Твои страхи уже идут за тобой

Фили во многом был не согласен с дядей Торином. Прежде всего — почти во всем, что касалось Кили: что плохого в том, что тот предпочитал лук секире? Или в том, что он полюбил гулять один? Но иногда — очень редко — отголоски возмущения Торина все же находили в нем отклик. И зачем, спрашивается, Кили отправился в такое опасное место, никому ничего не сказав? Заметив знакомую фигуру среди камней, Фили вздохнул с облегчением, но догнать ее было не так-то просто: в детстве задираемый за неуклюжесть, Кили двигался среди рытвин и каменных гряд с такой ловкостью, что Фили рисковал снова потерять его из виду. — Кили, подожди! — Фигура остановилась и прислонилась к большому валуну. — Что ты здесь делаешь? — Это Торин тебя послал? — Фили не нравился его обвиняющий тон. Все же Торин был прав: в последние дни Кили вел себя вызывающе; дядя называл это поведение невыносимым, Фили — просто странным. Он бы хотел всегда вставать на сторону брата, но иногда это оказывалось слишком трудно. — Кили, здесь опасно. Случаются камнепады, — Фили очень надеялся, что его голос не выражал ничего, кроме ласкового беспокойства. Он знал, что Кили бывало тяжело в последнее время — но и ему тоже не было легко, никому не было. — Пока я не заметил, чтобы дрогнула хотя бы одна песчинка. — Сначала ты изображаешь из себя эльфа, стреляя из лука, а теперь решил дополнить образ прыжками по скалам? Не хочу тебя разочаровывать, но только настоящие эльфы могут ходить тут, не рискуя вызвать обвал. Во имя Дурина, он даже говорить стал точь-в-точь, как Торин. Обида в глазах Кили смешалась с разочарованием. Фили не мог винить его за это. — Разве гномы не должны уметь взбираться на гору? — пробурчал тот. — И почему Торин так жаждет, чтобы я вернулся прямо сейчас? Еще ни разу не случилось так, чтобы я не вернулся к вечеру. — Наверное, он боится, что однажды это случится, и ты не вернешься, — Фили пожевал губу, не добавляя, что сам боялся того же самого. Однако он опасался не того, что Кили случайно заблудится во время своих опасных прогулок. Скорее, его мучило смутное подозрение, что Кили может не вернутся, потому что не захочет возвращаться. Это была нелепая тревога — Кили ни за что не покинул бы родной дом, не рассказав об этом ему, Фили. И все-таки этот страх не был рожден без причин. — Я обещаю, если не будешь упрямиться, вечером мы обо всем поговорим, — Фили попытался схватить его за руку, но Кили неожиданно увернулся. — Нет, пожалуйста. Не заставляй меня. Передай Торину, что я непременно вернусь до заката. — Кили… — Фили почти готов был сдаться — тащить упирающегося Кили за руку ему не хотелось вовсе, и это вовсе не укрепит их дружбу, которая столько лет казалась неразрывной, но вдруг дала трещину — кажется, неожиданно для них обоих. Но беспокойство не покидало его. Он не мог оставить Кили одного, не сегодня и не здесь. — Если не хочешь уходить, я останусь здесь и побуду рядом с тобой, — и он демонстративно присел на камень. Кили посмотрел на него в растерянности, а затем повернулся спиной и продолжил свой путь — и куда только он направлялся на самом деле? Понемногу теряя терпение, Фили вскочил обратно на ноги. — Нет, постой... — Оставь меня в покое! — выкрикнул Кили так громко, что эхо разнесло его крик, и Фили услышал эти слова второй раз, третий, затухающий четвертый. — Тише, тише, — умоляющие прошептал он. В горах никогда нельзя было кричать, они оба знали это очень хорошо, и это место особенно не нравилось ему, казалось живым и недружелюбным. Вокруг загудело, и несколько мелких камешков, прилетевших откуда-то сверху, стукнуло по голове. Кили, обернувшись, смотрел на него округлившимися от страха глазами — кажется, он был совсем не рад тому, как все обернулось. — Бежим, — все таким же приглушенным голосом сказал ему Фили, но было уже поздно шептать. Падающие камни становились все крупнее и крупнее, они уже не просто задевали, а больно били, и какой-то булыжник так ударил Фили по макушке, что заискрило в глазах — пришлось присесть и перевести дух. Он смутно видел, как Кили пытался добраться до него, но камнепад все усиливался, не давал пройти, а потом вдруг сама каменная поверхность под ними пошла трещинами и обвалилась в один миг. Болью пронзило ногу, и припорошило пылью. Непослушными руками Фили протер лицо и увидел Кили — тот лежал неподалеку, очевидно, упав вместе с ним. — Кили! — Фили попытался подползти ближе, опираясь на руки, но ногу ожгло так, что он едва не взвыл. Кили поднял голову и стряхнул песок с век. — Я в порядке, — с облегчением услышал Фили его голос. — А что с тобой? — Кажется, вывихнул колено. — Они оба отделались легко — а теперь нужно было выбираться. Фили посмотрел вниз, и его передернуло от мысли, что вот-вот ему придется спускаться на жутко болевшей ноге. — Я немного переведу дух, и мы пойдем, ладно? Кили помотал головой. Лицо у него было совсем бледным, но Фили не видел на нем ни следа крови. — Нет, нужно уходить сейчас. Будет вторая волна, — он принялся подниматься, опираясь руками о скалу, и подбираться ближе нетвердыми шагами. — Я тебя понесу. — Ерунда, — Фили тоже начал было вставать, но у него ничего не вышло. Шипя от боли, он лихорадочно ощупал ногу, но не нашел признаков перелома. — Я смогу и сам… — Кили уже вцепился в него и пытался поднять себе на спину, но Фили оттолкнул его руки: — Нет, не нужно. Земля под их ногами снова начала дрожать, и Кили присел перед ним на корточки. — Не спорь, пожалуйста, — сказал тот с таким отчаянием в голосе, что Фили не мог не сдаться. — Только вниз, — попросил он. — Пока не будем в безопасности. Когда он обнял шею Кили, чтобы крепче держаться, та была вся мокрой от холодного пота; и Кили весь дрожал, будто от непомерной тяжести, но Фили знал, что обычно тот легко мог выдержать его вес — они не раз катали друг друга на своих спинах. Кили сделал несколько нетвердых шагов, потом принялся спускаться быстрее, еще быстрее; казалось, он уже не управлял их движением, и ноги сами несли его вниз. Что-то прогрохотало совсем рядом, и валун размером больше их обоих едва не унес их с собой. Почва под ногами дрожала все сильнее, и, кажется, что-то разверзлось впереди — Фили схватился сильнее, надеясь, что Кили успеет перепрыгнуть, или остановиться, или отскочить в сторону… Но ничего из этого не случилось — Кили вдруг весь обмяк и упал прямо в разлом. У Фили потемнело в глазах, когда он снова приземлился на вывихнутую ногу. Прошло несколько минут, прежде чем он понял, что его глаза были ни при чем — вокруг них царила почти кромешная тьма, нарушаемая только несколькими тонкими лучами, пробившимися через груду камней наверху. Эти камни закрыли им путь наружу — впрочем, не будь их, все равно не получилось бы забраться так высоко. Им придется отыскать другой путь. — Кили! — тот не отозвался. Вместе с ними вниз осыпались крупные камни — достаточно, чтобы один такой ударил по голове, и… Его глаза были широко раскрыты в застывшем взгляде, и на долю секунды Фили разглядел в этом взгляде мертвенную пустоту. Кили моргнул, и ужас прошел, оставив после себя гадкий след. — Фили, прости меня, — пробормотал он. — Я… — Перестань, не хочу слышать извинений, — губы Кили задрожали, и Фили спохватился: — Я хотел сказать, что тебе не за что извиняться. Я не сержусь, хорошо? — Хорошо, — эхом отозвался тот. Повторенное дважды, это слово казалось насмешкой. — Нужно будет осмотреться, — продолжил говорить Фили, стараясь звучать как можно тише, чтобы новый обвал не похоронил их глубже. — Наверх мы не заберемся, слишком отвесно. Придется отыскать обходной путь. — Кили не проронил ни слова, Фили слышал только шелест его дыхания. — Не беспокойся, мы отыщем его. Мы ведь гномы — должны уметь прокладывать путь в толще горы, — Фили даже попытался улыбнуться, но не вышло. — Мы… глубоко? — спросил Кили. Фили, прищурившись, посмотрел наверх, хотя смотрел туда уже много раз и точно знал ответ. — Достаточно, чтобы даже не пытаться выбраться здесь. — Дыхание Кили сбилось. — Не бойся, — в темноте Фили нашарил его руку. Темнота, Кили всегда боялся темноты. Он не засыпал без источника света, когда был ребенком, часто видел кошмары — и, Фили знал это, иногда они снились ему до сих пор. Как назло, света становилось все меньше: солнце снаружи заходило, и уже скоро они останутся в кромешной мгле. — Кили, не бойся, — повторил он, но рука между его ладоней тряслась все сильнее. — Фили, ты чувствуешь? — Нет, нет, здесь ничего нет, — поторопился он успокоить. — Никого, кроме тебя, меня и камней. — Я говорю не об этом. Я сжимаю твои пальцы… ты чувствуешь? — Что?.. — Фили пришлось даже посмотреть на свою ладонь, чтобы понять, что Кили действительно цеплялся за нее, но сил у него было не больше, чем у младенца. — У тебя что-то с рукой? — Он осторожно провел пальцами от запястья до самого плеча, но Кили качнул головой. — Не с рукой, — отозвался он, и в груди у Фили похолодело. — Все тело не слушается, — становилось еще холоднее. — Ногами совсем не могу пошевелить. У Фили во рту вдруг появилось очень много вязкой слюны. — Значит, ты сломал их, — лихорадочно сказал он и, чтобы доказать это, принялся ощупывать, почти надеясь, что Кили закричит от боли, когда он наткнется на хрустящие под кожей обломки костей — но этого не произошло. — Нет, ты не понимаешь, — пробормотал Кили, хотя, конечно же, он все понимал. — Дело не в этом. — Дело именно в этом, — продолжал упорствовать Фили. — Если бы ты сломал спину, то не чувствовал бы и рук, — он сам удивился, как легко произнес эти слова. — Вовсе необязательно, — прошептал Кили и вдруг шмыгнул носом так громко, что, казалось, один этот звук мог вызвать новый обвал. Но было тихо, и ни один камешек не шелохнулся — они крепко угнездились вокруг, замуровав их в своем плену. — Что ты почувствовал, когда упал? — продолжал допытываться Фили. — Ты лежал на животе, когда я тебя разглядел. Значит, ты упал не на спину. Скорее уж, нужно волноваться о сломанных ребрах, чем о перебитом хребте, — если бы он только мог раздобыть свет и взглянуть своими глазами… — Дело не в том, что я упал сейчас, — вдруг сказал он. — Я почувствовал странное, когда мы свалились вниз еще в первый раз — там, снаружи… Фили непонимающе поморгал. Снаружи Кили еще мог ходить и даже мог нести его на своей спине. Нужно было найти слова… осторожно сказать, что все в порядке. Кили пугался очень легко — нельзя было дать ему запаниковать, здесь, в темноте и тесноте нужно было оставаться спокойными, чтобы выбраться. Эта мантра появилась в голове Фили сама собой. Может быть, это была ноша старшего брата — всегда сохранять спокойствие, даже если оно удирало и просыпалось сквозь пальцы. Кили снова всхлипнул, на этот раз едва слышно. Даже в темноте Фили ощущал на себе его укоряющий взгляд. — Я знаю, о чем ты думаешь. Что я опять испугался того, что сам себе придумал. — Я никогда такого не говорил. — Нет, говорил. Не напрямую. Ты даже сейчас так думаешь, я чувствую, — Фили хотел было пошутить, что темнота чрезмерно обострила его чувства, но шутить, как и улыбаться, не выходило. — Только я ничего не придумываю, я правда не могу двинуться, это правда, я… — Фили сильнее сжал его ладонь. — Это случилось перед тем, как мы упали. Я не просто оступился. У меня будто… все онемело, и я… я смог бы увернуться, наверное. Но не вышло, — Фили должен был уберечь его от следующих слов, но не успел: — Из-за меня мы оказались здесь. Прости. — Это совсем не так, — это был ответ сразу на весь монолог, Фили легко позволил ему сорваться с языка, а сам в это время думал, думал, думал. — Что случилось перед тем, как мы упали? Кили не отвечал так долго, что он почти успел испугаться. — Не знаю, — наконец выдохнул он. — Просто что-то хрустнуло возле ребер сзади. — И ты все равно посадил меня себе на спину? Разве я не просил тебя не делать этого? Я говорил, что мог бы пойти сам, мне нужна была всего лишь одна минута!.. Он вдруг понял, что повысил голос. Это было опасно, потому что больше всего Фили до сих пор боялся нового обвала; но что гораздо хуже — он прикрикнул на младшего брата, который только что узнал, что, возможно, больше никогда не будет ходить. — У тебя не было минуты, — возразил Кили. — У тебя даже нескольких секунд не было. Нам могло проломить череп. Я не мог тебя бросить или стоять рядом и ждать, пока ты придешь в себя, — еще недавно дрожавший, его голос окреп, полный неожиданной силы. — Можно подумать, на моем месте ты бы спокойно позволил мне остаться под камнепадом. Конечно, нет. — Прости, — кажется, они только и делали, что извинялись друг перед другом, а снаружи тем временем уже почти совсем стемнело. Торин наверняка уже понял, что ни Фили, ни Кили не вернутся домой этой ночью. Еще ни разу не случилось так, чтобы я не вернулся к вечеру. Когда он примется их искать и откуда начнет? Фили смог догадаться, где Кили полюбил проводить свои дни, но Торин… Торин не знал этого, как не знал многих других вещей. Им не стоило рассчитывать, что он быстро отыщет их — нужно было выбираться самим. — Прости — я поступил бы так же, — повторил Фили и погладил брата по взмокшему лбу. — Просто, наверное, я не могу смириться с тем, что причинил тебе вред. В смысле, еще больший вред. Пусть и случайно. — Ты сам знаешь, что это глупо. — Знаю. Но ничего не могу с собой поделать. — Если уж на то пошло, я закричал первым и вызвал всю эту лавину, — Кили, очевидно, решил упорствовать в поисках своей вины, но Фили не собирался уступать: — Но если бы я не пришел за тобой, не пытался бы заставить тебя вернутся… Тогда уж точно ничего бы не случилось, — к его большому сожалению, это было чистой правдой. Почему он послушался Торина и попытался отправить Кили домой? Кили давно не был ребенком. Он умел постоять за себя, имел право гулять, где ему вздумается… Почему он решил вернуть его? Беспокоился за его жизнь? Но Фили знал, что не мог оправдывать себя этим. Дело бы совсем в другом, но в чем? Разве он, как и Торин, считал, что Кили занимался чем-то неоправданным, слишком странным? Или просто не привык проводить так много времени без брата и потому захотел привести его обратно, туда, где он будет рядом? Что ж, ничего хорошего из этого не вышло. Может быть, ему стоило оставить Кили в покое — не всегда их пути будут идти бок о бок, нужно было привыкнуть к этому. Но если сейчас все обстоит так, как выглядит, Кили будет рядом с ним всегда — кто еще позаботится о нем? Кто еще будет помогать ему изо дня в день, изо дня в день, всю жизнь? Фили до сих пор не мог впитать в себя эту мысль, боялся подступиться к ней. Как все могло пойти под откос так быстро? И настолько буквально. …Ему не стоило приходить. И все-таки… — Давай не будем спорить о том, кто виноват больше. — Кили коротко кивнул, но Фили знал, что этот спор между ними состоится еще не раз. — Нужно хорошенько осмотреться и попытаться найти выход, — он неловко запнулся. — Я это сделаю. Кили, очевидно, никак не мог найтись со словами. — Твоя нога… — наконец пробормотал он. — Я же говорил — с ней все в порядке. Почти, — Фили огляделся в попытках найти хоть что-то, способное служить костылем, но было уже совсем темно. — А вот тебе нельзя двигаться, — вдруг спохватился он. — Слышишь? Голос Кили был почти злым: — Можно подумать, я могу. — Фили, конечно, не забыл об этом, но одновременно — забыл. Он быстро добавил: — Давай устроим тебя поудобнее, только осторожно. Кили позволил ему подложить себе под голову свернутый плащ, позволил перекладывать руки и ноги. Фили попытался уложить его так, как укладывал в детстве. Он помнил, что Кили всегда любил спать на боку. — Тебе очень больно? — Кили вздохнул: — Нет, не очень. Это плохо, да? — Наоборот, это хорошо, — Фили, конечно, был совсем не уверен, но ведь он не мог сказать иначе? Во всяком случае, он не вытерпел бы всего этого, мучайся Кили от нестерпимой боли. Он и без того не слишком-то хорошо справлялся. Нужно было найти выход. Нужно было найти выход как можно быстрее. — Я вернусь очень скоро. — Пожалуйста, нет, — попросил Кили. Фили заметил, как шевельнулась его рука, и это слабое движение едва не заставило его заплакать. Это был еще один повод отойти в сторону — он не мог позволить себе разрыдаться прямо на глазах у брата. В этом смысле Кили было легче — он мог проливать слезы без зазрения совести. Легче?! — Ты все равно ничего не разглядишь. — Это было правдой — Фили уже не видел дальше собственного носа. — Не уходи сейчас. Давай переждем ночь. Давай переждем ночь вместе, хотел сказать он. Я не хочу оставаться совсем один, в полной темноте, недвижимый. Фили понимал это — и ничего не мог возразить. Может быть, сейчас они закроют глаза, и проснулся уже от крика Торина. Почему бы не оставить себе немного надежды? — Когда рассветет, я как следует осмотрю твою спину, — сказал он, ложась рядом. — Может оказаться, что все не так уж и плохо. Иногда бывает так, что, когда спадает отек, чувствительность возвращается, — он старался говорить уверенно, но возможно ли такое на самом деле? Кажется, он слышал о чем-то подобном… однажды… но в то же время боялся, что его разум придумал это только что, подстрекаемый испугом. — Думаешь, со мной будет так же? — спросил Кили, и Фили никак не смог разобрать, чего в его голосе было больше — издевки или надежды. — Кто знает. То есть, я хочу сказать, это вполне возможно, — он говорил так, будто был каким-нибудь знающим лекарем. Кили приподнял голову и улегся щекой ему на плечо. — Ты обещал поговорить. — О чем? — Не знаю. Ты обещал поговорить вечером. Уже вечер. Фили почувствовал, как в его груди забурлил горький смех. — Давай лучше поговорим завтра, — ему не хотелось думать, что разговоры будут всем, что останется у них в последние дни. — Я не думаю, что смогу заснуть, — сказал Кили. Фили знал, что у него тоже не получится забыться. Он боялся, конечно, не разговора; но утро могло отобрать у него надежду, могло показать, что Кили обречен — или что обречены они оба, если из их ловушки нет выхода. Кили ждал утра, потому что боялся темноты, но Фили боялся света.