Нет ничего страшней безумия,
Даже раны всё сложнее прятать от себя.
Страшнее безумия
Можешь быть только - ты.
"Сероглазое чудовище!" - кричали недалёкие дети, которых абсолютно не волновали чувства другого человека. Их заботили только их собственные. В детстве всегда чуть проще. Тебя мало что заботит - потому что ты не знаешь громкого слова "ответственность". Но потом,
розовые очки детства и глупого веселья спадают, обнажая суровую реальность. Её серые глаза скользят по твоему телу и оставляют шрамы. Взросление встречает болезненным ударом и ставит на колени, дует страшной действительностью в лицо. А ты лишь стоишь, обнажённый, и не в силах себя защитить, даже прикрыться.
Чон Чонгук слушал эти высказывания на протяжении пяти лет, но, говорят, со временем привыкаешь ко всему. Привык и он. Становится по-настоящему плевать, особенно, когда оскорбления повторяются подобно старой назойливой пластинке. Учишься отращивать игры, скрывая плотно под тканью, словно нож под фартуком кухарки, когда какой-нибудь маньяк вздумает грабить. Нож блестит в темноте и скрывается в ней же, показываясь только по необходимости и приказу хозяина. Волей-неволей ставишь внутренние барьеры и незаметно закрываешься за этой плотной стеной, поднимаешь импровизированный мост, который и отрывает тебя от мира.
Этот молодой человек казался самым
обычным. "Обычным" - как для себя, так и для других. Или нет, он не знал.
Тёмные, словно чёрная краска, волосы. Худое тело, усыпанное синеватыми венами, что подрагивают мельком для глаз от медленно и слабо протекающей в ней крови. Миловидное личико, но при этом острое и точеное. Будто скульптор, лепивший его лицо, не смог выбрать и найти грань между чёткой остротой или мягкостью. Из-за сильных и
неприятных таблеток бледная, как мрамор, кожа, напоминала первые подснежники. Пухлые алые губы и родинка под нижней. В некоторых местах в контрасте с его кожей были редкие родинки, словно чёрными координатами были раскинуты по телу, будто они звёзды. Проведи между ними линию и получится звёздная карта. В нём была одна особенность - её он ненавидел, но пытался принять.
Немногие могут назвать это красивым, а Чонгук и вовсе не даст ответ, ведь он даже не видит своих очей, не видит своих рук. Его путеводителем стала темнота, куда он так боялся провалиться, скатиться, как ненужный груз, и, раскинув руки, лежать, ощущая, как «она». Обнимает, душит, подчиняет. А он не хочет принимать её. Тьма не может стать религией или другом, но и врагом стать тоже не может. Естественна, как сама природа, но приходит неожиданно. Окутывает собою города, а порой и чужие сердца, иногда и невинно светлые глаза. Чонгук не помнит, как выглядит его лицо. И, может, даже если бы благосклонная судьба, дала ему шанс, он мог отругать того скульптора, который добавил не те черты. Если бы только он мог вспомнить цвет кожи. Ведь раньше была она другой, теперь он не может и понять, как снова руки свои принять.
Если бы только судьба была благосклонна. Серые словно туча глаза,
смотрят на этот мир и видят только - мрак пустой, вязкий и холодный. Хотя, может он наоборот видит правду, настоящий мир без красок. Поглощённый тьмой, Чон может только слышать отдельные звуки и ощущать их очень остро. Будь то лёгкое, едва уловимое дуновение ветра из окна, которое пробегается по его голым пяткам и спине, то слышит, как скрипит чужая дверь, отдаваясь эхом далеко в сознании.
Его глаза, некогда голубые и горькие, покрыла
пелена болезни. "Она", что так просто не сойдёт с его тела, вросла, раскинув корни, душила, напоминала постоянно о себе.
Чон Чонгук почти не помнил жизнь до "пелены". Он бережно пытался удержать воспоминания, но понимал, что его внутренний мир становится блеклым, воспоминания путаются. Тем временем реальный мир не стоит на месте и рождается что-то новое, более красивое, - то, что он больше никогда не увидит, не оценит,
не почувствует. То, что люди чувствуют сквозь взгляд, обращённый к ним или к чему-то другому, теперь навсегда потерянно для парня.
Тёмноволосый парень в свои девятнадцать уже испытал горький вкус жизни. В один момент потерять всё без своего желания. Так ещё заперли в одной отдалённой больнице. Она скрывалась за высокими деревьями, окружила себя электрическим забором и поставила кучу охраны на свою территорию.
Чонгук стал замкнутым, насколько возможно было представить.
Пеленой покрылись не только глаза, но и что-то внутри. Он был благодарен врачам, которые помогают ему выживать. Друзей, конечно же, у него не было.
Касательно его родителей. Они честно боролись долгие два года, но потом, когда финансы опустели, и надежда таяла, они бросили его, как мокрого котенка под машину. Его бросили те,
кому он доверял.
Чонгук тогда не плакал, пытался понять, хотя ему исполнилось всего шестнадцать, он искренне старался согласиться с их выбором. И вроде бы получалось, пока он не прознал нечто страшное. То, что однажды ночью свалилось снежным комом.
Он остался один. Не просто брошенный во тьму, что как кобра душила, ломая кости, стирала память. Он - один. Его не навещали. Нагло и дерзко пнули с обрыва, вонзив предварительно нож в худую спину. "Обуза", "бесполезная вещь", "кусок мяса" - именно это отпечаталось на больном сердце, которое кровью медленно обливается.
Парень в ту столь прохладную ночь выплакал всё, что копилось, бежал средь стеллажей воспоминаний огромной библиотеки с крутыми лестницами, но так он мог ориентироваться, словно зрячий, хватая наугад книгу и просматривая, прослушивая эти хрупкие воспоминания. Пазл сложился в болезненную картинку. И он бежал по тёмному туннелю. Тьма хихикала, увлекая дальше за собой, так далеко, что Чонгук выронил книгу, забыв любовь к родителям навсегда. Темнота нагнала его, тихо прошипев: "Попался", и сдавила кости, от чего слёзы лились быстрее, голова болела, а крики переходили лишь в хриплые мычания. Благо тогда медсестра успела вовремя прибежать. Но ни она, никто другой не смог бы вернуть прежнего Чон Чонгука. В ту ночь он продолжал уходить всё дальше по туннелю, с мраком под ручку,
как равный,
покорный,
поражённый.
Апрель плавно перетекал в тёплый и беззаботный май. Время, когда все могут открыть окна и вдыхать тёплый воздух, отдаваясь красоте природе и находя успокоение в свете. Чонгук любил это время года, однако не мог вспомнить вещи, которые его дают. Как выглядит солнце? А жёлтые листья? Позабыл и чувства от прикосновений живых людей, у врачей руки холодные, отрешённые. Парень не считал, что жил, уже как три года.
Иногда он один гулял по двору лечебницы. За своё время пребывания здесь парень выучил его вдоль и поперёк, поэтому и отпускали одного. Но если что при нём всегда была маленькая пластинка с кнопкой. Стоит лишь нажать и ему помогут. Благо, он ещё не разу ею не воспользовался.
Гук прислушивался к пению птиц и, казалось, словно, и он сможет когда-нибудь улететь, ему хотелось стать
ими. Бежать по полю, а когда разбежишься, гордо выправить смольные крылья и воспарить, скрыться за красными облаками, улетая к закату.
Но порой ночью его мучали кошмары, в которых всплывали непонятные очертания чужого лица. Оно корчится от боли, и Чонгук, будто через себя пропускает удары - фантомные боли. Даже мерещилось, будто он чувствует запах, вовсе не больничный, не свой, а какой-то новый и приятный, но понять или описать его он не мог.
В такие моменты парень резко просыпался и старался уловить ещё немного образ этого незнакомца, пытался силой разглядеть чётче его лицо, запомнить, но тьма будто снова играла на его разуме, как на скрипке и он проваливался в сон, упуская образ.
Снова рутина. Каждодневная противная до сжатых меж пальцев волос - рутина. Иногда, когда Чонгуку не хотелось спать, он спрашивал себя зачем ему жить, но убить себя было крайне трудно.
"Урод", который смог найти окно, но это был лишь первый этаж, и он получил лишь несколько травм» или "Слепой, который потерял себя, решил повеситься, но не нашёл верёвку", - такими были бы слова доктора его родителям, которые, наверняка, бы смотрели равнодушно и холодно, внимая словам монотонного врача. От таких мыслей Чонгук усмехался, но слёзы предательски скатывались, как бы он не хотел этого.
Обыденность это - прогулки, таблетки, сон. Иногда он разговаривал сам собой, а потом смеялся с абсурдности своего положения. Порой же слушал громкие удары грома и тарабанящие старое деревянное окно капли дождя. Он будто соединялся с окружением больше, чем с людьми. Прежний Чонгук со стороны наблюдал за тем, как исчезает, неуловимо тонет, слыша противный смех
пелены. Он пытался кончиками пальцев уловить того Чона, что так неизбежно скитался и шёл дальше по туннелю, но не успел словить того даже за плечо. Его прежний образ растворялся, а потом и вовсе исчез,
словно не рождался.
