Эпитафия

      Глаза. Безумно красивого зелёного цвета. Том не мог их никак описать — говорить об изумрудах для него было бы почти оскорбительно, потому что ему казалось, что самоцветы были просто уродливыми булыжниками по сравнению с этими невероятными глазами. Он никогда ещё не видел такого.       Все эти якобы зеленоглазые ублюдки из приюта имели цвет глаз скорее болота, мёртвого и затхлого. Как там обычно говорится? «Глаза — зеркало души»? Определённо. Маленькие злые крысиные глазки, или тупые лошадиные глаза навыкате — грязный зелёный перемешивался с цветом земли, вызывая у Тома отторжение и тошноту. Но смотреть в них иногда приходилось — чтобы показать, что он не боится этих ничтожеств, стараться выразить одним взглядом бесконечное презрение, никогда не прерывать зрительный контакт первым.       Том, несмотря на своё положение приютского отродья, любил всё красивое. И эти глаза были самым прекрасным, что он когда-либо видел.       Мальчик, который с первых секунд покорил Тома в самое сердце, держал своей ещё совсем детской ручкой паучьи, с облупившимся маникюром пальцы воспитательницы — мадам Фитцрой. Она была таким же неприятным человеком, как и всё в этом затхлом приюте — с резкими чертами лица, которые только ухудшала какая-то нездоровая худоба. Её кожа, как и вся она, была сухая, как древний пергамент, и такого же цвета. Ей было всего лет сорок, но она выглядела как старуха. — У меня много дел, так что попроси кого-нибудь тут тебе всё показать, — голос мадам Фитцрой, низкий и скрипучий от крепких солдатских сигарет, которые она курит у себя в кабинете, думая, что никто не знает, неприятно резанул по ушам. — Позвольте мне, — Том с готовностью вышел вперёд, мрачно улыбаясь воспитательнице, — я ему тут всё покажу.       Карга посмотрела на него мёртвым, безэмоциональным взглядом, и лишь кивнула. Несмотря на то, что Том пугал своим видом всех воспитательниц до чёртиков, в плане дисциплины у него всё было хорошо — он не нарушал правил, ни с кем не дрался. Ровно как и ни с кем не дружил, отчего на долю секунды мадам Фитцрой показалось подозрительным его рвение, но все подозрения она отмела почти сразу.       Мальчик смотрит на Тома, как ему казалось, бесконечно долго, а затем ощеривается, как маленькое злобное животное, готовое напасть, пусть даже бой будет неравным и явно для него последним.       Правильно, здесь так и надо. Здесь живут не люди, а животные. Хотя нет, животные — это не подходящее описание. Они руководствуются здравым смыслом, в отличие от малолетних чудовищ, движимых лишь жаждой насилия. Том, однажды чуть не сожранный этой толпой, быстро, но болезненно усвоил урок. — Как тебя зовут? — Гарри.       Гарри оказался довольно интересным мальчиком. Стоило ему немного привыкнуть к новой обстановке, как приют стал его территорией — мальчишка залезал во все углы, сунул нос в каждый закоулок, влюбил в себя добрую часть женского персонала (даже засохшая мадам Фитцрой в его присутствии изредка начала себя вести, как живой человек) и смог более-менее наладить контакт с другими сиротами. Отчасти это проявлялось в том, что его не били так часто, как других новичков — и это была заслуга Тома. Потому что кто из малолеток будет лезть к Гарри, когда за его спиной стоит «этот жуткий фрик», сверкая карими, почти красными глазами?       Гарри не просил его становиться телохранителем — даже больше, он был решительно против — Том сам так решил. Правда, с позиции Гарри «телохранение» выглядело скорее как до одури страшный сталкинг. Том почти никогда с ним не разговаривал, а только смотрел. Смотрел прямо в глаза, отчего появлялось ощущение, что он тянет из него душу. Гарри тоже с ним не разговаривал, стараясь не пересекаться лишний раз.       Ещё через некоторое время Гарри осмелел настолько, что стал влезать в драки, хотя раньше избегал конфликтов. Обычно поводом становилась какая-либо несправедливость, и для Гарри было всё равно — по отношению к нему ли, к кому-то другому ли. Тому это было непонятно — в чём смысл получать по лицу, отстаивая чужие интересы, которые к тебе не имеют никакого отношения?       Однако для Гарри это всё имело смысл, поэтому он самозабвенно дрался, кулаками пытаясь устранить несправедливость. К удовольствию Тома — из драк Гарри выходил победителем чем чаще, тем больше. Мальчик довольно быстро изучил все уловки даже самых мерзких подлецов, и ему хватало ума не выходить одному против нескольких — каждый раз он уязвлял их самолюбие, обзывал трусами, если шакалы сбивались в стаю. К счастью, они все были либо тупые, либо с пародией на благородство, отчего трюк почти всегда срабатывал.       К середине августа уже не было ни одного мальчишки возрастного диапазона Гарри — старшие имели привычку становиться «выше этой детской возни» и не лезли к десятилеткам — который не был бы побит им хоть раз. Кроме Тома. Том не нарывался на драку, да и сам Гарри боялся его, обходя десятой дорогой. Было за что.       Том пугал Гарри своей холодностью, отстранённостью, тем, что в сравнении с остальными мальчишками он казался каким-то неживым.       Гарри не верил в существование души, «потоки энергий» и прочее астрально-паранормальное, если только не в переносном смысле. Однако в Томе он не чувствовал ни души ни энергии вообще во всех смыслах. Единственное живое, что в нём было — это его карие, а на свету и вовсе красные глаза, которые мальчику несколько раз снились в кошмарах. У Гарри создавалось впечатление, что, за неимением собственной души, Том пытался забрать чужие. И наиболее охотно он пытался забрать её у Гарри. Том никогда ни с кем не играл и вообще не общался — после того, как он спросил у Гарри его имя, с ним он тоже больше не разговаривал.       А ещё Том делал всякие… странные вещи, когда его никто не видел, которые Гарри никак не мог объяснить. Предметы двигались вокруг него сами собой — он не трогал их, он разговаривал со змеями на заднем дворе приюта, а те будто слушали и понимали, он разбивал камни, махнув на них рукой, а ещё, Гарри был готов поклясться, что он проклял одного из мальчишек.       Это произошло, когда мальчишка пролил на Тома компот в столовой. Том тогда так посмотрел на него, что у Гарри сердце ушло в пятки, что-то пробормотал, и после этого случая мальчишку несколько дней тошнило. Гарри был уверен, что это сделал Том, потому что позже подглядел, как мальчишка буквально ползал на коленях перед Томом, он снова что-то сказал, и потом мальчик выздоровел, хотя до этого врачи не могли ничего сделать. После того случая Гарри стало интересно, что же с ним не так. Хотя ему было по прежнему страшно, но любопытство ненадолго пересиливало — Гарри хватало смелости подойти к Тому, вдохнуть воздуха, чтобы заговорить, а потом развернуться и убежать, так как запас храбрости заканчивался, а Том смотрел, как на лягушку для препарирования.       А потом Том пропал. Просто в какой-то момент не вышел на завтрак, не ходил по коридорам, не сидел в библиотеке (Гарри специально проверял несколько раз), ничего. На следующий день он тоже не появился, и через день.       В конце концов, Гарри начал спрашивать у других детей и у воспитателей, куда Том внезапно делся. Не то, чтобы его отсутствие Гарри печалило — скорее настораживало и заставляло думать, что он затаился и сейчас выпрыгнет из-за угла.       Но, как оказалось, этого не случится. Старшие туманно объяснили Гарри, что Том незадолго до начала учебного года уезжает в какую-то «особенную школу». «Школу для жутких фриков» — добавляли они.       И Гарри, казалось, впервые за долгое время вздохнул свободно.