Сто ступеней в вечность

«Прекрасное, если оно не сочетается с чем-либо более значительным, есть не более чем яркая погремушка». © Донна Тартт

      Арагорн размышляет о смертной казни, когда впервые переступает границу Великого Леса, с недавних пор получившего имя Лихолесья как среди народа, которому он принадлежал, так и — о таком не следовало говорить громко или вообще говорить — которым был воспитан.       «Разумно ли, — думает он, осторожно ступая след в след за Митрандиром, — наделять кого бы то ни было правом на убийство сородича? За какие заслуги и прегрешения становятся достойными роли палача?» Деревья шепчутся, смыкаясь за ними, подобно морским водам; Арагорн все прислушивается и пальцы судорожно сжимает в кулаки, дышит ровно, считая вдохи. Он не позволяет мыслям захватить себя, утягивая в вязкие болота, но ничего будто и не слышит — слишком уж кругом тихо. Вздрагивает, руку кладет на эфес верного меча. Чувствует словно самой кожей: за ними наблюдают.       Думает, что и история эльфов знает братоубийственные войны да кровавые, жестокие резни, в которых, как лорд Элронд хмурясь говорил, победителей не было. Полы серой мантии темнеют от утренней росы и отчего-то паутины, и Арагорн начинает было размышлять о высокой луговой траве, пауках-сенокосцах и прочей причудливой живности, как осекается вдруг — вспоминает, приходит в себя. Лихолесье — место дурное, медленно гибнущее от затянувшейся битвы с Тьмой, которой конца не видно; ему приходят на ум и торопливые, испуганные речи, всегда вполголоса, еле различимо произнесенные слова — пересказываемые десятилетиями слухи и чужие домыслы. В Лихолесье, говорили, люди пропадают: охотники заплутавшие давно перестали возвращаться; от лесорубов и следов не найти; и дети, дети из деревень у подножия, леса, не то умирали, не то один за другим без следа исчезали. Говорили о пауках, о гоблинах и орках; Арагорну, чудится, приходилось слышать о троллях на юге, на западе ли. Мысли о пауках ему были особенно противны; их было лишь двое здесь, и спрашивать Митрандира, случалось ли тому прежде с гигантскими пауками сражаться Арагорну почему-то страшно не хотелось.       Эру велик и знает, что у волшебника на уме; Арагорн проклинал тот день, когда им не повезло повстречаться. Митрандир объявился перед ним в темных сумерках, словно бы из ниоткуда возникнув, и, испросив позволения, опустился возле костра — редкий риск, на который Арагорн пошел, уверенный, что останется незамеченным. Митрандир говорил в тот вечер много, но ничего стоящего не сказал; что-то о письме из Ривенделла, совете лорда Элронда и о его, Арагорна, неких определенных талантах, которые могут прийтись весьма кстати в неком загадочном деле. Поверил ему Арагорн лишь увидев на письме печать с гербом, знакомым с малолетства, поверил чересчур скоро, жадный до любых новостей о краях, где провел первые годы жизни, о чем и пожалел: Митрандир вскоре попросил — скорее уж потребовал, улыбаясь невесть чему с насмешкой и лукавством, — составить ему компанию в прогулке до Лихолесья и сопровождать после, в визите к самому королю Трандуилу.       Отчего ему пришло в голову согласится Арагорн толком и не понял: быть может, дело было во вкрадчивом тоне, каким Митрандир, помедлив, добавил, что такова была и просьба лорда Элронда, что тот, дескать, лично рекомендовал Арагорна в спутники и очень ждал их встречи, — почему у лорда Элронда вдруг закончились посыльные, с кем можно было бы с равным успехом злополучное письмо отправить, Арагорн вовремя спросить не решился, за что теперь себя не мог не проклинать. Быть может, всему причиной стало любопытство: ему покамест не приходилось в Лихолесье бывать, и тогда, в свете костра и под взором смеющихся глаз мага, все это казалось ему замечательным приключением, недолгим, приятным путешествием в обществе, которое сделало бы честь любому. Быть может, это было именно тем, чего он так давно ждал, но не желал признавать даже перед самим собою.       Но теперь любопытство, заставившее его переступить черту, за которой простирались необъятные леса Таур-э-Ндаэделос, иссякло, оставив место тому, что Арагорн называл здравомыслием. Пусть он внимал этому голосу реже, чем, может статься, следовало, в это мгновение, напряженно вслушиваясь в ропот листвы на ветру, Арагорн вынужден был признать, что если это место станет землей, где он, против всяких предсказаний и пророчеств, встретит свою смерть, то винить в этом следует лишь его самого.       Мысль, что этот проклятый, словно Эру забытый лес, внушает ему страх была Арагорну искренне ненавистна, однако он не мог отрицать действительности: правда была в том, что он боялся. Умирать здесь не хотелось. Придут ли лесные эльфы на помощь, если случится так, что им придется вопить, умоляя о ней? Остались ли здесь те, кто мог бы прийти? Причина нарочитой легкомысленной безмятежности Митрандира в том, что он уверен в их безопасности или все же неизбежности смерти?       Арагорн не стыдился страха — не сейчас, не пока он управляет своими чувствами. Естественный, необходимый зачастую, страх за свою жизнь, был одной из причин, почему сердце все еще билось в его груди; пустое бахвальство и храбрость, порожденная самоуверенностью да глупостью, его спасти едва ли сумели бы. Умирать отчаянно не хотелось, — только об этом он и был способен думать. Митрандир шел уверенно, будто точно знал дорогу, — и это могло бы внушить надежду, столь ядовитую и жестокую, — но Арагорн давно уже разучился полагаться на других: если свою жизнь не спасет он сам, то не так много других, кто озаботится этим. Он читал следы и ясно глядел вперед, а оттого способен был говорить со всей твердостью: последние часы они блуждали, безнадежно потерянные.       Если здесь и была когда-то тропа, то теперь от нее ничего не осталось; Арагорн, сколько не приглядывался, не мог различить ни следов, ни примятых травинок, ни сломанных веток. Не было решительно ничего: такое ничего встречалось ему крайне редко и встречалось лишь в тех гнетуще-безжизненных и всеми покинутых местах, где никто не бывал столетиями к ряду. Не слышно было и пения птиц; не было шума реки, который он так надеялся расслышать; лишь деревья, кругом, куда ни посмотри, безмолвными статуями возвышались одни деревья, в чьих бороздах на коре Арагорну виделись насмехающиеся над ними гримасы.       Лес словно затаился, с холодным интересом наблюдая за ними, ожидая следующего шага. Могло ли быть так, что он научился этому у своего жестокосердного хозяина? О короле Трандуиле, — с глухой досадой думал Арагорн, пытаясь занять себя, — ходило немало диких россказней. Он не гнушался убийством сородичей, говорили. Уродлив в гневе, бессердечен и ко всему равнодушен; находит радость в кровопролитии, развлекается пытками, забавляется чужими страданиями. Лорд Элронд говорил — холоден и умен, умен до того, что акты импульсивности и вспышки ярости разыгрывает по нотам с ужасающей точностью. Но лорд Элронд говорил иначе: без отвращения, с грустью, может быть, — Арагорну это особенно четко запомнилось. Прошли одну войну, но вышли из нее разными, так кто-то сказал ему много лет назад, когда он только и делал, что бродил по Имладрису безо всякой цели, донимая взрослых бесконечными распросами.       Об эльфийских лордах всегда ходило много толков. Светлую владычицу Лотлориэна — Арагорн слабо усмехается, — и ту на словах люди тьмой во плоти, чудовищем Моргота страшнее называют. Владыка, единственный в этой эпохе правитель, называющий себя королем — у эльфов с титулами всегда путаница кошмарная, Арагорну если о герцогах слышать и доводилось, то о герцогствах — никогда, — едва ли может оказаться на деле скромнейшей персоной лучших качеств.       Митрандир, на вкус Арагорна, торопится так, будто встречается со старым добрым другом, о разлуке с которым жалел каждый прожитый день — вот уж шутка. Умереть от укусов пауков или рук разъяренных несоблюдением каких-нибудь особенно причудливых условностей эльфов — сомнительные в высшей степени перспективы, и спроси его кто, Арагорн предпочел бы отсрочить первое знакомство с — по слухам, безусловно доброжелательными и отличающимися гостеприимством — обитателями Лихолесья, эльфами, троллями, пауками ли, на пару десятков лет. Он мечется меж двух крайностей: любопытством и осторожностью. Гордость, без сомнения, свою роль не сыграть не могла: разве не хорош он как воин, не прошел ли сотню боев, так какого Моргота теперь из страха отступать должен? Неизвестность звала его; разум велел идти назад. Не даром ведь король с народом покинул эти земли, отступил к северу?       По его ощущениям, обострившимся до предела в звенящей тишине мертво и зло взирающего на них леса, близится к концу второй день их блужданий кругами среди этих проклятых одинаковых деревьев, сухих кустов и грязных редких ручейков. Отступать поздно, но и пути вперед он не видит — волшебник волен искать несуществующие тропы сколько душе угодно, однако и ему придется признать это, сегодня или день спустя. Арагорн предпочитает думать, что смог бы найти обратную дорогу, когда б они оба сумели признать вслух, что заплутали, и повернули назад. Прав был Элладан, ни к чему хорошему знакомства с волшебниками не приводят, мрачно думает он, подозрительно разглядывая до боли знакомую корягу. Как много понадобится времени Митрандиру для признания неизбежного?       «Убьют ли нас эльфы короля Трандуила, коль ненароком сложим костер из сухих веток какого-нибудь особенно редкого ясеня?», — мрачно размышляет Арагорн, оглядываясь по сторонам. В древние времена эльфы, помнится, охотились на гномов, приняв их за неведомых зверей. В детстве ему рассказывали о Битве Последнего Союза и разве не был король Орофер, из одного только презрения к Гил-Галаду подвергнувший угрозе собственный народ, отцом нынешнего государя? Раз уж правители Лихолесья не питают любви к нолдор, то зачем же им церемониться с ним, по большему счету простым человеком?       «Может быть, все дело в способности пойти на убийство», возвращается к старой идее Арагорн, находя в этом неожиданное успокоение. Убийства случались и в мирное время, как и войны не всегда велись лишь творениями Эру Илуватара против порождений Мелькора. Не все зло совершается во имя Темного властелина и с благословения его; не всегда в войне враги разделяются на белое и черное. Люди не гнушались проливать кровь собратьев; не чуждо и природе эльфов убийство сородича. Вопрос лишь в том, кто в силах занести клинок, а кто никогда не допустит об этом и мысли.       Что останавливает их от истребления друг друга, истребления собственных народов или же напротив — всех, кроме своего? Какие обстоятельства способны обратить человека, гнома или эльфа, любого из детей Эру, против своего народа, брата или друга? Как отличить того, кто не лишил бы жизни и животное, от того, кто без раздумий пошел на грех отцеубийство ради высшей цели? Поток торопливых, одну за другой не поспевающих мыслей, прерывают грубым и самым неожиданным образом: Арагорн не вздрагивает лишь благодаря закаленной десятилетиями среди эльфов, имеющих ужасную манеру бродить абсолютно бесшумно и заговаривать в самый неподходящий момент, выдержке.       — От вас шуму столько, что я предвкушал встречу с небольшим отрядом орков, по меньшей мере, — доносится вдруг медовый голос из темного переплетения крон. Арагорн готов руку дать на отсечение, что заметил нечто, до отвратительного напоминающее усмешку ликования, промелькнувшую на лице спутника, и сам не знает, злость испытывает теперь или пьянящее облегчение: маловероятно, что гигантские пауки говорят на всеобщем наречие, а взбешенные эльфы, тем паче, перед нападением времени на праздные беседы не тратят.       Эльф сидит, поджав одно колено к груди и болтая второй ногой, на толстой ветви великана-дуба, улыбается откровенно издевательски и глядит на них сверху вниз с недобрым прищуром. Облачен он в странные черные с серебряной вышивкой одежды, которые за форменное одеяние лихолесских воинов мог бы принять разве что слепой, каким Арагорн по счастью не был. Неужто лорд какой, решивший скрасить досуг прогулкой по оставленным собратьями землям?       — Ах, мои глаза не обманывают меня? — нараспев тянет эльф, не пытаясь скрыть язвительной насмешливости в тоне.— Знаменитый Митрандир собственной персоной! А это, так понимаю, очередной смертный, которого вы ведете за собой на верную погибель?       «А ты, значит, только тому и рад», раздраженно отвечает ему Арагорн в мыслях. Митрандир, против ожиданий, лишь вновь усмехается — теперь открыто, не таясь. Быть может, эти двое знакомы и он невольно мешает воссоединению старинных товарищей? Нет, решает чуть погодя, не смотрят так на друзей: от эльфа за версту презрением ледяным несет и злобой. Но отчего?       — Мой спутник, уверяю вас, здесь добровольно, — учтивой вежливости волшебника Арагорн может лишь завидовать: эльф, с каждым произнесенным словом нравится ему все меньше. Может статься, они знакомы да только пару сотен — у них ведь со временем своя путаница, особая, — лет назад не поделили чего, вот и злится теперь эльф? — И скорее уж он ведет меня, чем я его. Но не будете ли вы так любезны и не подскажите ли, как мы можем попасть во дворец короля Трандуила? Боюсь, с последнего моего визита минуло слишком много лет, чтобы отыскать правильный путь.       «Эльф странен», — меж тем приходит к выводу Арагорн. Болезненно бледен, слишком худ и тонок; на горле, расцвеченном гематомами, змейкой серебрится цепочка медальона — чудна́я картина. Огрызается подобно загнанному в угол зверю, подворачивается сравнение. Так ослаблен, что не в силах эту чудовищную роспись на горле исцелить, или отчего-то сам не желает, себе не позволяет излечиться? Быть может, ранен тяжело, оттого и вся сила ушла на другое? Да кто душить бы его стал; орки — те ведь иначе в бою бьют, чтоб кровь пролить с первого удара. Неужели свои?       — Известно ли вам, господин волшебник, что наш король вас видеть не желает ближайшие три столетия? — Арагорн голову резко задирает; прислушиваться. Эльф в ухмылке скалится — замечает, слова начинает тянуть приторно. — Все правящее семейство насытилось общением с вами при Битве Пяти Воинств... — замолкает на миг, почти запинается, стало быть лишнего сказал, и себя тем ранил. Значит разлад меж ними тогда произошел, в той войне? Иль, может быть, за другого злиться — друг обижен был? «А, — Арагорн щурится, пытаясь разглядеть нагло смеющееся лицо, — может за короля мстит, раз так заговорил? У лесных ведь свои порядки, Моргот их разберет». — Разве Его Величество Трандуил не дал ясно понять, что в его владениях вас боле не ждут?       — И какую же смертельную обиду я нанес вашему королю, чтобы заслужить это?       — О, — эльф тонко усмехается. — Не королю. Торин Дубощит оказался здесь в тот год из-за вас, из чего следует, что из-за вас мой принц лишился любимого дитя. Жесткостью было бы содействовать вашей встрече, и владыка Трандуил, вопреки распространенному заблуждению, не желает бессмысленной боли своему сыну.       Арагорн поддается было вперед, готовый вмешаться в беседу, принимающую все более причудливый оборот, но не успевает и слова произнести, остановленный резким жестом волшебника. На лице Митрандир застывает то полное хитрого лукавства выражение, которое Арагорну доводилось редко замечать за ним за долгие дни их странствий, но о котором он столь многое слышал:       — Однако вы, любезнейший, все еще не ответили отказом на нашу скромную просьбу.       Эльф коротко и хрипло хохочет; горечь его смеха отдается мерзкой оскоминой во рту и словно оцарапывает, бьет наотмашь — такого смеха от вечно живущих детей Эру Арагорну никогда прежде слышать не приходилось. Мир темен и молчалив, лишенный голоса: он был таким, когда Арагорн родился и взрослел, и ему оставалось лишь молить Создателя, чтоб таковым он не остался, когда придет срок уходить. «Лишили, лишенный», — все грохочет в мыслях. Лесного принца лишили ребенка; народы и королевства лишили не надежды, но будущего. Эру милостивый, куда ведешь ты нас?       — Нет, не ответил, смысла ведь нет, — мгновение и эльф невообразимым способом перемещается, возникая вдруг на земле прямо перед ними.       Он высок, — Арагорну пришлось бы поднять голову, чтобы в глаза ему заглянуть, — и худ; держится чересчур прямо, выправка будто и не воинская — смутно ощущается в нем что-то другое, особенное, но вот что именно — не понять. Он странно говорит, слова то тянет, то бросает скомкано и сухо: Арагорн не слышал прежде ни такой манеры, ни выговора. Глаза светлые, непонятного оттенка — серые ли, карие, — и усталые, старые, но это-то ясно — теперь у всех глаза такие, даже у детей.       — Во дворце не должны прознать, что я еще здесь, — заговорщическим шепотом делится эльф, точно великую тайну раскрывает. Арагорну на него и смотреть гадко: все в эльфе какое-то неправильное, фальшивое, в каждом оттенке голоса, в каждом слове — наигранность, ложь. И он словно не слишком это скрывать пытается, мог бы, наверное, и лучше, да — Арагорн упрямо прямо встречает эльфов пустой взгляд — не хочет, смысла ведь нет. — Пожалуй, помочь вам в моих силах, но Моргот знает, какую цену помощничек мне за это заломит... Ах, пропади оно все! — вновь надрывный, вымученный смех; эльф прячет лицо в ладонях и сотрясается всем телом, будто и вовсе не смеется — рыдает.       Арагорн искоса на волшебника взгляд бросает: тот стоит сумрачный, с эльфа взора внимательного не спускает ни на миг да все посох задумчиво поглаживает. Быть может, вовсе не пауков ему следовало так страшиться, но безумием пораженных лесных эльфов?       Внезапно все заканчивается: эльф затихает, изможденно трет глаза и на миг словно вовсе забывает, что они стоят рядом. Оглядывается по сторонам, прислушивается и голову склоняет — диковинно, по-звериному.       — Приставлю к вам лучшего из провожатых, — обещает он, боле не улыбаясь, и Арагорн только дивится перемене. — Молите Валар о том, чтобы его светлость соблаговолил снизойти до ответа... — эльф кривится и — Арагорн цепляется отчего-то за это взглядом — прикладывает ладонь к животу, как если бы пытался нащупать старый шрам. — Идемте; вы выбрали не лучшее место для привала. Я проведу вас к внутреннему кругу защиты; дальше мне нет пути, и, если проводника отыскать не удастся, то...       Эльф, оборвав себя на полуслове, поднял на них глаза, полные досады и глухого раздражения:       — Нет, нет, ничем это не закончится, ни дурным, ни добрым, Митрандир, знаете ведь. Почему теперь, почему сегодня? Вы о дороге знали, не могли не знать, знали, что одни добраться, — куда уж там — выбраться? — не сможете, пауки ведь, вы-то знаете, пауки, ловушки, орки, гоблины...       — А разве мы одни сейчас? — мягко спросил волшебник, и Арагорн не смог сдержать слабой усмешки. Эльф застыл, молча глядя на них с выражением ужаснейшей безнадежности и, сверкнув глазами, развернулся на пятках, быстро зашагал в беспросветный мрак лесной чащи. Арагорн расслышал лишь, как напоследок он прошептал «Эру всемогущий, дай мне сил», но не стал размышлять над этим чрезмерно долго и бросился вдогонку, больше всего на свете в это мгновение боясь потерять странное создание из виду.       Тревожность, — понимает он через некоторое время, таково название свербящему, холодному чувству, что вызывает один вид эльфа. Арагорн умеет смотреть и умеет видеть: он, не зная, что следует сказать, в молчании наблюдает, как эльф бредет, путаясь в шагах и опираясь на деревья в моменты, когда словно на пару секунд забывает, как дышать; наблюдает, как он идет по самому краю невидимой тропки, по привычке оставляя место по правую руку от себя тому, кого рядом и вовсе нет, как судорожно сжимает в кулаки дрожащие пальцы и тяжело, хриплыми глотками хватает воздух. Точно не может найти равновесие, думает Арагорн, подавляя в себе порыв шагнуть вперед, схватить крепко и тряхнуть за плечи, приводя в чувства. Точно не всегда помнит, где находится и жив ли еще.       Деревья шумят, кричат, — сказал бы Арагорн, умей он их слышать, — всё зовут, зовут своего нелепого эльфа, по имени, должно быть, зовут, пока тот и его не позабыл совсем. Лес оживает; живет в смятении и ужасе, дышит парами одного на двоих с эльфом кошмарного сна, стенает и молит в изорванных тенях и отзвуке шагов — эльфа будто бы по-эльфийски и неслышно, но мир под ним и кругом него в агонии извивается и кричит, кричит, кричит.       Арагорн, путаясь в словах и мыслях, умоляет Валар о снисхождении к ним всем; он не желает узнавать, во что превращает светлейшую душу битва, растянувшаяся на тысячи лет, не желает знать, станет ли когда-нибудь этому эльфу подобным. «Убийство, — все думает лихорадочно, — любопытно, доводилось ли ему проливать эльфийскую кровь, а я, мне придется ли?...»       Сколько они бредут, бесконечно петляя, продираясь сквозь колючие заросли, соскальзывая по темной сухой земле и переступая через тонкие ленточки иссыхающих ручьев, он не знает — сбивается со счета. В проклятых лесах дня не отличить от ночи; Арагорну лишь удивляться остается тому, как живущие здесь эльфы замечает наступление сумерек и радуются восходам, блеклым и теряющим краски. Но — ему кажется, что прошли мучительные серые в своем единообразии дни, — эльф, словно пораженный ударом, останавливается, губы кусает нервно и глаза жмурит, не то прислушаться силясь, не то в мыслях ведя с невидимым собеседником спор.       — Он явится сюда, — отрывисто сообщает эльф и опускается на землю, спиной прижимаясь к стволу старого, болезнью захваченного клена. — А теперь поведай мне, Митрандир, чудесную сказку о двух путниках, ступивших в леса, которых ноне весь мир страшится и проклинает, и том, когда именно здравомыслие покинуло их.       — Эта история не столь увлекательна, как вам могло показаться, — тихо произносит Арагорн, больше на эльфа не глядя; он осматривается по сторонам, пытается найти хоть отчасти значимые черты, что отличили бы эту поляну от той, где они и повстречали ненароком своего нового знакомого, — ради первых звезд, разве не пора им узнать его имя? — У нас послание от владыки Элронда вашему королю.       В грациозной плавности, с которой эльф поднимает голову, чтобы одарить его пристальным, оценивающим взглядом, Арагорну мерещится нечто хищное и опасное; эльф вновь с пугающей скоростью переменяется, расписывая маску своего опустошенного равнодушия мазками в равной мере яркими и лживого притворства полными.       — Ах, — сладко поет он, — значит, ты, мальчишка, и есть злополучный Исильдуров наследник?       Арагорн напрягается и стискивает зубы; до чего нелепо, право, было бы оказаться загнанным в западню, когда опасность миновала. Какой резон эльфу ему вредить? Этот и всерьез-то на него не смотрит — мальчишкой зовет, ребенком считает; и к лучшему.       — Откуда знаешь?       Эльф растягивает губы в жеманной ухмылке; насмехается — ясное дело.       — О, мальчик, все знают. Я знаю, лорд-канцлер знает, принц знал бы, задай он правильный вопрос, — эльф качает головой, позволив на воровато-быстрый миг горечи окрасить голос: — Но он не спрашивает, как всегда не спрашивает, и никогда не спросит; король не может не знать, а вот помнить едва ли считает нужным. Понимаешь, милый мальчик, — его голос окрашивается надменной покровительностью, — не каждый день лорд Элронд принимает на воспитание смертного; и, раз уж имело несчастье случиться, о таком всегда следует знать.       Арагорн оглядывается на волшебника, ожидая его вмешательства, но тому словно и дела нет до происходящего — слишком занятным он кажется разглядыванием узором коры на тонком молодом дубе. Он облизывает пересохшие губы и машинально руку кладет на рукоятку меча, еще неуверенный, что намерен предпринять, но точно знающий одно: ошибкой было делать самый первый шаг в этот лес.       — Нет необходимости, — ледяной тон раздается подобно грому среди ясного неба, против воли заставляя Арагорна вздрогнуть и отшатнуться, крутя головой по сторонам, а у безумного эльфа вызывая очередной сухой смешок. — Рассказывать всему свету о подобных вещах, сын Эленандара. В противном случае, ты рискуешь вызвать мое разочарование, что было бы неприятно нам обоим.       Очередной новый знакомый появляется, выступив из теней ольховой рощи, с гримасой презрения такого черного и всеобъемлющего, что Арагорну становится не по себе — лишь на долю секунды, как он говорит позже.       — Герцог, — радостно приветствует его их первый эльф, — не думал, что вы и в самом деле явитесь.       У герцога, — быть может, совсем и не герцога, быть может, и герцогства у него нет, а герцогом его зовут по какой-нибудь другой, непременно дикой и несуразной причине, — выражение лица сменяется на бесконечно усталое и на них с Митрандиром он не смотрит больше, все внимание обратив на безмятежно сидящего среди корней и трав сородича.       — Тебя не должно быть здесь, — чеканит герцог, выделяя каждое слово. — Он думает, что ты ушел несколько лет тому назад, когда то письмо оставил. Твой уход вам обоим на пользу, и ты понимаешь это, несносное создание; если он узнает, что ты до сих пор среди нас, ничем хорошим это не закончится — король уж точно будет в бешенстве, — мгновение они молчат, буравя друг друга взорами, прежде чем герцог побеждено вздыхает и продолжает свою причудливую отповедь, смягчив тон: — У него есть обязательства, есть обязанности и теперь, когда ты стал помехой, другие этого не будут терпеть.       — Мой отряд дожидается меня у южной заставы; до полуночи я покину Эрин Гален, — эльф поднимается пошатываясь и удерживается на ногах лишь благодаря дереву, которое, — Арагорн готов поклясться, что глаза его не обманули, — словно дернулось ему навстречу, потянулось сухими ветвями, приобнимая, утешая.       Герцог поджимает губы; глядит, не таясь, с отцовской укоризной, беспокойно следя за каждым шагом своего израненного дитя, но отчего-то боясь приблизиться и прикоснуться к нему; они знакомы и знакомы слишком близко, чтобы зваться всего лишь хорошими приятелями, осознает Арагорн, и тем странные звучит их беседа — оба способны признать тревогу, но о ком-то ином, третьем, кому вроде и места среди них нет, но без кого уже нельзя обойтись.       — Уходи; я не видел тебя, — бросает на прощание герцог, но по-прежнему не находит сил отвести испуганно и жадно ловящих любой жест глаз. — Но коль через сотню лет не вернешься — именем Эру тебе клянусь: сам найду и в отчий дом силой притащу.       Безумный эльф вместо ответа заливисто смеется.

***

      Когда двери тронной залы распахиваются без единого звука, герцога-без-имени нет рядом. Арагорн все стискивает пальцы на теплом металле рукояти, и думает о том, что так и не спросил у того, первого эльфа, его имени, и будет ли с ним все хорошо.       Король Трандуил — каким-то образом Арагорн сразу понимает, что это он, хотя никогда раньше не встречал правителя Лихолесья и портретов не видел, — и головы не поворачивает, их присутствие осознавая, но не принимая. Король Трандуил глядит только на того, кто стоит по правую от него сторону, спиной к вошедшим и лицом к своего государю, чью речь прерывают открывшиеся двери и кто, завороженный, не смеет обернуться, отстраниться. Король, — растерянно отмечает Арагорн, — сжимает пальцы, унизанные десятком перстней, на чужом тонком запястье, сжимает осторожно, не позволяя себе и на миг забыться, сжимает не то для того, чтобы удержать, не то играя роль якоря, сохраняя равновесие. Оба до странности похожие — покамест Арагорн не понимает, в чем причина этого сходства, в единой ли манере держать себя, во взглядах — не глазах, глаза у них, как ему после придется узнать разные до смешного, до страшного, — в разделенном ли, ускользнувшем при чужом появлении, чувстве, — они смотрят друг на друга так, будто мира нет больше, смотрят, деля мысли; пойманные, прерванные.       Стоящий первым оборачивается, удостаивая их вниманием; золотистые локоны рассыпаются по плечам. Король все глядит, на него одного глядит, выискивает голодно что-то в его лице, глядит с томящей тоской, от которой сердце щемит — ах, уж на нее Арагорн насмотреться вдоволь успел в Имладрисе.       Митрандир отчего-то все молчит, а Арагорн, потерянно взирая на белокурого незнакомца, все думает, что глаза-то у него серые — точь-в-точь, как у герцога, но усталость, горе кровоточащее — чужие, с тем нелепым, безумным эльфом из одной чаши испитые.       — Мне вас оставить? — тускло вопрошает он, обращаясь к королю, однако на Митрандира глядя, — без всякой злобы, бессильно лишь, отгоревши как-то. На Арагорна и не смотрит совсем, будто нет его, место пустое.       — Разве я тебе приказал что, Леголас? — голос короля Трандуила льется мерно и стыло, и все в нем словно вечно холодно: чувства холодны, слова — льда осколки, звучат резко и глухо, с чудны́м выговором. — В этом нет нужды; полагаю, тебе будет полезно поглядеть.       «Леголас, значит», повторяет в мыслях. И как наяву звучит в разуме голос эльфа-безумца, вместо прощания ему со смехом пробравшегося в сознание: «как Леголаса повстречаешь, так беги от него, беги, мальчишка; ты его знать не пожелаешь, не нужно тебе, да и не сумеешь: тот, кем он тебе покажется с тем, кто перед тобой стоять будет — два разных создания».       Серые глаза смотрят истощено; Митрандир пространную речь заводит о старых друзьях и долгах, о письмах и сожалениях, об ошибках и войнах, а Арагорн все думает, на них двоих глядя, что убийства ведь и ради кого-то совершаются — во имя смертное, из горя и одержимости. Так кто, кто смог бы, кто способен?       — Будьте нашими гостями, Митрандир, — говорит один из двоих и все вдруг так неправильно, ведь у них и голос один на двоих, и взгляд, и стремление мысли.       «О, — Арагорну остается думать растерянно, грезя об алой крови, предсмертных вздохах и кинжалах искусной эльфийской работы. — Этот, пожалуй, способен бы».