red as rust

Её сумасшествие имело странный вкус и запах — невнятная горечь, покалывающая нос и язык. Это застилает глаза, чем-то напоминает дальнозоркость, которой Вики страдала ещё в прошлой жизни. Только безумие в десятки, в тысячи раз хуже. Дальнозоркость стирала людей вокруг, а это… это стирает её саму. Страх раздирает её заживо, душит, стискивая пальцы на измученной поцелуями шее. Спасения не было даже во снах — они раз за разом закручивали её в дикую карусель собственного сознания. А спать Вики могла долго. Беременным ведь нужно много отдыха. Беременность никогда не казалась ей пределом мечтаний. Та Вики, с земли, думала в первую очередь об учёбе, карьере, далёком и обязательно счастливом будущем. Чтобы всемирная слава, интерактивные выставки, на которые люди будут стекаться со всего света, чтобы фан-группы в соцсетях и всё такое. Может, у неё и правда бы получилось. А семья, дети — это как-нибудь потом, если сильно захочется… Забавно даже, как всё сложилось в итоге. Ребёнок в её животе совсем чужой. Чёрная тьма, по ошибке вбитая в утробу, уродливая, тянущая из неё силу и свет. Вики пыталась забыть о его существовании. До последнего убеждала себя, что Мальбонте это выдумал, изголодавшись по её вниманию, что это всего лишь нехорошая шутка ради её сиюминутного испуга. Правда была омерзительно-острой. Как фантомные боли, постоянно пронзающие тело, нервные судороги, проносящиеся по жилам. Может, так и должно быть?.. Чёртово отродье отравляло её изнутри, распускалось в плоти когтистым демоном. Вики ненавидела его больше, чем мужа, больше чем свою новую жизнь, больше чем себя саму. Она прикасается к зеркалу и заглядывает в его ледяные глубины, ищет в холёной королевской подстилке прежнюю себя и раз за разом натыкается на срезающий взгляд собственных и таких чужих глаз. Ребёнок менял её. Не в переносном смысле, а в самом прямом из всех возможных. Страшная злоба заостряла знакомые черты, утяжеляла взгляд, затачивала голос. Это было даже хуже, чем быть в чьём-то безостановочном владении, это — замедленное проклятие, уподобление тому, кого ты даже видеть не можешь от изъедающей жгучей ненависти. Новые границы бешеного уродства. Границы, о которых не хочется даже и думать. Мальбонте, кажется, тоже это чувствует. Для него всё тоже стало иным — по крайней мере, акты его бездумной жесткости, давящей похоти и нечеловеческой грубости. Должно быть, боялся за ребёнка. Или за состояние быстро увядающей матери с вечно бледным и понурым лицом, не меняющимся даже при виде очередного убитого подданого. Впрочем, вскоре Мальбонте перестал мучить кого-то при ней, а перед пытками непременно вырывал мученику язык — чтобы не смел своими криками напугать жену Его Величества. Эта «забота» походила на подарки от маленьких детей, которые размалёвывают лист акварелью и приносят это в виде подарка на день рождения. Только если от таких потуг на губах расцветает улыбка, от действий Мальбонте становилось только страшнее. Как будто пресытившийся барс ненадолго отошёл от раненой уже серны и обманчиво затаился в углу, чтобы поймать её на попытке побега. А куда ей бежать? — Что ты чувствуешь? — спрашивает он, поглаживая её по волосам. Он не может уснуть, не прижав её к себе, Вики давно перестала пытаться отползти на другой конец кровати или разомкнуть железные тиски его рук. Ей неудержимо хотелось представить на месте Мальбонте Люцифера, в чьих объятиях было так надёжно и спокойно, но она боялась собственной истерики при воспоминании о его казни. Выдранное крыло. Отрубленные ноги. Изуродованное лицо. Лучше уж не думать вовсе. — От ребёнка? — Ничего, — отвечает она, помедлив. — Ещё слишком рано. Во вздохе Мальбонте слышится разочарование. Его пальцы замирают у её кисти со слабыми следами синяков. Пятна совсем посерели, уже рассасываются, получив наконец такую возможность. Новых Мальбонте больше не оставлял, и по его странному взгляду было не понять, хочет он этого или нет. Конечно, он не оставил Вики в покое, об этом мечтать не приходилось. Просто всё стало немного иначе. А день спустя Вики ударила подчиненного. Горький вкус безумия вцепился в её язык как дракон в кусок мяса. Карликоватый полудемон столкнулся с ней в коридоре — может, задумался, может, торопился куда-то. И, не поднимая головы, врезался в Вики на повороте. Парнишка отпрянул от неё как ошпаренный, отскочил, мгновенно затрясшись и сгорбившись. Его водянистые глазки навыкате испуганно завращались в глазницах, по губам точно судорога промчалась. Мальбонте убивал и за меньшие проступки… — Ваше Величество, — залепетал полудемон, — Ваше Величество, я не хотел… Я не увидел, умоляю вас, простите… Его бормотание прерывает хлёсткая пощечина. Вики замирает, поражённая. Взгляд впивается в напряжённую руку, только что проскользнувшую по горбоносому лицу мальчишки с неслыханной силой — губа у него мгновенно закровоточила. Кровь, кровь. Её ведь мутит от крови, она её ненавидит. Она рыдала над убитой служанкой, она… Она ударила его. С яростью. Когда-то она дала пощечину Люциферу. Обиженная на него, на его равнодушие, на его дурацкие шуточки и игры с её чувствами. А сейчас… Сейчас Вики испытывала только пугающую злость. И ничего больше. Она была бы не против, если бы Мальбонте вырвал мальчишке челюсть. Горький вкус, горький вкус, горький вкус… — Поди прочь, — кричит Вики, делая шаг назад. Опороченную руку она, дрожа, прижимает к груди. Парнишка убегает со стремительным поклоном, не веря своему счастью. Кровавая дорожка с его подбородка медленно соскальзывала к шее. Вики бросается в спальню. Подходит к зеркалу, впивается в неверное отражение, подмигивающее из-за посеребрённого стекла. Щеки лихорадочно пунцовеют под впадинами выпирающих скул, зрачки расширены. Нет-нет, конечно, это всё та же Вики Уокер, разумеется, само собой. Она любит перчёный какао со сливками и бегать под холодным дождём. Она любила Мими, и Ади, и Сэми, она любила ходить на уроки и вести конспекты, она любила ловить на себе загадочный взгляд Люцифера, она… Устала, должно быть. Просто устала. Её беременности пошёл четвёртый месяц. В профиль это довольно заметно. Она вся отощавшая, ест с трудом, еда для неё — пытка. Вики проводит по животу рукой и обессилено опускается в кресло. Пальцы продолжают настырно зудеть. — Выглядишь роскошно, — замечает Мальбонте, будто бы случайно натыкаясь на неё в саду. Он любит, когда она в красном. Платье цвета дымчатого рубина тянется за ней игривым шлейфом, плечи, очистившиеся наконец от тёмных меток, оголены. — Но не слишком ли холодно для таких нарядов? Вики поджимает губы. Приближается осень, в ветре, играющем в её волосах, уже слышится вьюжная песнь. Он обволакивает свисающий с шеи изящный кулон на тонкой цепочке, цветом точь-в-точь как правый глаз её мужа, глубокий насыщенный багрянец. Вопреки всем законам природы, он никогда не был холодным, как положено любому камню. Он почти прожигал серебряную оправу и впивался в кожу Вики въедливым ожогом. — Я люблю прохладу, — говорит она, опуская глаза к изящно облицованной дорожке. Только бы Мальбонте не увидел странных перемен в своей покорной и тихой жене, только бы не воспринял её упрямо вскинутый подбородок как выражение сопротивления… Он не замечает. Или же не хочет замечать, набрасывая ей на плечи свой жакет. — Я провожу тебя обратно, — Мальбонте протягивает ей локоть. Его слова звучат как предложение, не приказ. Но Вики мотает головой: — Хочу посидеть у фонтана. Удивительно, но он не возмущён её возражением. Всего лишь провожает её до фонтана, садится, как и она, на розовый мраморный бортик, вслушиваясь в мерное журчание воды. В фонтане снуют разноцветные рыбки, разбегающиеся от пальцев Вики, а вечерний воздух бархатно-мягок и щекочет нос. Закатывающееся солнце отражается в воде, окрашивая её в лёгкое золото, и гладь неидеальная — Мальбонте тоже опускает руку вниз, чтобы коснуться пальцев жены. Теперь он всегда гулял вместе с ней, выкраивая время от бесконечных дел и совещаний. Ночью, если ей того хотелось, или утром, в медленно распускающемся рассвете. Не говоря ни слова против и, видимо, даже не представляя, как же сильно хотелось Вики пройтись одной, вырвать для себя минуту спокойствия, глоток свободы от душащей её ненависти. Платья её вновь стали закрытыми, глухими, давая меньше свободы его рукам. Воротники почти касались подбородка, рукава закрывали даже костяшки… Так непробиваемая уязвимость Вики немного рассеивается, пусть и совсем по-искусственному. Её трясёт от звука его голоса, от его осторожных поцелуев в уголок рта, от его прилипчивого разноцветного взгляда, от его дыхания на своей шее. Сгусток его плоти в утробе разбавил её саму как вода разбавляет кислоту — вместо крикливого страха пришло рассыпчатое отвращение. К себе, к Мальбонте, к его ублюдку и миру, что он создал. Ко всему на свете. И это… это придавало ей сил. Не метафорически-духовных, не сил, о которых вдохновенно распевались писатели и поэты в библиотечных трактатах. Настоящих, осязаемых, позволяющих зажечь свечу взглядом или заставить вазу врезаться в стену. Вики никогда о них не думала. Она ведь была простой Непризнанной, что с неё взять? А сейчас… Сейчас она просто менялась. Неясно лишь, в кого. И перемены эти убивали прежнюю Вики, она умирала, вереща слабеющим голосом и сжимая собственное гниющее тело. Иначе быть и не могло. Мальбонте понимает это. Не злится, не выходит из себя, не пытается вновь покорить её волю, понимает и всё. А в его глазах, особенно в левом, таится задумчивая грусть, до которой Вики нет никакого дела. — Ты стала другой. Ох, его признание звучит так забавно. Ночь нежна. До рассвета ещё долго, в небе расцвели искристые звезды, небо цветом точно перезрелая вишня. На высокий утёс долетает шум прибоя, морская тьма сливается с горизонтом. Вики вытащила из волос длинную шпильку, и они свободно спускались до поясницы, нетронутые властными руками мужа, которого что-то останавливало от таких прикосновений. — Разве? — равнодушно цедит она, смахивая с платья невидимую пыль. Подол укорочён, чтобы под ногами не путался, цвет совсем тёмный, широкий металлический пояс напоминает скорее корсет. — Из-за ребёнка, должно быть, — Мальбонте сощуривает глаза. Беременность не укротила его похоти, напротив, даже приумножила её, но сейчас, разглядывая округлившуюся фигуру жены, в его лице сквозило что-то другое. — Но это так. Там, в темнице, ты… — Не было меня ни в какой темнице! Резкая тишина заставляет её вздрогнуть. Вики покусывает язык, не веря в то, что она это сказала. Не верит и Мальбонте, нахмуривший брови и крепко сжавший кулаки. Но она сказала. Сказала и ничуть не жалеет. И скажет ещё много раз, лишь бы он это понял. — Ты это выдумал, — шипит она угрожающе-низко. — Тебе померещилось. Меня никогда там не было, не было, не было! Это видение. Может, Шепфа решил над тобой посмеяться, мне плевать. Это. Только. Твои. Фантазии. И ты живешь ими, ты, ты… Ты идиот! — …ты просто жалок. Жалок. Да, именно так. Жалок. Он глупый и жалкий. Он убивает ради самоутверждения, он недолюблен, его никогда и никто не любил, и поэтому он так самозабвенно насиловал Вики каждую ночь, надеясь на подобие взаимности. Гладил её живот, шепча какую-то чушь, ведь родившаяся тварь по умолчанию обожала бы его. Но не Вики, чью судьбу он перемолол как крылья Дино, чью душу он втоптал в пыль и растёр между пальцев. От неё он бы этого не получил. И Вики его не боится. Ни капли. Больше нет. И ей плевать на странный блеск в его глазах, на поджатые задрожавшие губы. Он выглядит как ребёнок, которому любимая мама отвесила несправедливую оплеуху. А Вики так хочет проколоть эти его глаза, чтобы они медленно стекли по его лицу, которое она превратила бы в кашеобразное месиво. Руку, что он тянет к ней, она в гневе отталкивает. — Жалок, — тянет Вики с растущим наслаждением, — жалок. Ничтожество. Мелкое и глупое ничтожество. Ничтожно его понурое лицо. Его сложенные крылья. Бессильно опустившийся подбородок. Ссутуленные плечи. Весь он, целиком и полностью. — Вики… — растерянно бормочет он. В голосе нет былой страсти, нет злобы, нет гордости. Мальбонте зовёт её к себе, просит одуматься, вернуть шанс их несостоявшейся истории, которую Вики безжалостно вычеркнет из своей жизни. Она решительно делает несколько шагов назад, и её крылья, совсем недавно слабые и безжизненные, трепещут в яром безумии. Ви-и-ики, — шепчет Мальбонте в излюбленной манере. — Ви-и-ики. Я люблю тебя, Ви-и-ики. Я тебя люблю. Ведь меня было некому. Мой отец посадил меня в темницу, Ви-и-ики, я так хотел, я… Я так хотел это испытать. Люблю, люблю, люблю, напевает ветер. Люблю, люблю, люблю. Слова мужа разносятся по утёсу, бегут за ним, к пропасти моря. Уносятся вслед за его телом, несущимся вниз со скалы, а крылья, белое и чёрное, всё так же покоятся на спине. Они не раскроются, и Вики это знает. Безучастно смотрит за тем, как Мальбонте врезается в острые морские скалы с огромной высоты, любуется бездной, освещаемой лишь слабым лунным светом. Его тела отсюда не видно. Она останется до утра, убедится в том, что он действительно мёртв. Люблю, люблю, люблю, — говорит слеза на её щеке, его слеза, оставшаяся на губе. Он подарил ей прощальный поцелуй. Противно-солёный. До тошноты. А Вики осталась стоять на самом краю утёса. Ветер все так же трепал подол её платья, волосы, подхвачены его шальным веянием, трепетали точно гордый флаг. Она соберёт их по возвращении. Стянет на затылке, может, коротко обрежет. Вытравит ублюдка из своего тела и отправит кровавый сгусток к его отцу, в ту же бездну, в которой ему самое место. И, само собой, сменит платье. Ей нужен чёрный. Она — вдова. Ей положено.