Краски

      — Филипп, я… Филипп…       — Не нужно, — Филипп почти умоляет. Исадора утыкается ему в шею, и Филипп не в силах противиться.       — Я влюбилась в тебя, — она полураздета, она под кайфом и она с ним. Но он не с ней.       — Мне так жаль, — Филипп шепчет искренне.       Исадоре тоже жаль. Филипп чувствует влагу на своей шее и сжимает пальцы в волосах Исадоры сильнее. Исадора не из тех, кто плачет — она из тех, кто глушит боль клубами, наркотиками, Филиппом-Филиппом-Филиппом. Но она не справляется.       Исадора голову поднимает. У нее взгляд пустой, потому что надежды нет. Филипп ее ни за что не примет. Он не старается, потому что и не хочет. Исадора очень хочет.       Исадора белая. Не чистая — пустая. Исадора носит блестки на веках и пошлые стразы, потому что они отражают чужой цвет. Она экспрессивная, она яркая, пока в полной амуниции чужого обожания, но не дома. Дома Исадора полая.       — Что мне делать? — она же готова впитать его цвет, раствориться. Да она бы отдалась полностью, если бы он взял. Филипп не возьмет.       Филипп и так переполнен: он черный. Слишком грязный — слишком ранимый, с нестабильной психикой и моралью. Жертва и насильник в одном лице. Да его самого от себя тошнит.       — Я не знаю.       И Исадоре можно не вглядываться Филиппу в душу своими глазищами с такой надеждой. У белой с чёрным ничего не будет. Это похоже на шахматы. Только Филипп уже давно ходит по чужим белым клетками. По всем ее клеткам. Кто может ему запретить? Исадора не может: Филипп здесь король и королева, а Исадора в шахматы так и не научилась.       Исадора Филиппа целует в губы. Исадора Филиппа белым пачкает намеренно, но ненадолго. Потому что ее следы, оставленные потом и кровью, полностью стираются одним лишь прикосновением Каэтаны. Еще и оттеняют цвет морской волны лишний раз. Нелепо то, что Исадора не может не признать — море Филиппу идет.       Филипп от поцелуев Исадоры раскаляется добела, но крепко сжимает ее плечи и отстраняется. Так правильно для нее же. Потому что Исадора лжет себе, надевая желтое платье или алый костюм, чтобы хоть как-то разбавить свой бесконечный белый. Чёрный было бы честнее. Но от черного Исадора безжалостно задыхается.       — Ты любишь, любишь меня, Филипп! Филипп?       Филипп пальцами рисует на ней жирно. Взглядом ее затыкает, целует как Бог, но не смешивается — не может. Не хочет.       Он бьется об ее бархатные губы до светлых сколов на черном матовом покрытии. Филипп не заботится: его покрытие и так поперек треснутое. Он потом залечит. Наверное.       Исадора его глотает, как воздух. Ей так нужна его дефектность. Она ее путает с глубиной. Филипп хочет помочь Исадоре и делает только хуже.       Все лучшие истории написаны черным по белому. А Исадора прекрасна, честна и открыта — ты только бери и люби. Филипп и любит. Филипп любит Каэтану.       Поэтому Филипп отпускает Исадору. Филипп просит Исадору:       — Прости меня.       Она бьет его по рукам, рыдает и зажимает зияющую рану в груди. Филипп выдрал себя из ее души сам. Это значит, у Исадоры внутри снова кричащее «ничто» и дурь. Нет. Исадора, к несчастью, уже протрезвела.       — Никогда, Филипп.       Они друг напротив друга, как две скалы. Он — акцент — всегда слишком, но без него не то. Она — баланс, глоток свежего воздуха.       Они параллельны.       Но между ними весь мир.