Пять встреч Надежды

- Женихов, верно, пруд пруди, - спросил раненый майор, перебивая её чтение. - Разве может быть иначе? Майор Наде нравился, - спокойный, интеллигентный, вежливый, терпеливый, он напоминал ей погибшего в финскую отца. "И у меня чуть моложе тебя", - соглашался он и показывал потрепанную карточку с молоденьким солдатиком и худенькой девочкой с косичками, прижавшейся к его плечу. - "Сонечка". " А сын?" - не выдержала однажды Надя и пожалела, замечая, как изменилось выражение его глаз. -" А сын - подольский курсант", - прошептал он в ответ и не добавил больше ни слова. - Женихи? А как же! - пошутила девушка, складывая газету. - Все мои. - Все, Надюша. Тебя все любят. Любого выбери - каждый рад. - Конечно, - она приподняла его руку, смотря на часы. - Ооо, время. Собираемся, Виктор Гаврилович. Я с вами засиделась, а девочки, верно, зашиваются там со сборами. - Я буду очень скучать по тебе, Надюша. - И я буду скучать. - она склонилась, целуя его в лоб. - Поправляйтесь. - Конечно. На свадьбу к тебе приеду. Ты только женихов не распугивай. Четырнадцать женихов. Четырнадцать - тех, кого целовала на прощание и обещала ждать. Четырнадцать - тех, кто обещали вернуться. Они ушли из Калязина на фронт - четырнадцать восемнадцатилетних мальчишек, её одноклассников. Тех, с кем двадцать второго июня сорок первого она встречала первый в их жизни взрослый рассвет. Десять девочек проводили четырнадцать ребят и остались ждать. Ей досталась самая страшная роль - самой первой знать имя того, кого ждать уже не нужно. Два месяца - столько она отходила по Калязину с почтальонской сумкой через плечо, неся на себе страшный груз: на её плечах рыдали матери, при ней проклинали судьбу отцы. Это она, в свои неполные восемнадцать, сидела на скамеечке рядом с дедом сразу трех её одноклассников, трех Максимов, двоюродных братьев, тупо и почти безразлично смотря как катятся слезы по морщинистым щекам деда Максима, слушая как в доме рыдают три осиротевшие матери и бабушка, и чувствовать, что она сама пуста, как и её сумка. Она оплакала уже одиннадцать похоронок, на Максимов, - балакуров, смельчаков, шутников, - слез уже не хватило. "Не сметь рыдать ! Они за Родину погибли!" - звенел в голове голос матери Васи и Володи, братьев - близнецов, неразлучных всю свою жизнь до самой смерти. Их мама не плакала, и им, всем десятерым, плакать запрещала, настаивая, что смерть за Родину - не горе, а привилегия. Сыновей она пережила на месяц, - Надю письмо с печальной новостью нагнало уже в санитарном поезде. И она пообещала себе: больше никого не ждать, и не верила ни единому "я вернусь" - она знала, что у этого обещания не бывает счастливого конца. - Надя! - Галя спустилась на подножку, забирая у неё тяжёлую корзину. - Нас отправляют, передали, что из-под Черновцов раненых везут. Бой там танковый был. - А город взяли? - Взяли! - Беги воду ставь, чтоб потом не возиться. А бинтов принесу пока. - Надя, готовьте операционную сразу и перевязки много, - предупредила Лидия Всеволодовна, находя её в вагоне-складе. - Бинты? Очень хорошо. - Галочка уже воду кипятит. - Умницы. - Врач выглянула из вагона. - Да что же машинисты тянут с отправлением? Нас ждут в Лужанах. Будьте готовы, раненых много. - У нас почти свободный состав. Места хватит. - Да, - Лидия Всеволодовна кивнула задумчиво. - Хватит. Короткий переезд - и благоговейное спокойствие тихого полустанка сменилось на бурлящую кровью и болью ярость станции. Бойцы - освободители, победители, герои, - умирали под этим ясным небом, задыхаясь от боли ожогов, пуль и осколков, пронзающих тело. - Сестричка! - её буквально сняли со ступеньки едва успевшего остановиться поезда. - К нам! У нас водитель, он тяжело ранен! - танкист, совсем молоденький, размазывал по лицу кровь, грязь и слезы, все вперемешку и тянул её через тесную толпу раненых и их товарищей, через безжизненные тела тех, кому помочь уже было нельзя. - Я её привёл! - воскликнул он, как-то совершенно ещё по-детски толкая её вперёд, почти в руки неожиданно поднявшемуся старлею. - Маленький, - выдохнула Надя, едва веря глазам, смотря в знакомое лицо полтавца - заряжающего, так и норовившего поговорить с ней про своего механика - водителя за время выздоровления. "Он пятый из девятерых, представляешь? Трое девчонки. Они дома, в Кизляре, и два младших брата, - они просятся на фронт, а отец, - тоже воюет, - не позволяет пока. Но Георгию уже семнадцать, он уж деньки считает. У Кости самого бронь была, не брали - он тракторист, да и механизатор от Бога, хоть и молодой совсем, а он все равно настоял. Извелся весь потом - бои ведь аккурат под Моздоком были, братья старшие, вроде, там воевали, писал прошение на перевод, хоть в пехоту, но туда, а не отпустили. Хорошо, что город отстояли, иначе бы он совсем с ума бы сошёл. Хороший он парень, надёжный. С ним не затоскуешь". Она терпеливо слушала, потом начала все чаще посылать Мите других медсестёр, - его безобидные рассказы начали наполняться ненужным нажимом, от которого Надя предпочитала отстраниться. Маленький это понял правильно и обиделся, - с Надеждой, расставаясь с санитарный поездом, он не пожелал даже попрощаться, сделав вид, что не видит её, стоящую в сторонке. - В самом деле - её, - нехотя согласился Митя, и опустил руки, отодвигаясь, позволяя увидеть человека, лежащего, на самодельных носилках. Окровавленнного, смертельно бледного, с посиневшими губами. - Костя? - позвала она неуверенно, будто был какой-то крошечный шанс, что это мог быть кто-то ещё, но он открыл глаза - ещё больше, ещё темнее на фоне это бледности и коротко, совсем на него не похоже, остриженных волос. - Надюша моя... - прошептал он с трудом и попытался привычно беззаботно улыбнуться. - Ты... - её взгляд бегло прошёлся по его телу, и Митя, будто заметивший это, отнял ладонь товарища, прижатую к Костиному животу, открывая большую безобразно рваную рану, - и ее, привычную к самым страшным картинам, затрясло. - Вы молодцы, город освободили. - Не я... Я... не дошёл. Подвел всех... - Лидию Всеволодовну сюда, срочно! - закричала Надя, и вновь повернулась к нему, рассматривая рану. - Глупости. Поправишься - и ещё сто городов возьмёшь! - Наверное, нет... Не выйдет.... - Выйдет, обещаю. - Коса... - он сжался от очередного приступа боли, царапая землю, но мужественно сдержал стон и все же вновь открыл глаза. - Ты не отрезала? - Нет. Не нужно говорить, побереги силы. - Да... все ещё не Герой, - парень покривил губы в каком-то подобии знакомой ей улыбки. - Может, все же поцелуешь напоследок? - Что тут? - Хирург, всегда решительная, стремительная, склонилась над Костей, отстраняя Надины руки. - Вздохни. Не довезем, - с леденящим кровь бессердечием заявила она, выпрямляясь. - Осколок глубоко. Будем оперировать. Надежда, ступай. Позови Семена Марковича и Лену. Ступай, - повторила она с нажимом. - Помоги другим. Ее бросало от раненого к раненому, не давая даже поднять голову, посмотреть в ту сторону, не в говоря о том, чтобы узнать хоть какие-то новости, - вместо этого она бинтовала, смазывала, мыла, переодевала, поила, укрывала. Когда паровоз свистнул и вагон качнулся, её затрясло. - Лидия Всеволодовна! - Велела отправляться без неё, - спокойно произнесла её заместитель, Ольга Викторовна. - Она нагонит. - Но.... - Надя, у вас нет дел? Дела были - и она снова без перерыва перевязывала, обмывала, стирала, складывала, не находя даже свободной минутки, чтобы присесть и подумать о своём. Старший хирург догнала состав далеко, в Проскурове, - изможденная, вымотанная. - Лидия Всеволодовна, тот танкист... - набралась смелости Надя. Врач взглянула на неё устало. - Я сделала все, что могла. И к горлу подкатили слезы, - те самые, невыплаканные когда-то. Она отплакала их ночью, в подушку.