Подмастерья часовщика

- Подъем, — я едва успеваю продрать глаза как Ульфрик поднимает меня за запястье, — весь день тут спать не получится. Я ёжусь от утренней прохлады и выглядываю из палатки — в неё едва пробиваются первые лучи света и веет рассветной свежестью росы. Не дожидаясь меня, Ульфрик широкими шагами направляется к выходу, а я неуклюже следую за ним. На улице нас ждёт небольшой отряд, Ралофа и Ольгерда среди них я не вижу. Ярл отходит, чтобы поговорить с пожилым мужчиной, а затем с невероятной легкостью и ловкостью запрыгивает на приведённого для него вороного коня. – На коне удержаться сможешь? — спрашивает меня грубоватый голос и, обернувшись, я вижу солдата, держащего за вожжи спокойную на вид кобылу. Но на его вопрос у меня нет ответа. С тех пор как я однажды упала с лошади своего соседа, давшего мне свою клячу для поездки в Скинград, лошади вызывали у меня как минимум опасение, а как максимум желание пойти пешком. Я слабо помню, как правильно забираться на коня, не то, что как ехать галопом или трусцой. С трудом, под дружные смешки других всадников, я коряво водружаюсь на кобылу и вцепляюсь в вожжи. Даже поступь коня Ульфрика выглядит вальяжной. — Неудивительно, что Сиродил отдался талморцам, — с добродушной иронией замечает он, подъезжая поближе и окидывая высокомерно-снисходительным взглядом мою позу, — вы даже на коне удержаться не способны, что говорить о том, чтобы удержать свою землю. Раздается громкий гогот солдат, и я очень тихо, так чтобы эта фраза осталась между мной и ярлом, произношу: — Тогда почему мы с тобой буквально день назад стояли у одной плахи в плену у имперцев? — ехидно интересуюсь я, прощупывая границы. В глазах Ульфрика на мгновение вспыхивает ярость, а затем он, видимо, решает, что тягаться с девчонкой в остроумии у него нет причин и усмехается. — На этот раз отделаешься легко, а в дальнейшем — советую следить за тем, что ты говоришь ярлу, — сказав это, он со всей дури ударяет мою кобылу хлыстом и та мчится вперёд так, что на мгновение воздух покидает мои легкие. Я со всей силы прижимаюсь к шее животного, и внезапно меня пробивает на азартный хохот. Несмотря на изнеможённость, отсутствие сна и отдыха, страх перед неизвестным и неуверенность в будущем, меня почему-то радует эта скорость и этот полёт, в моей голове — пусто, и я просто наслаждаюсь моментом, изо всех сил вцепившись в гриву лошади. Когда она останавливается, мне не отдышаться. Я оглядываюсь и вижу группу, отдаляющуюся от меня в противоположном от меня направлении. Я, тяжело дыша, наконец прикладываю силу к вожжам, вспоминаю как управлять лошадью и пускаю ее в неуклюжую трусцу. Я догоняю одного из солдат, видимо оставленного слегка позади, чтобы подстраховать меня. На мое удивление он оказывается довольно добродушным и приятным, не таким мужланистым как остальные офицеры. Я вижу в его лице отдаленную правильность и строгость имперца. — Издеваются над тобой? — с доброй усмешкой спрашивает он, протягивая руку (я замечаю, что он первый кто следует этой исконно имперской традиции), — я — Филипп, ты… Дрэма, правильно произношу? Я с радостью жму его руку — мне не хватало имперской официозности и сдержанности на этой холодной суровой земле. *** — Мои родители переехали в Скайрим, когда мне было 6… У них была сеть лавок и таверн по всему Тамриэлю пока, знаешь… – Война, –– понимающе киваю я, и одергиваю свою лошадь, которая пытается в очередной раз остановиться чтобы полакомиться ближайшей травой. Наш отряд едет медленно, несколько рассредоточено, чтобы не привлекать лишнего внимания. Солнце в зените, мне уже практически тепло, и шуба свисает с седла словно самая обычная дорожная накидка. Филипп тянется через меня и помогает мне одернуть лошадь. Я возвращаюсь к диалогу: – Я не помню войны, родилась сразу после нее. – Я тоже не помню, –– пожимает плечами Филипп, –– зато я прекрасно помню свое детство в Скайриме. Думаю, ты задавалась вопросом, почему имперец участвует во всем этом странном предприятии. Я предвкушаю горячую политическую речь, но, как ни странно, голос Филиппа, наоборот, утихает и он словно погружается в свои мысли. Некоторое время мы едем молча, и я наслаждаюсь теплом солнца и пейзажем. Природа в Скайриме кажется практически искусственной, такой выверенной и нетронутой она представляется –– мы едем через еловую рощу, перемежающуюся с покрытым мхом болотом. Небо над Скайримом низкое, словно тяжелый бледный купол. На секунду я отвлекаюсь на пару озлобленных голосов наших однополчан, скрываемых плотной рощей елей. – Не суди их строго, –– наконец с натянутой радостью говорит Филипп, –– они суровые люди, не такие как мы… В чем-то даже лучше, знаешь… Нам вообще среди них не место, не будь я боевым магом они бы меня вообще не взяли. – Ты маг!? – удивленно восклицаю я: даже в Анвильской коллегии магов имперцев не особо жаловали, что говорить о Скайриме. Филипп добродушно усмехается, и я не могу не улыбнуться ему в ответ. Я разглядываю его чуть лучше – в его лице читаются черты настоящего чистокровного имперца, его расслабленная и уверенная поза выдает имперца из знатной и старой семьи. Его светлые волосы и загорелое лицо прекрасно иллюстрируют идеального война Алессианской империи. – Знаю, знаю – как там в этой поговорке? «Имперец так же хорош в магии, как эльф в торговле?» Признаться, – он говорит напускным шепотом и склоняет голову ко мне, –– я был далеко не самым талантливом учеником среди своих ровесников –– выпустился, когда те, с кем поступал уже забили на магию и приторговывали скумой, попутно защищая поставляющих каджитов. Я звонко смеюсь и Филипп вместе со мной. Я поправляю свои нечёсаные и запутанные каштановые кудри, надеясь, что они выглядят прилично. В тот момент, когда я хочу вставить свою реплику, с другой стороны от Филиппа появляется Ульфрик. – Кажется мне, Филипп, что ты попутал имперскую прогулку с повстанческой вылазкой, – жестко говорит он и слегка щурит глаза, – ты не в Сиродиле и не в Хаафингаре, стоит быть более внимательным и осторожным. И вообще – если ты пришел сюда как маг, – шуруй в начало строя, нечего крысить позади. По ожесточившемуся лицу Филиппа я понимаю, что он не считает эту претензию обоснованной, но делает выбор в пользу того, чтобы не вступать в конфликт. Он молча вскидывает вожжи и исчезает в ближайшей аллее. – А ты вместо того, чтобы хихикать, лучше бы поучилась у него чему-нибудь, – не менее жестко обращается ко мне ярл, –– никогда не поверю, что имперец больше преуспевает в магии, чем бретонка. Хочешь оставаться с нами, покажи, чем ты можешь пригодиться. Я тоже решаю не отвечать и в этот раз Ульфрик, видимо, раздражается отсутствием моей реакции и продолжает провоцировать меня. – Что, этот щенок напоминает тебе о твоей прекрасной родине, которая тебя чуть на свиной ужин не пустила? –– ехидно вопрошает ярл и его конь практически трется о мою кобылу. Я молча устремляю взгляд вперед. – Тратишь время, –– наконец немного истерично усмехаюсь я, - я слишком привыкла к остроумию, чтобы впечатляться такими колкостями. – Бретонцы высокомерны, точно мне говорил Галмар, – уже чуть более спокойно и доброжелательно говорит ярл, – хочу я видеть его лицо, попробуй ты потренироваться в остроумии с ним. Побежишь к западной границе быстрей, чем твой новый дружок к талморцам. – Уж за него я бы не волновалась, – вдруг смеюсь я, понимая абсурдность опасений ярла и его полнейшее непонимание имперской сущности, – если кто и бегает здесь к талморцам, то точно не он. По каким бы причинам он ни был с вами, имперцы слишком преданны своим решениям, чтобы так просто менять стороны. – Я смотрю ты хорошо разбираешься в имперцах? – язвительно спрашивает Ульфрик. – Получше многих, к сожалению. Наш диалог прерывается, когда к нам присоединяется мужчина, предоставивший Ульфрику коня в самом начале нашего путешествия. Они заводят какой-то важный разговор, и я мудро пропускаю их вперед и плетусь сзади, сожалея что не могу точить лясы с Филиппом, по старой доброй имперской традиции. В Скайриме такая пустая болтовня кажется неприемлемой. * * * В светлой дымке северной летней ночи я наконец отчетливо вижу огни крепости. Я снова кутаюсь в шубу: очевидно Виндхельм стоит на море и с него дует леденящий душу ветер. Замок вызывает у меня подсознательное чувство дискомфорта, и я еще точно не могу понять почему именно. Сам город мрачен и тяжел, он нависает сверху словно огромный страж, словно у стен есть уши, а сама архитектура напоминает мне скорее военную крепость, чем город. Я сама всю жизнь прожила в портовом городе, но в Виндхельме нет ничего от светлого простодушия Анвила, от его праздничных ярких цветов и изысканных украшений. Это суровый мир, не знающий изысков и полностью погруженный в практичность и посвященный чуть более чем полностью –– войне и политике. Встреча Ульфрика в Виндхельме производит на меня неизгладимое впечатление. Я не нуждаюсь в представлении, чтобы понять, кто Галмар. Суровый вояка взвывает глубоким рыком радости при виде Ульфрика в дверях дворца –– он обнимает его словно родного брата и хлопает своими могучими ладонями по его широким плечам с такой неистовой силой, что этот стук отдается ото всех стен. Остальной присутствующий штаб скандирует имя ярла, и он вступает на постамент, где стоит трон и вскидывает свой огромный кулак в воздух. Заполненный людьми зал – преимущественно нордами – отмечаю я, и даже вижу среди них множество облаченных в тяжелую броню женщин, – взрывается различными возгласами: кто-то скандирует имя ярла, кто-то поет то, что мне напоминает гимн, кто-то просто свистит и кричит. Я пытаюсь найти в толпе Филиппа, но не преуспеваю и вынуждена прижаться к стене, поскольку моя хрупкая фигура никак не вписывается в толпу нордов. Ульфрик поднимает обе руки, прося тишины. Толпа тут же утихает, за исключением небольшой волны шепота. Когда и она исчезает, ярл начинает говорить, и его раскатистый голос доносится даже до того отдаленного угла, где прячусь я. – Братья и Сестры Бури, – начинает он; я скрещиваю руки на груди и ухмыляюсь себе под нос – никогда не любила эти пламенные речи. – Мы в очередной раз доказали имперцам, что у них нет ни единого шанса перед нашей великой армией –– Толпа взрывается одобрительным гулом. – … Мы снова показали им, что кроме предательской дружбы с погаными эльфами есть другие способы доказать свое превосходство и власть – Я чувствую, как кто-то слабо похлопывает меня по руке – оборачиваюсь и вижу девушку, нордку, чуть младше меня. – Идем со мной, – я едва слышу ее сквозь возгласы толпы и желая покинуть это мероприятие следую за девушкой. Она выводит меня в прохладный коридор, дышать в котором приятнее и легче – я жадно глотаю воздух, а девушка настойчиво тянет меня за руку за собой. – Кто ты? – наконец устало спрашиваю ее, – куда мы идем!? – Эрика, – кротко отвечает она, – в купальню. – В купальню!? – удивленно повторяю я, не совсем понимая, что она имеет в виду. Эрика ничего не отвечает, она распахивает одну из дверей, и меня обдает горячим воздухом. Девушка аккуратно стаскивает с меня шубу, затем еще более настойчиво подаренный мне утепленный комплект и наконец – мое потрепанное в путешествии имперское нижнее платье. Тут же она исчезает, и я остаюсь наедине с огромной ванной. Такие в Сиродиле считаются роскошью. Я подхожу к ней и аккуратно опускаюсь с головой в горячую воду – она тут же окрашивается в мутный цвет, когда с меня сходит дорожная грязь, пыль и запекшаяся кровь – но мне все равно, я закрываю глаза и стараюсь расслабиться – что-то гложет меня во всем этом, но я стараюсь не думать об этом и наслаждаюсь приятной негой. На полу я нахожу мыло и яростно натираюсь им, время от времени меня пробивает на слезу, когда я случайно забываю о какой-нибудь мелкой царапине. Только сейчас я осознаю, как стонут мои мышцы и полученные раны. Эрика появляется еще раз как раз в тот момент, когда я вытираюсь грубой тканью, видимо, северным аналогом полотенца. Она держит в руках новое платье и смотрит на меня пустым тупым взглядом. Я с опаской беру одежду из ее рук и пытаюсь разговорить девушку – это место кажется мне все более жутким. Еще страннее – платье это – исконно редгардское, сшитое по редгардским лекалам из редгардского хлопка, с запа́хом… такие делают только их искусные швеи. Я провожу пальцами по многочисленным пуговицам на передней части корсета и понимаю, что платье кто-то носил до меня. Дома я работала в ателье, поэтому я-то знаю… Но меня это как минимум удивляет, если не сказать, что напрягает. Эрика молчит и упорно не отвечает на мои вопросы, она отводит меня обратно в центральный зал и стоит дверям распахнуться, как мой моя челюсть невольно падает. В центре зала стоит стол, набитый всевозможными яствами, весь зал ярко освещен многочисленными свечами. Во главе сидит ярл, по его правую руку сидит Галмар, а по левую место пустует. Я пересекаюсь взглядом с Ульфриком, он делает едва заметный жест, и я тихо проскальзываю, чтобы сесть на это место. Пир громок, весел и – как мне кажется, бесконечен. Сначала я стесняюсь, но затем на столе внезапно появляется вино, и пир перестает быть таким скучным. Краска приливает к моему лицу, я веселею, как и женщина, сидящая слева от меня – мы начинаем говорить, и она оказывается вполне приятным собеседником, невзирая на ее генеральскую должность и сильный нордский акцент. Вино между нам льется рекой, я смеюсь и… не пьянею. Бретонцы не пьянеют как люди, мы пользуемся всеми преимуществами этого напитка, избегая печальных последствий. Если бы именно это было ключом к избеганию плохих ситуаций! Со временем я замечаю, что толпа иссякает, яства и посуда исчезают со стола и вдруг неожиданно для меня моя собеседница – Ингрид – желает мне спокойного сна и исчезает. Я оборачиваюсь и понимаю, что Галмар стоит возле и Ульфрика и с добродушно снобским лицом быстро говорит ему какие-то последние на вечер слова – наконец он бросает на меня высокомерный взгляд, видимо прощаясь со мной таким образом и широкой быстрой походкой исчезает за огромными дубовыми дверями. Я оглядываюсь и понимаю, что осталась с ярлом одна и допускаю, что таких ситуаций происходить не должно. Я неуклюже встаю из-за скамьи, на которой сидела и гляжу на Ульфрика – он вальяжно развалился на своем широком дубовом стуле и тоже внимательно смотрит на меня. – Куда-то торопишься? – спокойно и как-то зловеще спрашивает он, – ночь длинная, я думаю нам есть о чем поболтать. Мое сердце проскакивает удар, я вздрагиваю, но послушно сажусь на обратно за скамью. Я чувствую, что дрожу, потому что понимаю, в каком направлении развивается ситуация. Ульфрик же поднимается и подходит ближе ко мне, я не оборачиваюсь и тяжело дышу. Краем глаза я замечаю, что он подает мне руку, и решаю, что безопаснее играть по правилам ярла. С его помощью, дрожа, я встаю прямо напротив него.