red as rust

Грязь. Все они, вместе или по отдельности — просто грязь. Ошибка Шепфа, которую он не желает признавать, наглые, расплодившиеся как навозные жуки, грызущие друг другу панцири в надежде урвать кусок получше. Ни на что не годные, возомнившие себя невесть кем. Ангелы и демоны. Две стороны одной монеты, трухлявой насквозь, монеты, которую хочется раздавить в руке и с отвращением стряхнуть её обломки на землю. Мальбонте сделает это с великим удовольствием. Он соскальзывает с крыши, лениво шевельнув крыльями и последний раз взглянув на застывший точно от предвкушения небосвод. Дела не ждут, не желают быть отложенными хоть на минуту дольше. Мальбонте улыбается самым краешком остро прорезанного рта. Заря, встающая на небосклоне, лишь кажется безобидной, но совсем скоро она расцветит мир ржавой пеленой. Её сероватая глубина — что стальное лезвие, ждущее своего часа. Эту ночь переживут не все. При умножении нечестивых умножается беззаконие, но праведники увидят падение их. Он мечтал об этом так долго, что давным-давно потерял счёт декадам. Сколько их прошло, прежде чем кандалы, сковывающие его в проклятой темнице, в которую его запихнули как помойную крысу, ослабли? Как долго он кричал, бросаясь на глухие равнодушные стены, заходясь воем от страшной несправедливости, сколько раз разбивал о них стиснутые кулаки? Тишина. Ответом ему всегда была тишина, она, да ещё тьма, её лучшая подруга, были с ним всю эту вечность. И сны. Пустые сны. Тьма заливалась в уши и в рот, и он тонул в ней как в чернилах. Тишина связывала ему горло, он кашлял её кровавыми сгустками, сплёвывая их под стянутые цепью ноги. Изо дня в день, из года в год. Набираясь сил, сжимая зубы, давя в себе последние ростки умиротворения. Кусая окружающую черноту, заставляя её заполнять себя без остатка, запутывая сердце шипастой проволокой, пока оно не стало чернее угля. Пока левый его глаз, сапфирово-голубой, не стал мёртвым и недвижным, а правый не приобрёл густой кровавый оттенок. Пока в нём не осталось ничего, кроме жгучей ядовитой ненависти. Тогда сама смерть вырвалась на волю. Он разорвал цепи так легко, будто они никогда не были ему препятствием, сбросил их с себя точно пыльную тряпку. Стены, столько веков внимающие его отчаянному вою, пали, съёжившись, неспособные уже сдерживать пылающий гнев своего узника. Ничто больше не станет ему препятствием. Ничто и никогда. Мир вокруг взывал к нему, молил о покровительстве. Жалкий, раздробленный на куски, раздираемый людишками и крылатыми недомерками, возомнивших себя венцом творения. Лишь он, Мальбонте, способен был им управлять, лишь у него было достаточно сил для восстановления должного порядка, ныне вспоминаемого как легенду. У него и у той, что займёт место возле. Девчонки из его снов. Она приходила каждый раз после того, когда он, дрожащий от раздираемой его обиды и злобы, падал на ледяной пол, не в силах пошевелиться. Медленно затягивающиеся раны. Налипшая на руки грязь, пыль, смешанная с собственной кровью. Одиночество, выжравшее душу без остатка. И вдруг — чей-то тихий, мяукающий смех, нежные пальцы на гнилых шрамах, осторожные, успокаивающие. — Кто ты такая? — хрипел он, оттягивая сковывающий горло ошейник. Голосовые связки истончились, не желали подчиняться, срывались в змеиное почти шипение. — Кто?.. Девчонка никогда ему не отвечала. Поначалу её образ был неясным, застревал в вакуумной темноте и растворялся, едва Мальбонте поворачивал голову. Оставался лишь запах — всегда неизменно-сладкий, просачивающийся сквозь кровавую вонь и дурманящий голову. Нечто совсем лёгкое, ненадёжное, но не покидающее стен темницы и усиливающееся с каждым новым её появлением. Сначала изредка, потом всё чаще. Девчонка была непостоянна, смеялась над ним, исчезая надолго и заставляя его мучиться от безнадёжного уже ожидания, а потом возвращалась, издевательским смехом раскатываясь в голове обезумевшего от одиночества пленника. Он ей всё прощал. Не хотел, чтобы однажды она сбежала навсегда. — Тебя ведь послал Он, верно?.. — шептал Мальбонте, цепляясь за её ускользающие одежды. Они просачивались сквозь пальцы точно зачерпнутая горстью вода, ласковой негой обволакивали его израненные пальцы. — Ты убьешь меня?.. Молчала. Всегда молчала. Однажды сквозь плотную тьму проявился её силуэт, прорезавший пространство как штормовая молния. Застыв в изумлении, Мальбонте видел, как слабо мелькает её тонкая фигура, объятая белым платьем, видел два насмешливо сверкнувших нежно-голубых глаза, манящих и таинственных, пронзивших его как стрелой. Но едва он вскочил, превозмогая боль, и бросился к ней, она вновь растворилась разбежавшимся о стены звонким смехом. — Назови хотя бы своё имя, — попросил он в следующий раз, чувствуя, как невидимая гостья губами касается его щеки. — Лишь имя. Он не надеялся услышать ответ. Знал, что сейчас его наваждение вновь убежит, затерявшись в лабиринтах его воспалённого разума. Но вдруг прямо возле его уха раздался короткий, мягкий шёпот, лишённый привычного уже насмешливого оттенка: — Вики. Вики. Лёгкое, невесомое, похожее на звонкую трель колокольчика. Ви-ки, Ви-и-ики. Кто же ты такая, Ви-и-ики? Посланница Шепфа, или, быть может, Сатаны? Призвана убить его, околдовать, лишить сил? Делай что хочешь. Только не уходи. И она появлялась вновь и вновь, молчаливая, едва различимая, сладко пахнущая всем, что Мальбонте когда-либо любил: океанским ветром, первым снегом, едва распустившемся шиповником, утренней росой, разломленными гранатовыми плодами, закатным солнцем. Всё то, что оставалось за стенами темницы, всё, чем могли наслаждаться вольные создания, но не он — оставленный, измученный, забытый. Ярость рвалась из него сиплым криком, всё сильнее сгущая бегущий по жилам яд… Вики, Вики, Вики. Лишь наваждение, лишь больной сон. — Для чего ты здесь? — задаёт он очередной пустой вопрос, не видя своей гостьи, но чувствуя её присутствие. Пальцами она мягко скользит по его грязному лбу, откидывая налипшие на кровь волосы. — Почему до сих пор не убила? По темнице разносится её переливчатый ветреный смех, звонкий шелест крыльев хрустальной бабочки. Мальбонте вглядывается в глухую стены тьмы, прячущую от него Вики, и вдруг видит её так ясно, будто её освещали тысячи лунных лучей. Она таинственно улыбается, сидит, по одному отводя за гордо выпрямленную спину струящиеся по телу локоны. А голову её обнимает изящный обруч роскошной короны, чёрной как смоль и белой как снег, усыпанной кратерами синих и красных камней. Королева без короля. В ту же ночь Мальбонте вырвался на волю. Взлетел, расправив крылья, сильные и вольные как никогда прежде. Чувствуя силу, распирающую тело, необъятное могущество, несущее его к небосводу. И злобу. Холодную и расчётливую, дикую и яростную, злобу, способную зародиться лишь в порождении света и тьмы. А горло спирает жажда власти, и голова уже чувствует приятную тяжесть короны, которую ему предстоит отвоевать. И он знает, с кем разделит это сладостное бремя. Слышит стук её сердца среди миллиона таких же, чувствует, как она манит его, зовёт к себе. Иди же, — молит её отливающий эхом голос — иди, я уже рядом, я уже близко… Он идёт, чтобы получить её. Забрать себе, не позволить исчезнуть вновь. Надеть на голову венец с камнями, повторяющими цвет его глаз. На вкус её аура слаще самого спелого винограда, вкуснее молочных рек, обещаемых Раем. Мальбонте летит по её следу, распахнув крылья навстречу ночному ветру, окидывая мир под собой грозным взглядом будущего властелина. На востоке небо слабо разливалось серо-голубым, на западе по-прежнему полыхало алым — оно уже признало чужую власть, безропотно покорилось новому правителю. Будут ли все так же послушны? Чем ближе подлетает он к обители своих врагов, тем больше аур чувствует, тем сильнее вскипает в нём нарастающее раздражение. Ангелы, демоны — все как один самодовольные, неимоверно глупые, смешные в своём скоморошьем величии. Вики не была их частью, возвышалась над ними горделивой и чистой душой, рождённая для большего, рождённая быть королевой. Вместе с лучами солнца этим утром на её голову опустится законный венец, у её ног склонятся те, кого она наивно называла друзьями. Глупости. Дракон не может дружить с овцой. Академия. Мальбонте ненавидит её, ненавидит так же сильно, как ненавидит Шепфа. В ней нашлось место всем, кроме него. Целую вечность она бурлила перерождающейся в ней жизнью, вытягивая эту жизнь из него, гниющего заживо. Они ответят. За всё ответят. Дела не ждут. Неслышимый для всех, он идёт по коридорам Академии, с неторопливым наслаждением предвкушая её скорый конец. Грохот складывающихся пополам стен, дребезжание колонн, разрубаемых надвое. Надрывный вой облаков. Плач заточённых в темницах ангелов, щёлканье крыльев, выдираемых из их спин. Шипение раскалённых цепей на коже демонов. Какофония ужаса, вой смерти, плач рухнувших небес. Музыка его победы. — Что… Мальбонте оборачивается. Широкая, радостная почти улыбка рассекает его бледное лицо. У стены, застыв в ледяной загнанности, стоит демоница. Тонкие руки, полуголое тело, прикрытое длинными тёмными волосами. Её аура пахнет терпкой вишней и чем-то пряным, запах густой и перенасыщенный, вкус отравлен вонючим липким страхом. Мальбонте вглядывается в её окаменевшие желтоватые глаза, считывает имя, точно высеченное в них. Мими. Забавное. — Ты… ты… это же… — хрипит она срывающимся от ужаса голосом. Её крылья трусливо прижались к ссутулившийся спине, девчонка пятилась, заходясь нервной трясущейся дрожью. Грязь. Одна из многих. У неё тонкая шея. Под его пальцами её горло пульсирует страхом. Подняв её над полом, Мальбонте пытливо заглядывает в её тусклые янтарные глаза, налитые оцепенелостью. Девчонка пахнет вырожденным Адом. — Продолжай, — он почти улыбается, чуть встряхнув отчаянно цепляющуюся за его руку демоницу. — Договори. Давай вместе. Маль… — …бон… — прохрипывает девчонка. Её ноги болтаются туда-сюда совсем как у умирающей жабы. Последний слог тонет в хрусте ломающихся шейных позвонков. Он швыряет труп к стене, и тот врезается в неё с шутливым шлепком, с каким падают на землю подбитые чайки. Минус одно недоразумение. Какая жалость. — …те. Мальбонте, — с издёвкой цедит он, склоняясь над бездыханным телом. Голова, болтающаяся на сломанной шее, откинута на спину, глаза широко распахнуты. Крылья безвольно распластаны по литому мрамору. Мальбонте цепляет девчонку за длинные чёрные волосы, с любопытством рассматривает. Миленькая почти, красивая. И неимоверно глупая. Крыло, на которое он наступает, визгливо трещит раздробленными костями. Вики, Вики, Ви-и-ики. Аура мёртвой демоницы угасает, и больше не пытается рассеять след ауры Вики, по которому он идёт как взбудораженная первой добычей гончая. Совсем рядом, очаровательно близко. Прямо за этой дверью. — Ви-и-ики! Мальбонте заходит в комнату вместе с лучами внезапно выглянувшей луны, просочившейся сквозь окно. — Ви-и-ики, — нараспев шепчет он, медленно приближаясь к раскинувшейся на кровати нимфе. Откинутое одеяло, сбившееся у ног, смятая подушка с разметавшимися по ней длинными каштаново-русыми волосами. Мальбонте осторожно садится на самом краю, не сдерживает восхищённого вздоха, на миг забывая об истинной цели своего визита. Вики дышит ровно, не тревожась, её наивно-белые крылья трогательно трепещут во сне. Он прикасается к гладким перьям, податливым как шёлк, гладит их, поддавшись внезапному порыву. Всё было даже лучше, чем он только мечтал. Жаль, что идиллия не может быть вечной. Когда он наклоняется к её уху, Вики резко открывает глаза. С тонким, жалобно-мышиным вскриком она подскакивает на кровати и стремительно спрыгивает с неё, заходясь лихорадочной дрожью. Как же быстро краска отливает с её и без того бледных щёк! Предательница-луна освещает всё, облепляя нежное тело бесстыдным светом — точно таким же, как и тогда, в темнице. Прекраснее любой мечты, самого желанного сна. — Кто вы… Что вы тут делаете?! — пищит Вики, прижимая руки к испуганно вздымающейся груди. Глупая девочка. — Разве ты не узнаешь меня, Ви-и-ики? — с притворным удивлением произносит он, медленно приближаясь. Нимфа стоит в самом углу, всем телом вжимаясь в стену, ей некуда бежать. — Ты приходила ко мне каждую ночь. — Я не понимаю… Я никуда не приходила, о чём вы… — её голос срывается на фальцет, ужас, переполнивший её глаза, скатывается по щекам торопливыми слезинками. Мальбонте качает головой, смеётся точно так же, как она над ним когда-то. И делает шаг вперёд, к лунному лучу, подставляя ему лицо. Запах её страха застилает ему разум. — Ну же, Вики, — приблизившись, Мальбонте кладёт руку на её содрогающееся плечо. Ткань ночного платья такая невесомо-тонкая, что порвать её ничего не стоит. — Скажи. Дрожит. Трясётся как осиновый лист. Слабо упирается руками ему в грудь, когда он нависает над ней, сверкая разномастными глазами. — Назови. Моё. Имя. — …Мальбонте, — со всхлипом выдавливает она, прикусывая губу. Краешек платья соскальзывает с её напряженного плеча, кожа на нём бархатисто-нежная, мягкая, без единой царапинки. — Умница. Он не может больше ждать ни минуты. Обхватив её за талию, Мальбонте захватывает её губы собственническим, нетерпеливым поцелуем, срывая с них испуганный полустон. Вики забилась в его руках как пойманная птичка о прутья клетки, вырывается, пытаясь стряхнуть пальцы с крепко сжатого подбородка. Бабочка, пытающаяся крылышками потушить лесной пожар. Крылышки Вики ничуть не сильнее. Мальбонте наматывает на кулак часть её шелковистых волос, заставляя замереть и не дёргаться. Как же часто Вики щекотала его этими локонами, садясь возле и испаряясь, хихикая, едва он протягивал к ней руки! Она играла с ним долго, слишком долго. Настал его черёд играть с ней. — Почему я?! — лопочет она сквозь всхлипы, новую порцию слёз, которые он сцеловывает с её щёк и шеи. Не жалея, не щадя, впиваясь в них жадно и яростно, сминая ткань платья до податливого треска. — Почему?! — Какая ты непонятливая, — ухмыляется он, оставляя на её ключице особенно тёмный, наливающийся красным небрежный поцелуй. Втягивает её кожу, обхватывая губами, выламывает изо рта девчонки новые стоны. — Какая глупая. Глупая, глупая, глупая Ви-и-ики. Плачет. Плачет, когда он поддевает руками её бёдра, оставляя на весу лишь своего тела, вжимающегося в её, покрытого стыдливой испариной, на которую налипает полупрозрачная ткань. Плачет, когда он рвёт воротник платья одной рукой, когда проводит языком мокрую дорожку от уха до груди. И в то же время продолжает бороться, пытается ударить его высвободившейся рукой, оттолкнуть, не подпустить. В ней есть сила, есть жизнь, она не сломается под тяжестью венца, она — королева этого перерождающегося мира. И королева должна подчиняться своему королю. Несмотря ни на что. Боль, когда он, сжимая пальцы, беспощадно врывается в её тело. Обида, когда чувствуешь собственное бессилие и неспособность что-либо изменить. Несправедливость, когда чужие губы ранят её истерзанную шею. Надо терпеть. Лишь над своим мужем королева не имеет власти, это — цена за собственное величие, единственная и непомерно огромная. Мальбонте вколачивается в неё, ловя всё более громкие всхлипы, сдавливая её запястья точно кандалами, в которых мучился столько лет. Ещё, ещё, ещё. Выдох в измученные искусанные губы, взгляд заплаканных перепуганных глаз. Сколько лет он мечтал об этом? Сколько раз пытался ухватить её за выскальзывающие руки? — Ты… была послана… провидением, — шепчет он в перерыве между рваными толчками, — самим Шепфа… Так и должно быть, так и должно… Только так. Так и не иначе. Он достигает пика, со сдавленным рычанием впиваясь в неё особенно яростным, диким поцелуем. Неприкосновенные царственные губы покрыты крохотными ссадинками, чуть припухли, голубые точно летнее море глаза бегают прилившей к ним кровью. В них Мальбонте видит свои собственные, видит свою судьбу, которую они преломят грядущим днём. Рука об руку, как и положено правителям. Его главным подарком будет не корона. — Это твоя судьба, Вики, — шепчет он, нежно отодвигая прядь ей за ухо. — Я пришёл за тобой, чтобы её осуществить, чтобы править этим миром вместе. Чем скорее ты её примешь, тем будет лучше. Вики не отвечает. Луну за окном уносят стремительные, шальные облака, закутывая её в собственные лучи. На востоке покачивающимся пламенем медленно разливается кровавая заря.