаривается к смертной казни. СССР подавила всколыхнувшуюся внутри холодную тревогу, сцепив руки за спиной сильнее, периодически останавливаясь и бросая взгляд то на смиренно стоящего в центре Рейха, то на стоящих рядом США и Британскую Империю. Союз слышала их задушенные едва слышные всхлипы. Время, кажется, резко затормозило и начало ползти мучительно и едва заметно. Вдруг Рейх, стоящий между конвоирами и палачом, слегка повернул голову, так, чтобы непременно столкнуться с ней взглядом. По спине СССР пробежался неприятный холодок. Эти потускневшие рубины сверкнули так по-родному, так привычно и правильно. «Как до войны», — отчетливо услышала Совет свой голос. Желудок повесился на кишках, сердце сжалось, а желание остановить все это проползло в душу подлой змеёй. СССР хмуро думала, внимательно следя за тем, как немца ведут к плахе. С каждым действием на повторе в голове чеканились разные фразы. «Я давно не человек, я — страна.» Насильно опустили на колени и наклонили корпус. «Мои обязанности — забота о государстве, преданность государству, защита государства.» Палач, закутанный в черное одеяние покрепче перехватил косу и занёс его над головой проигравшего. Советский Союз услышал нервное сглатывание справа. «Я не могу отпустить свои воспоминания, свои чувства, всё что нас связывало. Но еще я с ужасом понимаю, что если бы ты извинился, я бы тебя простила». Союз показалось, что она произнесла все это в своей собственной голове, но по удивлённым лицам окружающих Совет может это опровергнуть. СССР не смела смотреть на него. Однако Рейх глядел на Союз с горькой обречённостью, а потом повернул голову к обратно, вперившись взором в ящик для будущей отрубленной головы, и выдохнул, закрыв глаза. — Прости меня. Короткий свист и чавкающий звук она услышала, словно выстрел. Картина перед глазами смазалась. Сердце стучало в ушах, от Рейха до обезглавленного тела переход такой резкий, что мозг едва успел сфокусироваться, воздух в лёгких костенел и давил на грудь, ее тошнило. Тяжело вздохнув, Союз поворачивается на бок, выпутываясь из одеяла… и с хриплым криком отшатывается, чуть не падая с кровати. Понадобилась минута, чтобы кислый ком рассосался в горле. — Как же ты мне надоел, — выдыхает Сверхдержава, пиная одеяла и вставая с постели. В предутренних сумерках ее кожа как будто светится изнутри. Союз быстро закуривает, глядя в окно. Она — Советский, мать его, Союз, крупнейшая страна во всем мире. Но почему-то она чувствует себя ничтожной песчинкой перед надвигающейся бурей. Кого она вообще способна спасти? Тысячи, сотни тысяч призраков охотятся за ее снами, за ее душой. Союз не верит ни в бога, ни в загробную жизнь, но точно знает, что после смерти все эти безвинно погибшие придут за ней. Она много лет из кожи вон лезет, чтобы только сгладить хоть самую малость последствия ошибок, которые совершила, но все это бестолку, потому что она все равно бессильна, против своих собственных признаков. — …Я ведь даже не знаю где ты, — шепчет она. * * * Вот и всё… настала первая минута после войны. Прошло тысяча четыреста семнадцать дней с утра 22 июня 1941 года. Тысяча четыреста семнадцать суток ждали советские люди этой минуты — и дождались! Весть о капитуляции облетела все войска. В Москве Родина произвела неслыханный салют из тысячи орудий, но стихийный салют в Германии на 9 мая был намного мощнее. Этот момент трудно описать и, кажется, невозможно передать его таким, каким он был тогда. На улицах целовались совсем незнакомые люди: «Победа!» Оно и понятно: почти четыре года непрерывных кровопролитных боев, неисчислимые жертвы, а все-таки своего добились. Каждый вспоминал в этот час тех, кого не было среди них, кто геройски погиб за честь и свободу священной Родины. Золотыми буквами имена их записаны на скрижалях истории. Среди этих людей, Союз чувствовала себя белой вороной. Она была безмолвным наблюдателем всеобщего веселья, который захлестнул абсолютно всех: вот Ленинград прижимает к себе плачущую Москву и горячо целует, вдалеке от русского безумия США и Британская Империя пожимают друг другу руки, Россия Роман вместе со своим взводом кидают фуражки вверх… Никто на нее не смотрел. И вновь тот же коридор, те же серые стены, облезлые, страшные и безликие. Разбитая плитка, деревянная дверь с медной ручкой. Союз слышала лишь собственное дыхание, помимо радостных криков вне стен Рейхстага. Она невольно напряглась и приготовилась к засаде. Дверь открылась. Мрак озарился ярким светом. Твёрдые стены, бетонный пол. Тяжёлый деревянный стол напротив стула с ручкой и листами… Хотя нет, здесь было кое-что новое. Когда СССР подошла ближе, она увидела черный изящный револьвер и такую же на цвет фуражку. Советский Союз осмотрела все — в револьвере не было патронов, он был ни тёплым, ни холодным — средним, а вот фуражка наоборот сохранила в себе тепло вместе с каплями пота. Значит ее сняли совсем недавно. Остальное выглядело точно так же, как и десять минут назад. Но даже не это волновало Союз. «Пусто». Сердце внезапно заухало во всём теле, по краям в глазах как-то мутно побелело. Она беспомощно оглядывается, СССР не может просто взять и увидеть, что здесь произошло. «Мы, страны, не оставляем следов». — С-Советский С-С-C… Союз? Зато Берлина Совет разглядела предельно хорошо. И спутанные выцветшие волосы, и бледную кожу и костлявые пальцы. В два шага она сократила расстояние между ними, схватила германскую столицу за грудки буквально приподняв его и впачатав в стену. — Где он? — зарычала она. — Кто? — запищал Берлин. У Союз в горле колючий ком через который почти не проходит воздух. Гнев заполнил весь ее мозг, тело, душу, глаза наполнились непролитыми слезами. Она делает глубокий вдох настолько, насколько возможно и выстреливает фактами быстрее пулемета: — Револьвер не может лежать так, его как будто специально положили рядом с фуражкой, у него не было второго револьвера рядом, я это знаю; после выстрела он должен был оставить после себя пыль, однако ее нет, так же как и одежды, а значит он испарился, либо по своей воле, либо по вашей договоренности, а так как ты до сих пор его столица, ты точно должен знать о его планах и перемещениях; итак, я повторяю вопрос: где чертов Третий Рейх? Если ты мне не ответишь, будь уверен, я добьюсь того, чтобы вместо суда тебе просто отрубили голову. Воздух в лёгких застыл и раскалённым песком прошёлся по трахее, застрял в диафрагме, мешая вдохнуть. Мир по краям заалел, покрывшись бледной дымкой, и Союз холодеющими пальцами вцепилась в ткань Берлинского кителя, теряясь от слабости, внезапно навалившейся с ледяными искрами ужаса в позвоночнике. — …Я-а… — глаза немца слегка затухли в непонятном чувстве, — Он пропал? — его вопрос невинен, и Совет не может уличить его во лжи. Поэтому она его отпустила. — Не испытывай мое терпение. Где. Третий. Рейх? — Dort (Там)? — сказал Берлин, выставив костлявый палец в сторону кабинета Рейха. — Er ist verschwunden, du dummer Kopf, (Он пропал, тупая твоя голова), — процедила Советский Союз возвращаясь в кабинет. Первым делом она осмотрела окно, теоретически пыль могла вылететь через открытое окно, но одежда должна была остаться — ее нигде не было. Потом Союз аккуратно взяла фуражку, осматривая ее со всех сторон. — [Я не стал бы врать Вам], — послышался тихий, заискивающий голос Берлина, — [Для меня самого все это шок], — Союз обернулась на столицу как раз тогда, когда он сказал: — [Я не знаю, где он]. Союз замирает, потрясенная. Потом вновь смотрит на стул, окно, стол, револьвер и фуражку в руках. Это инсценировка. Это все неправда, трюк. — Он жив…