Без лучика света

Весна в Кумакогене была просто волшебным временем. Сакуры начинали свое цветение, мягкая прохлада зимы еще не отступила, и сглаживала набирающий силу жар летнего солнца. Время начал, надежд и вдохновения. Национальное настроение было воодушевленно-приподнятым, что никогда не оставалось незамеченным среди четвероногих созданий, поэтому всё в центре шло как по маслу. Какаши всегда любил собак, с самого детства. У него с ними было очень особенное взаимопонимание, недоступное остальным. В конце концов, именно собака спасла его от помешательства, когда единственный живой родитель покончил с собой в их фамильном доме. Не ясно, что сподвигло мужчину сделать это именно катаной в самом сердце особняка, но кровь напоминала о нем по сей день, а безжизненное лицо возвращалось мужчине в кошмарах даже спустя два десятка лет. Он тогда бы, может, тоже что-нибудь с собой сотворил, если бы не маленький мопс, до такой степени счастливый от появления живого человека, что на радостях повалил на пол осевшего на колени мальчика. Только потому и поднялся тогда двумя часами позже, чтобы выгулять пса. Что-то умерло в душе, было даже не больно. Очень пусто. Серо. Холодно. Просто взял в руки поводок и пошел за четвероногим другом. Гулял с ним до наступления темноты, а потом, окончательно продрогнув, свернул к первому попавшемуся дому и попросил позвонить от них в полицию. Семья, приютившая парня до совершеннолетия, позволила взять Пак-куна с собой, и Хатаке посвятил ему всего себя, все, что в его душе только было хорошего. И тогда уже понял, что собаки – это его. Больше, чем люди. Центр Инузука, специализирующийся на воспитании специальных собак компаньонов для людей с ограниченными возможностями, взял его на работу практически с порога, и Хатаке был окружен псами 24 на 7 с того самого дня. Сегодня с ним бок о бок шагали двое: шоколадный лабрадор Михо, что через полгода-год поможет кому-нибудь бороться с пост травматическим расстройством, и Уухей, любимая долговязая борзая, его личный питомец, понимающий хозяина с полувзгляда и не нуждающийся ни в каких поводках. Едва шагнув в главную дверь, он передал Михо кинологу, что устроит сегодня ей воистину особенный день и познакомит ее с лошадьми. Какаши не сомневался, что она справится и отреагирует на них адекватно, но все же немного нервничал. На тренировки уходит огромное количество времени, сил, терпения и не меньшее количество людей, а дисквалифицировать собаку из программы могут из-за одного проваленного теста. Она, конечно, нашла бы не менее любящую семью, но все же хотелось бы, чтобы это волшебное животное принесло кому-то чуть больше, чем просто любовь. Смысл и дальше просыпаться по утрам, который когда-то подарил ему Пак-кун. Щелкнул пальцами, указав на дверь во внутренний двор, и Уухей двинулся туда своими размашистыми шагами. Там он непременно найдет себе какого-нибудь опечалившегося человека, положит ему голову на колени, уставится на него своим особенным глубоким взглядом и будет смиренно слушать, о чем ему поведает израненная душа, ловя кайф от мерных поглаживаний. – Утречко, – прилетело из-за стойки регистрации. – Доброе, Рин, – бросает в ответ, подходя ближе, – что там на сегодня? – он не очень отслеживает собственный график, Нохара все равно посвятит. – Очень особенный клиент, – кивает на кого-то за его спиной. Поворачивается, ожидая подвоха, и замирает. – Это Итачи? – не поверил глазам. – Мм-хм, – кивает брюнетка, – в прошлый раз ведь ты с ним работал, верно? Инузука-сан поставил вас вместе, едва увидев имя. Хатаке работал в этом центре с совершеннолетия, через него прошло огромное множество клиентов и еще больше собак, но этот парень ему запомнился навсегда. Оптическая нейропатия Кьера. Он начал терять зрение, как только родился. Отец привел его к ним в пятнадцать лет, и то был самый жизнерадостный человек, которого Хатаке доводилось видеть. Вроде бы, подросток, почти ребенок, но как же он любил жить. Мгновенно открылся, легко рассказал обо всем, что им важно было знать. Не сетовал на свое заболевание, наслаждался последними визуальными привилегиями, что у него еще были. Собака нашлась до смешного быстро. Он все не знал, кому бы пристроить свое солнышко Рен, красивущего голубого питбуля, одного взгляда на которую было достаточно, чтобы влюбиться. Из них получилась замечательная пара: оба полные энергии, готовые к великим свершениям, они покорили друг друга с первой секунды общения. Тренировать их и готовить к совместной жизни было проще простого, Итачи схватывал все налету, и когда они покинули центр, на душе было легко и радостно. К сожалению, не так часто ты отпускаешь человека с животным, вверяя их на заботу друг другу, без всякого волнения. Это большая ответственность, что-то всегда может пойти не так, а тут вообще никакого страха, они были созданы на этой земле друг для друга. Стоило лишь узнать это лицо, и сердце дрогнуло. Взрослый парень, уже не подросток, сколько же лет прошло? Он сидел в одиночестве, ожидая своего кинолога с совершенно пресным выражением лица. Большие пальцы мерно поглаживали до боли знакомый кожаный ошейник, а слепой взгляд устремлен в бесконечность. На нем не было солнцезащитных очков, стало быть глаза потеряли светочувствительность – самое последнее, что можно потерять. Подходить отчего-то страшно. Взгляд приклеился к ошейнику, пока мозг перерабатывал информацию. Он не принес бы его с собой, будь Рен жива. Если бы она выходила на пенсию, вероятно, он вернул бы ее в центр, Какаши просил его об этом когда-то. Да даже если бы передал кому-нибудь из членов семьи, нет ни одной адекватной причины, почему бы он сейчас держал его в руках с таким трепетом. Стоило подойти ближе, брюнет едва заметно повернулся на звук, у него и в 15 был невероятный уровень пассивной эхо локации. Как же странно смотреть на расправившиеся плечи, не подростково-худощавые, а по-мужски крепкие. Черты лица, непонятно как поменявшиеся, но по одним им заметно, что прошли не год и не два. Темные глаза не потеряли своей черноты, напротив приобрели себе нечто мудрое, очень зрелое. Он, верно, не умеет больше так открыто улыбаться, но, черт, он до одури красив. – Итачи, – насильно улыбается, позволяя глазам бегать от лица к ошейнику. Мгновенно отследив направление звука, парень поднимает свой невидящий взгляд и устанавливает настолько уверенный зрительный контакт, что Хатаке становится не по себе, – не думал, что увижу тебя еще раз. – Разве? – уточняет парень, поднимаясь. Да, то, что он вернется к ним в течение пяти-шести лет, было как бы не вопросом. – Извините, ваш голос мне не знаком. Он не был единственным кинологом, работающим с Учихой и Рен, но все же слышать это было несколько обидно. Они столько говорили друг с другом. Хотелось бы, чтобы хоть за что-то память зацепилась. Не за голос, так за теплое «Итачи». – Хатаке Какаши, – напоминает, наблюдая, как лицо преображается мягкой улыбкой. Она лишь жалкая тень той открытой детской улыбки, что он помнит, но ему хватит и этой. – Ты сегодня один? Кивок. Пальцы неосознанно сжимают ошейник. – Идем, – дотрагивается тыльной стороной руки до предплечья. Пальцы безошибочно ловят запястье, едва ощутимо ведут вверх до локтя. Следовало бы сразу его же и подставить, но до него слишком поздно дошло. – Помню, что не любишь трость, но не плохо было бы иметь ее при себе, – советует мужчина, потянув Учиху за собой вдоль по коридору. – Я не могу ей пользоваться, – коротко и вполне нейтрально, хотя осадок от этой информации не самый приятный. Многим очень тяжело перестроиться после первого поводыря. Не взять в руки трость, не дотронуться до новой ручки на шлейке новой собаки. Не встать, не вздохнуть, никуда не пойти. Собака – часть тебя, твои глаза, твоя семья, терять ее сродни маленькой смерти. – По второму разу процесс немного отличается от первого. – Я понимаю, – спокойный ответ, спокойный шаг. Ну вот на кой черт ты вырос? Оставил бы себе ту бесценную жизнерадостность, заражающую всех, кто был рядом. Пусть бы старость тебя пощадила, и была бы Рен вечно жива. – Мне нужно задать тебе несколько вопросов. Тебе будет комфортнее в моем кабинете или на улице? – На улице, – вполне ожидаемый ответ. Они вместе выходят во двор через одну из многочисленных дверей. Выцепив взглядом место, где нет ни людей, ни собак, Какаши задает направление. Итачи молча следует за ним, но потом тормозит, сжав локоть мужчины чуть сильнее. Поворачивается вбок, втянув носом воздух. – Здесь где-то продается чай? – За углом, – кивает Хатаке, невольно принюхавшись, но не ощутив ничего, что выдало бы этот факт. Здесь повсюду растения, они наполняют воздух множеством запахов: от свежей травы до сакуры и едва распустившихся цветов. Он привык к этому настолько, что разделить на отдельные составляющие при всем желании не сможет, тем более выделить из этого всего аромат чая. Удивительно. – Хочешь? – уточняет, хотя у парня на лице написано. Итачи берет терпкий чай с лимоном, а Какаши любит исключительно кофе, но его здесь не продают: собакам не нравится запах. Вдвоем они проходят к свободной лавочке в тени дерева. Могли бы сесть под сакуру, их в саду полно, но парень едва ли заметит. Учиха отпускает локоть кинолога, как только колено упирается в невысокую скамью, но вопреки ожиданиям не садится на нее. Обходит ее вокруг, приседает, проводит рукой по теплой траве и садится прямо там, скрестив ноги и вдохнув аромат чая. Губы тронула улыбка. Хотя бы что-то осталось прежним. – Присоединяйтесь, здесь хорошо, – предлагает брюнет, сделав небольшой глоток чая и ровно выдохнув. – Может, на ты? – уточняет Хатаке, потому что от пятнадцатилетнего пацана «Какаши-сан» еще нормально звучит, но вот от этого парня подобное слышать неловко. Не чужие в конце концов. – Давай на ты, – кивает Учиха легко, пока мужчина садится на траву в полуметре. – Предполагалось, что ты будешь появляться у нас минимум раз в год, чтобы мы знали, что ты не запускаешь тренировки, – укоризненно начал кинолог, и брюнет медленно кивнул, признавая вину, – я так понимаю, не казалось чем-то необходимым. – Она была чудесной, – сказал он совершенно без эмоций. Пальцы замерли на старом ошейнике, что до этого мягко перебирали. На мгновенье он, казалось, даже дышать перестал, а потом, вдруг, протянул ошейник мужчине. – Это вам. Тебе, – прикрыл глаза, невольно пропустив на лицо часть горя, разъедавшего внутри. Какаши неуверенно принял ошейник, ощущая себя так, будто он только что наступил на пальцы свисающему с обрыва человеку. Еще чуть-чуть и упадет, а ты стоишь и хлопаешь глазами. – Я не привез ее тебе, как обещал, – голос чуть тише привычного. Темные глаза даже не пытаются смотреть в лицо. Зачем тебе-то избегать взгляда? Все равно же не видишь выражения лица. – Я знаю, как ты любишь своих собак, и с моей стороны это было весьма эгоистично, но ты, вероятно, забрал бы ее, и я не нашел в себе сил отпустить. – Это твоя собака, Итачи, – улыбнулся он мягко, понимая, что парень услышит мимический жест, – она была для тебя, я здесь для тебя, я не сделал бы больно. Смешок, такой инородный, не верится, что это от него. – У нее была остеосаркома, – выдохнул Итачи, запрокинув голову и устремив свой невидящий взгляд куда-то в крону нависшего над ними дерева. Что? Остеосаркома – это рак костных тканей, и весьма агрессивный. Часто встречается у крупных пород собак, и питбули, конечно, в их число очень так себе входят, но в принципе размер тут не решающий фактор. Проблема не в этом. Это не внезапная смерть. Это недели или месяцы круглосуточной заботы. Совершенно не то, что он порекомендовал бы человеку, который и без того стоит в зоне риска целой кучи психологических расстройств, вроде депрессии. Какаши прикрыл глаза, ровно выдохнув, впервые подумав, что хорошо, что его лица никто не видит. – Как долго? – самый важный вопрос. – Шесть месяцев, – ответил парень ровно, уже собрав себя обратно, – я усыпил ее неделю назад. – Живешь один? – пожалуй слишком строго для человека, предоставляющего далеко не дешевую услугу нуждающемуся в ней парню. – Да. Так, стоп, не злись. – Ты должен был позвонить, – натянуто, но тем не менее сравнительно тихо. Хотя что он там может скрыть от человека, анализирующего любое изменение интонации? – Ты злишься, – констатирует брюнет, наконец, вспомнив про свой чай. – Я не… – начал было Хатаке, но ему не дали закончить. – Я сделал то, что считал нужным, – чертовски уверенно, – она была моими глазами, моей независимостью, моим другом в конце концов. Я был рядом, как она всегда была. И я прервал ее жизнь, как только ей стало больно, – перевел тяжелый вдох. – Она была счастлива до последней секунды. Он закончил. Надо было что-то сказать, но ком в горле помешал. Просто собака, а сколько в ней смысла. Она дарила возможности, безопасность и свободу. И мир без нее, несомненно, уже не такой. – Ты плачешь? – спрашивает брюнет, посмотрев, наконец, в лицо. – Нет, но мне бы хотелось, – признается кинолог. – Какую собаку ты хочешь? – Дурацкий вопрос, – прямо в лоб. – Тебе можно его задавать? А правда, можно ли? Наверное, нет. Дело не в породе и не в предпочтениях, у каждой собаки свой собственный характер, и лишь одна, если повезет, подойдет конкретному человеку. Но он уже и так слишком сильно отошел от привычного общения с клиентом. Видимо, потому что Итачи был его первым слепым ребенком. Первым и единственным. – Едва ли, – качает головой, будто это увидят. – Ты готов? Ответь мне честно. – Я не знаю, – слепой взгляд гулял по лицу и вокруг, зацепив пару раз серые глаза. Ох если бы он только мог замереть вот так и осознанно взглянуть на него. Какаши увидел бы правду? – Если это вопрос желания, то я не хочу никого. Существовать без нее в одиночестве звучит соблазнительно, но в чем был смысл дарить мне эту жизнь, если я выброшу ее сейчас вот так просто? – Я понял, – заверил Хатаке. – Значит, живешь один. В центре, в пригороде? – На окраине. – Часто выезжаешь? – Летаю время от времени, – кивает, – и на публику говорю. Мужчина, признаться, опешил. Во-первых, они к такому Рен совершенно не готовили. Да и кто знал, к чему ее вообще нужно будет готовить, ему было 15, он еще толком не знал, кто такой, что уж говорить о стиле будущей жизни. Интересно, он ее сам натренировал? Почему не пришел? – Работаешь? – первое предположение. – Я работаю дома. Пишу, если точнее. Но речи тоже не плохо толкаю. – Спикер? Кивок. – В основном это университеты, центры для помощи незрячим, TED Talks и все в этом духе. – Тебе подходит, – признался Хатаке. – Спасибо, – дернул уголками губ. – Рен на это все нормально реагировала? – Более чем. Немного занервничала на досмотре в аэропорту, но только первые пару раз. Она очень любила людей, ей всегда было рядом с ними комфортно. Это правда. – Что у тебя с уровнем физической активности? – весьма важный вопрос. – Активности в целом. – Я провожу много времени снаружи, мне там пишется лучше. Рен в этом плане была хорошим компаньоном, но уставала все же быстрее, чем я. – Ладно, это не проблема, – ставит галочку в мысленном списке угодных качеств. – Еще животные в доме есть? – Нет, но у родителей живет парочка кошек. Я навещаю их не слишком часто, но тем не менее регулярно. – Мм-хм. Парочка, да? – усмехается мужчина. – О, я понятия не имею, сколько их, – не скрывает брюнет. – Это не больно? – интересуется, представляя себе слепого парня с питбулем и этих непонятных биполярных созданий в одном помещении. – Как по минному полю, – кивает Итачи, усмехнувшись, – что с собакой, что без. – Были ли какие-нибудь особые новые команды, на которые нам стоит обратить внимание? – возвращается к актуальному. – Она знала все, что было нужно, – качает парень головой, – приносить мелкие предметы и находить привычные мне места я и без тебя научу. – Есть что-нибудь, что сразу «нет»? – Овчарки, – сходу, даже думать не пришлось, – ничего длинного и огромного. Я не маленький парень, а в транспорте, как ты понимаешь, собака сидит у меня в ногах. – Это все? – Что-нибудь короткошерстное, но, пожалуйста, не питбуль. Какаши очень грустно улыбнулся. Да, визуально различить не получится, и хотя бы тактильно собаки должны отличаться, а иначе опустишь руку, а там она, твоя Рен, точь-в-точь, только совершенно другая. – Я бы тебе в жизни питбуля не предложил, – как-то уж больно тихо, Учиха даже подался вперед. – Что ж, больше вопросов нет, картинку я составил. Может, вопросы есть у тебя? – Я хотел бы остаться здесь. Не то, чтобы удивительно, многие остаются в центре до окончания тренировок с животным, но Итачи жил в Мацуяме, что всего минутах в сорока езды. – Могу я спросить, почему? – уточняет Хатаке осторожно. – Смена обстановки, – ёмкое объяснение. – Вещи с собой? – Где-то у Нохары-сан. Ее ведь так зовут? – Так, – кивнул мужчина, – почему ей не сказал? Она бы сразу подобрала тебе комнату. – Хотел удостовериться, что ты не выставишь меня отсюда, – щурит он свои до ужаса черные глаза. Нет, он отказывал в предоставлении собак парочке людей за свою практику, но Итачи хороший хозяин, и какие бы он там решения не принял, они точно были собаке не во вред. – Зачем бы мне это делать, когда ты так чудесно мне платишь? – Очень сомневаюсь, что это веская причина для тебя, – не купился ни на секунду. – Приму за комплимент, – позволяет себе дернуть бровью, успокаиваясь тем, что парень не увидит. – Это он и есть, – обжег ответ. Что-то этот разговор катится во что-то непрофессиональное, причем делает это с самой первой секунды. – Идем, – поднимается Хатаке, – найдем тебе комнату и прогуляемся по центру, чтобы знал, что где находится. Брюнет легко обхватил локоть и проследовал за кинологом. Здание, в котором клиенты могли временно остановиться, располагалось чуть поодаль от самого центра, там, где начинались загоны с лошадьми. Туда через весь парк вела длинная ровная дорожка с поручнем с одной стороны, приспособленная как для незрячих, так и для людей в инвалидных креслах. Итачи отпустил руку Хатаке сразу же, как представилась возможность, и дальше вести его приходилось голосом. Один из самых базовых порывов, что тяжело в себе давить, это желание просто взять и сделать все за него. Вот поручни, в паре метров от них ступеньки, положить руку на спину и ускорить шаги казалось чем-то очень интуитивно-правильным. Но так он никогда не запомнит. Должен сам, безо всякой помощи, особенно если отказывается брать в руки трость. Итачи двигался очень уверенно. Он потерял большую часть зрения еще в детстве, и ориентироваться по звукам давалось настолько легко, что порой он вообще не походил на слепого. – Это лошади? – спросил он, вдруг замерев на ступеньках и повернувшись чуть вправо. – Да, – останавливается чуть позади, – сейчас перед тобой четыре, – запнулся, не представляя, что еще должен сказать о них. Итачи и в прошлый раз не очень представлял себе цвета, а самое простое – это сказать «коричневая, две черных и одна белая с рыжими пятнами». Все примерно одного размера. Может, упомянуть о характере? – У вас их много? – уточняет парень, продолжив движение вверх по ступеням. – Около двадцати. Нам их доставляют на реабилитацию: в городском питомнике не очень много места, а здесь им хорошо. – А другие животные есть? – следует за поручнем, ощутимо замедлившись после ступеней. – В метре от тебя дверь, она открывается автоматически, – предупредил мужчина, – у нас есть птицы, парочка овец, множество самых разных свиней. Кошки, кролики – чего только нет. – Это для собак или отдельный проект? – В основном для собак, – сокращает расстояние, как только заходят внутрь, – шанс, что они встретят новое животное, все же не нулевой, не хотелось бы, чтобы они теряли от этого голову. Итачи кивает. – Куда теперь? – На полу две текстурные линии, правая уходит к лестнице и лифту, левая к стойке регистрации. Парня быстро определили в одну из комнат на третьем этаже. Не обремененная мебелью, с собственной ванной. Все предметы промаркированы брайлем, ориентироваться до смешного просто. Итачи обошел ее по периметру, невесомо задевая пальцами предметы, оценивая пространство и габариты окружающих вещей. Оставил свои вещи внутри, прихватив, пожалуй, лишь телефон, и уверенно направился к выходу. – В здании центра есть небольшое кафе, полноценную еду можно достать только там, хотя лавочки с разного типа перекусами ты найдешь практически в любом месте. – Мне бы хватило и чая, – пожимает он плечами, выходя на улицу. На полный осмотр всех доступных мест уходит чуть больше часа, хотя ориентироваться на местности Итачи начинает значительно раньше. Незрячие люди вообще очень чутко понимают расположение вещей в пространстве, чего не скажешь о некоторых личностях с полноценным набором органов чувств. – Ты живешь поблизости? – вдруг переключается в личное Итачи, вытягивая слегка зависнувшего мужчину из собственных мыслей. – Да, в пешей доступности. Я в основном занимаюсь социализацией собак в городе. Беру их себе на какое-то время, вожу во все возможные общественные места, приучаю к жизни в квартире, – любезно кивает знакомому психиатру, – у меня самого есть собака, через нее обучение идет в разы быстрее. – Она здесь? – не без интереса спрашивает парень. – Где-то здесь, да, – оглядывается по сторонам, но территория весьма обширная, пес не всегда бывает в поле видимости, – хочешь познакомиться? – Хочу, – кивает без промедлений. Хатаке подносит пальцы к губам, чтобы издать высокий громкий свист, после чего несколько раз хлопает в ладоши, понимая, что хотя бы что-то из этого будет услышано. Учиха едва заметно отворачивается, не ожидав подобной громкости, и кинологу это определенно должно было прийти в голову значительно раньше. – Извини. Мне стоило предупредить. Его нет в поле зрения. – Ничего, – качает головой Итачи, повернувшись на звук несущейся сломя голову собаки куда быстрее, чем Какаши это вообще замечает. Четвероногий мгновенно уделяет внимание парню, ткнувшись носом в расслабленную ладонь. Брюнет присаживается, не скрывая улыбки. Пальцы пробегают по спине, вытягивают хвост, возвращаются к морде, чтобы оценить ее форму. Поглаживания очень умелые, о чем свидетельствуют прикрытые псиной глаза. – Уухей. – Что за порода? – вскидывает парень голову, все трогая морду. Да, она у него длиннющая. – Ни разу ничего подобного не встречал. – Русская борзая. Среди них поводырей нет, слишком много энергии. В питомцы их тоже редко берут. Им нужно очень много стимуляции и тренировок, иначе они становятся настоящим кошмаром. Итачи кивает, внимательно слушая, уже не исследуя пса, а мерно поглаживая. Уухей прибалдел до такой степени, что уперся головой парню в коленку, позволяя притянуть себя ближе и как следует почесать длинную спину. – Он сюда тоже на работу приходит? – склонил брюнет голову. Общение с собаками ему безумно нравилось – это сразу видно. – Я сертифицировал его, как собаку для моральной поддержки. В основном он просто гуляет, находя себе загрустивших пациентов, но мы и по больницам иногда ездим. Детям очень нравится. – Понимаю, – кивает парень, уже повалив пса на спину и переключившись на живот. Что-то мельтешит вдалеке, привлекая взгляд. Рин ему что-то там машет. – Похоже, мне пора, – роняет взгляд обратно, – Уухея можешь оставить себе, он здесь будет до вечера шататься, – кивок. – С собакой я уже определился, завтра посмотрим, подойдете ли вы друг другу. Часов в 9 утра будешь готов? – Я буду где-нибудь снаружи, – кивает он, не отрываясь от своего нехитрого занятия.