Алмазная пыль

16. Джотаро — целый новый мир: невероятный, недосягаемый, неизведанный. Просто чудо, что Джоске всё же открылся этот мир, что он принял его с тяжелыми объятиями, что он не отверг чужака. Да и сколько в них осталось чуждости? Всё одно: отец и дед, сестра и мать, звезды на спинах, повторение истории, пережитый ужас. Они близкие, они родные, и тем страшнее сближаться так, как родным не позволено, но Джоске влечет к нему давно и неумолимо. Он предлагает. Джотаро отказывается и всё же берет. Оба боятся, оба борются. Сначала Джоске думает: может, ему не отказали, чтобы не ранить? Эта мысль приходит в длинные ленивые дни, когда они с Джотаро сидят на диване в номере, и Джоске не понимает, можно ли коснуться его руки, можно ли тронуть, поцеловать. Ему говорят, что не стоит, лучше не надо, чувства можно выражать по-другому — он ведь сам не знает, чего хочет, незачем торопиться, но он хватает Джотаро за руки, он трогает его, он целует — неумело, но пылко. Он заставляет говорить правду: хотя бы на языке тела. В тихие ночи, когда прохладное лето в Морио сменяется жарой, из-за которой не сомкнуть глаз, Джоске всё равно припадает щекой к груди Джотаро, потной и липкой. Под ней горячее, ровно бьющееся сердце. У Джоске оно наверняка мелко, торопливо дрожит — и так каждый раз, когда он остается на ночь под каким-нибудь предлогом. Не привык. Его одолевал страх. Его одолевала страсть. Он думал о любви, он хотел её, но не думал о страсти. Он не думал, что можно пасть так низко и быстро, в кровать к собственному племяннику, и едва ли жалеть об этом. Глухой шепот подсказывает, что он должен жалеть. Барабанный ритм сердца Джотаро, бьющийся в унисон с его, подсказывает другое. У них есть волнительные ночи и захватывающие дни, у них есть целое лето и тени целого рода, стоящие за спинами. Призраки. Не только Джостаров, но и других. Джотаро рассказывает о них не сразу, и их безликие фигуры в воображении Джоске не сразу обретают черты, характеры, истории. Их ноша становится общей, лишь когда её уже не вынести в одиночку, не скрыть: они оба просыпаются от кошмаров в одной постели. Это и есть любовь, думает Джоске. В ней страсть, в ней доверие и уважение. В ней — душераздирающее расставание и обещание вернуться. В прощальном объятии Джотаро, будто укрывающем от шума прибоя, от крика чаек, и от того, другого мира — точно она. Он в последний раз вдыхает запах Джотаро, и чужое дыхание щекочет его ухо. Джоске цепляется, но отпускает. *** 18. Любовь — это ещё и исполненные обещания, да? Это искренняя, взаимная радость от каждого письма, звонка, СМС, сообщения по Интернету. У Джоске — радость громкая и с кучей новостей: на пару листов размашистым почерком; на несколько сообщений, набранных наспех; минимум на десять минут разговора. У Джотаро — радость тихая и невесомая: она заметна в тоне голоса, в тоне письма, в расспросах о самочувствии и мелочах, о которых забывает даже сам Джоске. Их радость становится общей, когда отец решает принять участие в жизни Джоске. Он предлагает ему подумать о поступлении в американский университет. Джоске предлагает Джотаро подумать о будущем. Тот уже не отказывается. Джоске врет маме про обучение по гранту и общежитие, он врет отцу про неурядицы со съемными квартирами и преимущества жизни с Джотаро, который поможет ему освоиться на новом месте, как добропорядочный родственник. Джоске любит родителей, но раз любовь — это доверие, он не хочет подрывать его, даже если он вынужден им воспользоваться. Спасительное лицемерие, маленькая ложь во всеобщее благо. Едва ли ложь, если подумать: им с Джотаро и правда будет намного лучше жить вместе, просто по другим причинам. Так он думал. Он рад, он счастлив, правда. Они скрываются ото всех, но они наконец-то свободны. Он может называть Джотаро на «ты», целовать его на улицах, где их никто не знает, прилюдно касаться. Стыдно, конечно, да и злых взглядов меньше не становится, но люди не поймут, что смотрят на родственников. Прохожих тысячи, миллионы по всему городу, они спешат и сменяют друг друга: им всё равно. Но Джоске остается с Джотаро вдвоем в квартире, где друг от друга не спрятаться, и откуда не уйти в чужой стране, кроме как к отцу и его жене, которая будет ему не рада, и понимает: ему снова страшно. Не как тогда, в Морио, не из-за вины, не из-за боязни, что всё обнаружится. Страшно из-за Джотаро. Общий быт — это не так весело, как он думал. Ссоры из-за привычек и заскоков — тоже. Джотаро уже не удивительный новый мир, уже не идеал. Он — человек, запирающийся в своем кабинете и пьющий кофе без сахара, он — любитель холодных душей, который забывает поворачивать кран на нормальную температуру, и он расстается с привычками также медленно, как и с сигаретами. С этим можно справиться, верно? Джоске тоже не подарок: сорит, забывается, упрекает, но ведь так у всех? И все ищут компромисс, пока не находят его. Это тоже любовь. Он напоминает себе об этом, когда его влюбленность трескается вместе с идеалом, будто зеркало; когда под ней остается нечто сильнее, крепче — и оттого ещё страшнее; когда перед ним остается усталый, измотанный жизнью одиночка, которого он пытался изменить. Долой неизгладимое страдание. Кажется, Джотаро готов меняться ряди него. Он дома, он вернулся с работы. Джоске тянется к нему, чтобы обнять и забрать пальто. Руки Джотаро, покрытые мелкими шрамами и испачканные чернилами, цепляются за него и не хотят отпускать. Дверь за ним уже закрылась. *** 28. Джотаро не меняется. Джоске полюбил в нем эту стойкость, и она же его погубила. Погубила его, но спасла Джолин. Спасла их всех. Джоске не успел во Флориду, не успел догнать беглеца, который на днях ещё был прикован к постели в палате Фонда. Он не может смотреть Джолин в глаза. Она не знает о них. Джолин тоже чувствовала, как родинку на спине зажгло так, будто с неё живьем сдирали кожу? Будто это жжение, раскаленное добела, потекло по венам и дошло до сердца, как невидимый тромб? А потом всё пропало. Оборвалась жизнь. Судя по её лицу на похоронах, так и было. Священник изъясняется как можно скромнее и короче — его хотят скорее спровадить просто в силу профессии. Гроба нет: хоронят урну с прахом, как и завещано. Идет короткий дождь, и над сырой землей сияет неуместная, никому не нужная радуга. Точно так же этот мир, старый и неизменный, неуместен без Джотаро. Джоске говорит себе, что не может остаться у могилы дольше, чем положено родственнику, но ему плевать — за столько лет все и так должны были догадаться, с их-то семейной привычкой играть в молчанку. Плевать, что он плачет и до боли сжимает плечи Джолин и Шизуки, сухие руки отца и сестры, что он не может смотреть на Сьюзи Кью и Садао Куджо, потому что Джотаро больше нет с ними. Он оставил целый свет. Через месяц после похорон Джолин признается ему, что читала диск памяти отца. Они сидят за кухонным столом в опустевшей квартире, и Джолин не находит, куда деть руки, куда деть тяжелый взгляд, полный отвращения. Джоске виновато объясняется, как преступник, пойманный с поличным — не за тем, чтобы обелить себя, но за тем, чтобы Джолин не очернила отца в своей памяти. Он поверить не может, что настал тот ужасный день, когда им придется за всё ответить. Тот день, когда Джотаро больше не вернется ни с работы, ни из командировки; не заварит кофе без сахара, не щелкнет замком двери в кабинете, не включит в ванной до того ледяную воду, что покажется, будто он до сих пор пытается смыть с себя раскаленный песок. После него остаются черновики научных трудов и внушительная библиотека; кружка, подаренная Джоске, из которой он пил последние лет пять; наручные часы, продолжающие свой ход без него: дорогие сердцу вещи. Остается хмурая Джолин с дрожащими кулаками, тишина и смирение. Это всё ещё любовь? Память о ней. Губы, припадающие к воротнику белого пальто — кажется, будто оно пахнет морской солью; потускневшие значки пацифика и сердца, запрятанные в ящике Джотаро; крепко засевшее кольцо на пальце Джоске — льнет к коже ещё плотнее, чем выжженная звезда. Он рассеянно вертит в руках свой старый значок сердца, когда наконец решается прикоснуться к вещам в кабинете Джотаро. Какое славное сердце: оно никогда не билось, не ломалось. Его не нужно было чинить. Хороший металл, хоть и потускневший. Он выдержал, потому что с ним бережно обращались? Взгляд падает на фотографии на столе Джотаро: фото его друзей посреди пустыни, фото Джолин и её мамы, фото летом девяносто девятого. Все они бережно вставлены в рамки, выдвинуты на видное место. «Хочешь знать, как это было, Джоске? Он сунул мне долбанный кулон, мол, это должно было меня спасти, и сказал, что всегда дорожил мной, а потом свалился — я подумала, что замертво. Кулон взяла, поверила. Во всё поверила. Даже когда умирала, я до последнего верила, что отец... что папа спасет меня. Но все эти его кулоны, все эти его секреты... меня-то они, может, и спасли, но не его». Металл значка согревается в ладони. Пацифик всё ещё лежит на дне ящика. Джоске вдыхает полной грудью и едва не закашливается: в затхлом воздухе полно пыли. На книгах, наверное, скопился целый столп. «А тебя, Джоске? Тебя его трюки спасли, черт побери? Легче стало? Я видела, он и с тобой это провернуть пытался, но ты не позволил. Не знаю, как ты терпел его столько лет, честно». Легче не стало. Джоске берет в руку пацифик. Два значка тяжелеют в руке: мир и любовь, память и смирение. С горя он сжимает кулак так сильно, что металл впивается в ладонь. *** 42. Сегодня годовщина. К закату Джоске приносит цветы на могилу и замечает, что надгробья уже лежит небольшой букет: наверное, Джолин пришла раньше него. Повезло, они не столкнулись. Каждому из них есть, что вспомнить, но она видела каждое воспоминание Джотаро об их прошлом, хорошее и плохое. Просмотрела, возненавидела, и вроде бы отпустила. Джолин всё ещё считает его другом, прадядей, и Джоске всегда готов прийти к ней на помощь. Дело лишь в том, что она приходит вспоминать отца, а он — любовника. Любовника ли? Они никогда не называли так друг друга при его жизни, они просто были друг у друга. Наверное, Джоске уже не любит Джотаро — иначе бы внутри всё горело и корчилось в муках, — он просто помнит его. Он кладет белые цветы у надгробья, близко к цветам Джолин, но не рядом, и закрывает глаза. Вечерний ветер колышет листву, бьет в лицо, треплет волосы. Есть движение, есть звук. Есть ощущение, что рядом кто-то стоит. — Привет, Джотаро. Надеюсь, всё хорошо у тебя, у отца и Сьюзи Кью. — Джоске невольно ждет, что ветер ответит ему, но он лишь шумит среди травы. — Вроде бы до меня Джолин тут была... Рад, что она пришла даже раньше меня, не забывает своего старика. Ты же знаешь, какая она у тебя молодец, а? Хотя ладно, про себя она наверняка уже рассказала, так что не буду повторяться. Просто знай, что она пробивным характером пошла в тебя, и у неё ещё все впереди. А я, ну... Живу потихоньку. Меня недавно повысили, пожалуй, это самая большая новость. Всё идет своим чередом. Что ещё тебе рассказать? А, я вот в кои-то веки бороду отрастил, как видишь. Джолин не нравится, а Шизука говорит, что мне идет — не знаю, кому верить. Тебе бы, думаю, понравилось, только ты бы жаловался, что она колется. Ну... были бы квиты, ты ведь тоже как-то бороду отращивал, а я терпел. Выглядело и правда круто. Он моргает. Лицо Джотаро явилось перед ним так ярко, что Джоске почти ощутил укол чужих жестких волос на коже. — Знаешь, когда мне исполнилось двадцать восемь, я поверить не мог, что мне уже столько же лет, сколько было тебе, когда мы познакомились. Рассказал бы мне кто в шестнадцать, каким серьёзным дядькой я стану в двадцать восемь, я бы рассмеялся. Теперь мне столько же лет, сколько было тебе, когда ты погиб, а я снова не могу поверить. И в число, и в то, что я дожил, а ты нет. Тебе бы сейчас было... господи боже, пятьдесят четыре? Вот так мы стариканы. Но, спорю, ты бы всё ещё выглядел лет на десять моложе. Его пустой смешок звенит посреди кладбища. Ветер усмехается вместе с Джоске: так ему показалось. Усмехается и выжидающе замолкает. Джоске не знает, стоит ли озвучивать ещё одну мысль, которая промелькнула у него на уме, но он всегда рассказывал Джотаро обо всем, что его волновало, и тот всегда слушал — при жизни и после. — Ладно, ладно, ты меня раскусил. Правда хочешь это услышать? На моей работе есть один парень, Джейден, почти мой ровесник. Раньше мы как-то не особо общались, а теперь, когда меня повысили, чаще видимся... Он толковый мужик, умный. Так вот, мы как-то разговорились о девяностых, о технологическом прогрессе, о ностальгии... Я аж Морио вспомнил, и тебя. И чуть не прослушал, как меня пригласили на выходных встретиться и выпить кофе, ха-ха. По-моему, про меня почти весь отдел знает, и Джейден не исключение. Если я всё правильно понял, конечно. Уж не знаю, что из этого выйдет... лишь бы работе не мешало. Ветер стихает. Джоске раскачивается из стороны в сторону, пока рассказывает, смотрит себе под ноги, и сухая ветка трескается у него под ботинком. Он поднимает взгляд на надгробье. — Ха... Ты бы ревновал, да, Джотаро? О, ты бы чертовски ревновал. Но ты бы отпустил меня. Его лицо снова обдает прохладой, мягко и невесомо. Закат окрашивает белые цветы на могиле оранжевым. — Да, знаю. Без глупостей. Он неплохой парень, правда. Прикольно морщится, как ты, когда о чем-нибудь задума... А вообще, знаешь, сравнивать — неправильно. Вы совсем разные, и это круто. Некруто, что Джотаро поделил его жизнь на «до» и «после», но Джоске ни о чем не жалеет. Не сравнивает. Так и должно быть, да? Он жил себе до Джотаро, жил с ним. Просто не сразу пришел к осознанию, что он будет жить и после. Джоске ещё раз поправляет цветы у надгробия, ласково проводит по нему рукой — так, как некогда гладил по голове Джотаро, и ещё несколько минут молчит: прощается. Он вспоминает закаты и теплые пески Морио; соленые брызги на лицах; ветер в волосах — куда сильнее, чем этот; фуражку, сброшенную в песок, и удушающие объятия — месть за фуражку. Месть, которая заставляла хохотать на весь пустой берег и запрокидывать голову. Джоске уходит от могилы, запрокинув голову к небу. Он перестал оборачиваться много лет назад: с тех пор, как однажды зарыл в землю у надгробия свои школьные значки. — И я тебя, Джотаро.