Подмастерья часовщика

— Ну, что, полагаю тут наши пути расходятся, — я оборачиваюсь и понимаю, что это Ульфрик отдал мне свой лисий воротник, — у тебя небось свои дела в Скайриме есть. Я ничего не отвечаю. Признаться, я не знаю, что ответить. Даже если бы у меня и были свои дела, все давно улетело каджиту под хвост. По правде говоря, к границе я больше на катапультный выстрел на приближусь, а к имперцам — тем более, Обливион их забери. Хватит! Один раз уже прогулялась на плаху и перспектива снова оказаться даже где-то около нее меня не радовала от слова «совсем». А имперские отряды, локализованные в Скайриме, только Кирстин во мне и видят — и попробуй докажи, что это не так. Вот тебе и, мать их, соотечественники, блять. Друзей или хотя бы знакомых в Скайриме у меня отродясь не было. А теперь еще нет и документов, денег — казенных и личных — и как минимум — соответствующей погоде одежды. Ситуация, в которой я оказалась не могла быть хуже, я чувствую себя изнеможденной и ослабленной. У меня нет ни единой мысли, куда идти, к кому обратиться, как вернуться домой. — Молчишь, значит, — с ноткой насмешки в голосе продолжает Ульфрик, — некуда тебе идти, правильно я понимаю? Я опускаю голову и тяжело вздыхаю. — Некуда, — говорю. Ульфрик, заметно повеселевший после того, как сумел ускользнуть из крепкой хватки Ситиса, постепенно приобрёл более оживленное, уверенное настроение. — Ну тогда пойдешь с нами, — говорит он мне, — у нас таких как ты — целая армия. Тех, кого предала Империя и отняла у них все. Зовут то тебя как? — Дрэма, меня зовут Дрэма. Ульфрик окинул меня странным взглядом, выбивающимся из его нынешнего настроения — так же он смотрел на меня в повозке, пару часов назад. — Интересное имя, – задумчиво говорит он, почесав бороду – кажется я его уже где-то слышал. Затем он теряет интерес ко мне и поворачивается к двум мужчинам: — Пойдем в ближайший лагерь, к северо-востоку отсюда, – уверенно говорит Ульфрик, — сделаем там небольшой привал, подкрепимся, переоденемся и сразу выдвинемся на север— не пройдет и ночи, как это место кишмя кишеть имперцами будет. На долгое время мы все погружаемся в свои невеселые мысли. Я радуюсь, что широкие спины мужчин прикрывают меня от ледяного северного ветра и думаю о своей невеселой судьбе - думаю о своей матери, которую я оставила совсем одной, представляю как бесится хозяйка в лавке, в которой я работаю, горько усмехаюсь от мысли, что отец даже не заметит, что я исчезла. Тем не менее, я жадно вглядываюсь в новые для меня пейзажи, размышляю о новых знакомствах и даже аккуратно начинаю задумываться о том, что делать дальше. Наконец Ульфрик равняется со мной и некоторое время мы идём молча. Краем глаза я стараюсь внимательнее рассмотреть своего благодеятеля – на вид ему лет 40, он светловолос и могуч - «прямо как в сказках про древних нордов» - невольно улыбаюсь я, опуская голову, чтобы скрыть свое изумление. Ульфрик всем своим видом воспроизводит образ беспощадного и непоколебимого северного война, его широкая спина покрыта роскошной меховой накидкой, густые длинные волосы заплетены в косички в некоторых местах, а пояс увешен найденным оружием. То, как ловко и гордо он несет свое мощное тело не может не внушать одновременно доверия, уважения и опасения. Мужчина замечает, что я исподлобья кошусь на него. — Дрэма, значит... – все с той же ноткой насмешки начинает ярл, — бретонка, что ли? — Как ты догадался? — искренне удивляюсь я: в Сиродиле мало кто различал во мне бретонские черты, кроме некоторых эльфов, которые обычно ставили мне это в вину, – наполовину правда, отец имперец… — Да конечно! На лице у тебя все написано, – наконец усмехается мужчина, — не такие грубые черты, как у нордки и не такая хитрая физиономия, как у имперки. Далековато тебя от Хай Рока занесло. — Я никогда там не бывала. Я родилась и выросла в Анвиле, что на юге Сиродила. — Помяни мое слово, у Ралофа за пазухой есть история про «одну девчонку, в которую он был когда-то влюблен», хотя в случае портового города, думаю, даже несколько… — вмешивается вдруг Ольгерд, добродушно смеясь. Я бросаю испуганный взгляд на ярла и вижу, что он слегка щурит голубые глаза – видимо, недовольный тем, что Ольгерд так беспардонно вклинивается в диалог. Ралоф же ничего не говорит, но кидает на товарища неодобрительный взгляд. Ярл теряет интерес в разговоре и опережает нас - я же продолжаю путь, заняв положение между Ралофом и Ольгердом. – Если ты бретонка, так может покажешь пару фокусов? — спрашивает вдруг явно заинтересованный Ралоф. — Я не умею в фокусы, — устало говорю я, но все же раскрываю ладонь и показываю Ралофу крохотный огненный шарик, мерно вращающийся в ожидании того, что я кину его во врага. Лицо Ралофа на мгновение омрачается то ли разочарованностью, то ли сочувствием. — К северу от нашей столицы, загадочно начинает он и стоит мне сделать предположение, как он с омерзением прерывает меня, — да какой Солитьюд! Виндхельм конечно же! — далее следует какая-то патриотическая лекция на тему легитимности двух столиц, которую я пропускаю мимо ушей, частично из-за усталость, частично от косноязычности самого Ралофа. Мое внимание подключатся где-то к середине его монолога: «… к северу, если подняться на гору и пройти сквозь то, что осталась от Винтерхолда — есть какая-то академия, школа — не знаю, в общем, я этими делами не особо интересуюсь — один мой товарищ…» — Не девчонка на сей раз!? — по-гоблински хихикая уточняет Ольгерд, плетущийся прямо за нами чтобы не упустить возможность подъебнуть Ралофа. Потому что Ралоф каждый раз реагирует словно пятилетка, хмуря свои большие пушистые брови. — Ну разве что твоя сеструха, — огрызается он и недоброжелательные взгляды превращаются в угрожающие. Я хочу прервать надвигающуюся перепалку, но вмешивается раздражённый Ульфрик: — Отставить споры, — сурово командует он и бросает на обоих солдат ледяной взгляд, — нечего тратить силы пока не дойдем до лагеря. Голос ярла холоден и даже я понимаю, что Ольгерд и Ралоф в чем-то перешагнули границы воинского приличия. Они пропускают меня вперед и я снова иду рядом с Ульфриком, чувствуя как мои ноги с каждым шагом слабеют - я чувствую себя смертельно уставшей. Ярл вдруг снимает с пояса флягу и протягивает мне. Я открываю ее и делаю глоток, тут же морщась в агонии от текущего по моему нутру самогона. Ульфрик грозно, но добродушно усмехается. — А ты что думала, я тебя водицей согревать буду? - ехидно вопрошает он, - снял с имперского солдата... ну и дрянь же вы хлещете, в вашем Сиродиле… Кстати о Сиродиле, дорогуша… — В гости не принято с пустыми руками приходить, — улыбается вдруг ярл, – смотри, вон там лисица. Попадешь в глаз — разрешу к платью пришить. Мне эта шутка смешной не кажется, но я все же снимаю со спины лук и выискиваю наиболее сохранившуюся стрелу. По одному ее виду я понимаю, что как надо она не полетит, и дугу придется корректировать. Лиса видимо выслеживает небольшое семейство кроликов и уходить никуда не собирается: это дает мне время сосредоточиться. Я вставляю стрелу в лук и натягиваю тетиву. Я хорошо умею обращаться с имперскими луками, именно таким я пользуюсь дома. А вот стрелы явно местные — по их некогда аккуратным, подрезанным перьям можно предположить, что нордские стрелы гораздо лучше приспособлены для своей функции, чем сиродильскиие. Я выпускаю стрелу и она – как я полагала — летит по кривой дуге и попадает животному в бедро. Лиса подскакивает от неожиданности и пускается наутек, хромая. Я же выхватываю вторую стрелу и выпускаю ее, попадая в спину. Остается только добить существо, что я делать ненавижу. Будь у меня хорошие стрелы, я бы попала прямо в голову и мне бы не пришлось заниматься этим. Мое положение спасает Ралоф: будучи ближе всего, он подбегает к лисе и добивает ее кинжалом. — Неплохо, неплохо, — мягко улыбается ярл, — дадим тебе стрелы получше, и может в следующий раз покажешь что-нибудь более впечатляющее. Охотишься? — В свободное время, — коротко отвечаю я, вешая лук на спину. Есть вещи, которые я не хочу рассказывать ярлу Виндхельма: он смотрит мне прямо в глаза и прекрасно это понимает. В его взгляде я вижу помесь заинтригованности и впечатленности. Он чешет бороду и пожирает меня властным взглядом - я тоже гляжу на него и затем резко отворачиваюсь: я не люблю когда на меня так смотрят, но этот взгляд я прекрасно знаю и видеть эти эмоции на лице ярла не может не льстить. * * * В лагерь мы приходим уже на закате: найти его без знания определенных маркеров практически невозможно. Впервые я осознаю всю ту смертельную усталость, которая буквально валит меня с ног. Если до этого я держалась на добром слове и страхе быть оставленной позади, то теперь, единственное на что я все еще была способна – это держать глаза открытыми. Я сижу и пустым взглядом туплю в костер, рядом с которым меня оставили. Ко мне подходит мужчина средних лет, и, не представившись протягивает мне сухую теплую одежду и новые меховые ботиночки, явно сшитые на ребенка. — Я купил дочке, но тебе явно больше нужно, — говорит он быстро и стесненно, и, не дожидаясь благодарности, исчезает в темноте. Я с радостью стягиваю с ног то что осталось от казенных ботинок, любезно выданных мне имперцами после конфискации моего имущества на границе. Меховые ботиночки подходят мне по размеру и нежно обволакивают мою нежную кожу. Минуту я наслаждаюсь теплом и мягкостью и вдруг осознаю, что моя старая жизнь навсегда позади. Появляется Ульфрик и молча подает мне руку. С его помощью я встаю и устало смотрю на него: он снимает свою плотную шубу, отделанную разношерстным песцом и говорит: — Верни воротник и возьми это, по ночам здесь холодает. Поспим часок-другой и выдвинемся в Виндхельм. Как я говорил, долго здесь шататься нельзя. Я утопаю в шубе Ульфрика, для меня она равноценна огромному теплому одеялу. Я быстро оглядываю общую палатку и нахожу темный угол, куда тут же направляюсь. - Стоять! - бурчит ярл и протягивает мне деревянную тарелку с куском лисьего мяса. Я плюхаюсь в найденный угол и подобно хищнику вгрызаюсь в выданный ужин. Я никогда в жизни не была так рада куску мяса и едва доев кусок, я провалилась в глубокий, тяжелый сон.