Сто ступеней в вечность

«Тайна — та же сеть: достаточно, чтобы порвалась одна петля, и все расползется». © Виктор Гюго

      Их семья в веках и тысячелетиях оставила за собою собственный след — кровью, золотом и безумством яркости чувств. Одна из старых историй, что Леголасу рассказывали в детстве, шептала ему дождливыми ночами о солнечном свете и любви, прогоняя темнейшие из кошмаров: пустую залу с сотней хрустальных витражей, где отец с матерью станцевали впервые, годами позже его родитель обратил в галерею, где каждая из картин была посвящена лишь ей одной. Их первый танец не стал последним; они разделили десятки сотен лет, возрождение и войну, цветение и увядание, холодные зимы и песни, сложенные на заре мира, прежде чем отцу пришлось продолжить свой путь в одиночестве.       Меж солнечных лучей, витражей и картин, написанный в тоске, любви и зове, Леголас провел юность. За свою жизнь, которой, с мгновения первого удара сердца и вздоха был обязан чужой жертве, ему приходилось быть многому невольным свидетелем и нежеланным слушателем. Быть может, когда-нибудь он сумеет и приблизиться к пониманию того чувства, что застывает на отцовском лице фарфоровой маской, когда он часами напролет стоит, на колени опустившись, у гроба своей жены.       Не следуй за мной, я могу никуда не привести тебя.       — Вы защитили наше дитя, милорд, — забавный выбор слов, отрешенно думает Леголас, а пред глазами все стоят герои, драконы и огненные волны, гризайлью вырисованные на витражах Рассматривая узор на мраморных плитах с неуместным интересом, он считает удары собственного сердца, считает вдохи, считает удары капель дождя о стекло. Межсезонье, бесцветное, тусклое и вязкое время между серым концом зимы и началом блеклой весны, ему до глубины души ненавистно. — Мы вечно будем вам благодарны.       — Не стоит, — Леголасу, право, чу́дные снятся сны. Временами, когда не отличить от ночи день в вечной, не имеющей завершения череде оттепелей и морозов, ему кажется, что уснув однажды, под звук барабанов и испуганный, ласковый шепот, он так и не сумел очнуться. В пустых галереях дворца Леголасу видятся цветущие белые лилии, слышатся шаги и голоса; черные ветви деревьев, страшной болезнью пораженных, все тянутся к нему, зовут и умоляют. Лес просит его, своего ребенка, о спасении, но большее, что Леголас способен дать — кровь и готовность обменять жизнь на освобождение от тьмы оков, если б только то было ему дозволено. Он никогда не будет совершенен достаточно, чтобы суметь спасти всех.       — Не стоит, — повторяет он, прикрывая рукой лицо, а в диких, лихорадочных снах Таурендил улыбается ему из мраморных оков гроба, смеется с изорванных картин и укоризненно глядит из ручьев тающего снега. — Я не сделал и меньшего из того, что должен был. Вам не следует...       — Владыка Леголас, вы избавили моего сына от необходимости совершить то, что уничтожило бы его, — не позволили ему договорить. Отец Таурендила, — отец Таурендила и Халлона, о, ты ведь справляешься, отчего же не находишь сил произнести его имя? — смотрит со странным упрямством того, кто сам уничтожен так, как Леголасу и думать дурно. То первый раз, когда они говорят друг другу больше пары безличных фраз, и Леголас рассеянно думает, что, верно, чем-то прогневил Валар, чтобы заслужить это.       — С ним все будет хорошо, — твердит Леголас. В книгах ему обещали счастье. Ему обещали избавление, великолепный конец и искупление, ему обещали счастье-счастье-счастье, ему обещали королей и королев, храбрых рыцарей и празднества в честь побед, но не глухие слезы над могилами посреди умирающего мира. Его отравили грезой о счастливом финале, — ах, Илуватар, к чему детям, рожденным в пору войны, читать такие книги?       — Мой внук будет носить ваше имя, — клянется ему отец Таурендила, и позже, когда он уходит, а эти слова звучат в сознании Леголаса подобно грохоту весенних гроз, что-то давно надломленное в нем рассыпается пеплом.       Подобрав босые ноги к груди и крутя в пальцах бокал, наполненный вином лишь наполовину, Леголас жадно смотрит, как лорд Аркуэнон в танце ласково приобнимает свою супругу за плечи, шепча что-то ей на ухо. Леди Эйлинель, его тетушка, смеется, — может быть, смеется совсем так, как когда-то смеялась его мать, отмахиваясь от нелепых отцовских шуток — взметаются пышные белые юбки. Там, за плотно запертыми дверями и закрытыми ставнями бушует буря; Леголасу тоскливо от мысли, что завтрашним утром ему не увидеть более и редких цветущих деревьев — ветер сорвет робкие бутоны и снежным покрывалом лепестков укроет земли.       В этом доме, вдали от дворца, картинных галерей, корон и усыпальниц Леголас чувствует себя израненным и исцеленным: здесь, между всполохов усмиренного пламени в камине, треска поленьев и шагов танца, приглушенных ковром, на котором, в центре маленькой уютной гостиной счастливейшие из членов их семейства кружатся в вальсе, он словно бредет по границе миров. В том, лучшем мире, могли бы его родители танцевать теперь так? Леголас не чувствует вкуса вина. Он хотел бы прожить вечность в этом мгновении, залитом влюбленностью, заботой и светом, он хотел бы бежать отсюда, что есть сил — домой, в ледяной холод гробов, памяти и молчаливых упреков, он хотел бы полюбить отчаянно, самого себя теряя и всю свою жизнь превращая в историю чужой любви, он хотел бы уйти на войну и никогда не вернуться.       Леголас чувствует свое острое несовершенство. Его разум в бреду и ослаблено тело; его мысли не идут так, как пристало наследнику великого рода, его чувства горят не о том и не от того, что приличествует хорошим детям. Он не в состоянии занять пустующее место в мимолетном счастье чужого семейства, как не способен и разделить его: Леголас знает, что в этом доме, перед тем, с кем разделяет кровь, он никто. У них своя жизнь, на роль в которой для него отмерены жалкие пару секунд. В тот момент ему кажется, что он лежит на жесткой койке под руками целителя, разрезанный вдоль и поперек, выставленный напоказ, слишком уязвимый и откровенный, чтобы заслужить любовь — слишком непохожий на тех, кого в нем желают видеть. Леголас, право, ненавидит себя за свои проблемы так, как только можно ненавидеть собственное отражение.       Он уходит из той гостиной, и, пошатнувшись неловко, закрывает за собой двери; бредет по коридорам, в ночную тьму погруженным, и выскальзывает за порог поместья, в больные объятия грозы и ливня, вспоминая о позабытом в кресле плаще чересчур поздно, чтобы вернуться. Леголас медленно идет, путаясь в высокой молодой траве, потоках воды и бурых пятнах нерастаявшего снега, с трудом переставляя ноги и едва ли зная, куда направляется. Со скукой и усталостью он думает о долге, думает о войне и могильных курганах, думает о своей нелепой расколотой семье, полных отчаяния письмах и том, что, похоже, наконец остался один.       Боль, ставшая привычной, кружит осиным роем на грани подсознания; Лес кричит и хрипит, задыхаясь кровью-листьями и рыдая мертвыми птицами, жизнь толчками прерывистого пульса бьется там, под землей, под самыми его ногами и Леголас, если б только мог, вырвал бы из груди собственное сердце, чтобы этому положить конец. Но он не может; до чего же паршивым, милостивый Эру, был бы он, в самом деле, государем!..       Леголасу любопытно, что приключится, если он останется здесь — у корней пораженного хворью дуба, черного и гниющего, в ворохе липких осенних листьев, зимнего льда и трупов маленьких зверьков, которые показались им с рассветом весны. Станут ли его искать и как скоро найдут; кто будет тем, кто озаботится поисками, а кто — тем кто отыщет?       Отец не стал бы, — знает Леголас. Они разрушили все, что было прежде, а он своими руками не дал тому, что могло бы произойти дальше и шанса; — ах, какой абсурд, быть может, Леголасу и не нравилось, когда кровь проливается в его честь, но быть одному ему не нравилось еще больше. Отец, должно быть, решит, что он вновь ушел — в конце концов, Леголас и впрямь уходил, не прося ни дозволения, ни позже — прощения, чрезмерно часто, — и не станет посылать за ним следом, стараясь уважать ту молчаливую договоренность, что была меж ними заключена.       Его мог бы, пожалуй, искать Таурендил. Таурендилу всегда нравилось точно знать, где он, зачем и отчего — такова была сама его натура, — и когда Таурендил узнать не мог, то выходил из себя и непременно шел за ним. Таурендил никогда не ошибался и, приключись с Леголасом хоть что-нибудь, что их король счел бы недопустимым, до тех пор пока Таурендил был бы жив — то было бы лишь его промахом. Леголас гадает, не стал ли он самой худшей ошибкой Таурендила, рассеянно разглядывая тельце бельчонка в сугробе листьев под старой липой. «Не пережил зиму, — отрешенно думает Леголас. — Выбрался в один из десятка тех особенно морозных дней, когда и нам тяжело пришлось...» Не пережил. Многие не пережили. Кажется, в этот раз Таурендил искать его не станет.       Помнится, ему сказали, что его, Леголаса, присутствие на границах более необходимостью не является. Слишком занятый подписанием договоров и соглашений, письмами угроз и напоминаний, отец не нашел времени взглянуть на него, сообщая, что ожидается, что принц короны в силах сделать большее, нежели обычный гвардеец, защищая королевство иным, подобающим путем. Леголасу позабыли объяснить, что это должно значить: он разрывался между желанием отцу назло отправиться прямиком в Морию и гномьему королю военный союз предлагать, или же пуститься сразу в Мордор, вытворить нечто до отвратительного глупое и тем самым навсегда покончить со всем злом их мира. Нелепые мысли, смердящие трупно под его кожей, были последним, что Леголасу не давало захлебнуться.       Их семье была дарована высшая власть и громкий титул: они расплачивались за него и Леголас знал с малых лет, что простейший из путей ему выбрать не будет дозволено. Он должен был сделать больше, чем просто лишь отдать свою жизнь на погруженным в безумство и Тьму рубеже, сражаясь бок о бок с народом Лихолесья — он был их принцем, он должен был пожертвовать большим, отдать тело и душу, расплатиться сполна за богатства, знания, власть и силу, что были даны по праву рождения. Бывают ночи, когда Леголасу единственным успокоением служат мысли, что его жизнь ему не принадлежит.       Леголас возвращается в свои комнаты во дворце тем же путем, каким его и покинул: взобравшись по стене к окну, которое, повинуясь приказу отца, слуги не затворяли бы столетиями — его родитель давно уж примирился со всеми нелепыми смешными привычками, в которых Леголас боле себе не отказывал, потакая им. Иногда оба они делали вид, что он никуда и вовсе не уходил, все время находясь где-то незримо близко — стоило только кликнуть. Не было никого, кто мог бы научить Леголаса должным образом прощаться.       Леголас явственно ощущает, что балансирует на грани. Его сводят с ума дворцовые переходы, золотые галереи, реки лесные и шум темной рощи; морозными вечерами его бросает в жар, но длинными, странно-светлыми и ветряными днями ему тошно, мерзко и холодно, всегда безмерно холодно. Лес умирает, как, может быть, умирает сам мир; как умирает отец и когда-нибудь непременно умрет он сам. В бессмысленном непрестанном волнении Леголас не находит себе места.       На стрельбище он зло ухмыляется, радуясь втайне, что очутился здесь один в этот час; — да и осмелился бы кто явиться, нарушая его уединение? Пальцы дрожат предательски и стрелы все летят совсем незаметно мимо цели, оказываясь, точно ему в насмешку, в проклятом дюйме от нарисованного алого пятна мишени. Леголасу так некстати вспоминается, что, будто бы, он ведь и лучником никогда быть не хотел и талантом особенным наделен не был. Пытался ли он и теперь поддерживать хрупкий тот образ, что был другими для него создан или продолжал жить, позабыв безнадежно того, кем был на самом деле, и ныне, стоило той режущей истинности пробиться из усыпальниц разума, в которых та замурована была надежно, как его рассудок помутился, разрываемый долгом, ожиданиями и желаниями?       «Но, — Леголас спускает тетиву, безучастно наблюдая за полетом стрелы. — в самом ли деле таковы мои желания или это всего вновь лишь то, чего он хочет, чтобы я желал?»       Снова мимо; Леголас чувствует раздражение, поднимающееся внутри шипящей и искрящейся волной. Насколько совершенным ему стоит стать, чтобы утратить интерес короля?       — Вы выбрали любопытное место, чтобы назначить встречу, мой принц.       Леголасу этот голос, право, до глубины души ненавистен. Он не оборачивается; присутствие лорда-канцлера звучит как фальшивая нота, как кисловатая горечь страха в мясе жестоко убитой твари и брошенные в шутку излишне тяжелые, скверные слова.       Не веди меня, я могу не последовать за тобой.       — А, это вы, — новая стрела ложится на тетиву; Леголас щурится, отводя локоть чуть сильнее, чем прежде. — Я совсем о вас забыл. Чего вам надобно?       — Вы меня пригласили, вам и решать, милорд.       Леголас не слышит звука его шагов, но ощущает их самой кожей; он не разжимает пальцев и не раздается звон спущенной тетивы. Должно быть, причудливое зрелище он представляет из себя в этот час.       — Нет же, нет, — раздраженно восклицает Леголас, и, прошив воздух, стрела вонзается в мишень, попадая ровно в центр. — Я вас спрашиваю: чего вам от меня все же потребно? Денег? У вас, я уверен, их в достатке, равно как и власти. Не в моих силах дать вам имя и титул, но я и не дал бы, если б мог.       — Нет, милорд?       — Разумеется, нет, лорд Морохир! — Леголас резко оборачивается, в пальцах судорожно сжимая древко лука. — Вы мне не по нраву. Ваше лицо, манеры... Я не вижу смысла в притворстве: с недавних пор я нахожу вас без меры отвратительным. Не смейтесь и не смотрите так, вам известно, я знаю.       — Вы всегда так очаровательно честны, мой принц?       Бросив на него полный нетерпения и гнева взгляд, Леголас направился к мишени, выдирая стрелы с безжалостной грубостью.       — Зачем тратить вечную жизнь на лицемерие и ложь? Всем здесь давно известно, каков я и что из себя представляю, всем давным-давно обо всех все известно... Вот вы, и о вас же все знают — ха, мне рассказывали многое и еще больше рассказать могли бы, но я остановил, смысла ведь, смысла нет. Всем известно и все делают, что им угодно, как ради общего блага лучше будет: я делаю, вы, король Трандуил. Не усложняйте без нужды то, что и так запутано кошмарно.       — Мой принц, — Леголас раздраженно дергает плечом, словно пытаясь избавиться от липкого прикосновения ставшего ненавистным обращения. — Что, если мы друг другу можем быть полезны? В моих возможностях воплотить любое ваше желание; впрочем, нет, не любое — мертвых и мне возвращать Эру дара не давал, однако...       — Ради первых звезд, довольно! — сжимая пальцы в кулаки, Леголас злым взглядом впивается в него. Некстати приходит странная, терпкая мысль, что канцлер красив. Заурядно красив — эльфам ведь положено. Черты плавны, движения грациозны и мелодичен голос; за двадцать девять столетий жизни Леголасу встречались десятки тысяч ему подобных. Леголасу любопытно, сумеет ли он восстановить в памяти лицо лорда-канцлера через сотню-другую лет? — До мертвых мне нет дела, им, может быть, лучше теперь, чем нам, кому знать? Но мне известно доподлинно, что принцем, коим вы меня и изволите столь часто звать, я в самом деле являюсь. Я принц, лорд Морохир, и — нам обоим известно — нет ничего, что я не мог бы получить: Его Величество не найдет причины для отказа мне в абсурднейшем из желаний.       — Послушайте свои слова, мой господин, вы говорите, что владыка Трандуил исполнит ваши просьбы, владыку Трандуила мучат заботы о всеобщем благе, владыка Трандуил властвует над всеми вашими, — до последней, вы послушайте, — мыслями, а вы и рады! Неужто вам никогда не случалось желать большего, наследник Леголас? — незаметно, они оказываются стоящими друг напротив друга. Леголас плотно сжимает губы, позволяя избранной ранее маске несдержанности и гнева окрасится новыми оттенками чувств, быть может, немного более искренних, чем он желал бы допустить. — Вам не приходилось мечтать о жизни и мире, где не будет владыки Трандуила и не будет над вами власти: вы — король и нет никого вас выше? И не нужно будет ни дозволения просить, ни прощения, ничего не нужно будет, милорд, казнить и миловать будете лишь вы, вы один! — ветер затих. Леголас расслышал журчание тонкого ручья, протекающего в юной ольховой роще в десяти шагах от них; медовая и тревожная соловьиная трель на краткие мгновения вспыхнула перламутровым сновидением в тяжелом воздухе, но скоро затихла. — Мой принц, используйте меня. Я могу показать вам путь, могу открыть новые миры, могу вести и направлять, только позвольте. Мы оба получим желаемое; вы получите то, чего всегда были достойны, нам обоим, подумайте же, только подумайте, так будет лучше, всем будет.       Тишина тянется слишком долго; момент, правильный момент для правильного ответа, который, без раздумий, следовало произнести правильному сыну, был упущен.       — Но зачем, — с исступленностью и ломкой усталостью, не отрывая взора и боясь лишний вздох сделать, произносит Леголас. — Зачем же это вам, лорд?       Он лукаво усмехается с тем гниющим и дурным чувством, которого, как полагает мир, у вечно живущих быть не может.       — Я стар, мой принц. Может быть, мне просто любопытно поглядеть, что случится.       Иди рядом, нога в ногу и мы будем равны, будем вместе прокладывать наш общий путь.