Долг Короля

      – Чего ты хочешь от меня, Ведьма?       – Мне ничего от вас не нужно, вы меня сюда привели, не я вас.       – Зачем сказала про то, что веришь?       – Если верю, отчего не сказать?       Торин устало выдохнул. Он только посмотрел на стражника, что стоял за решеткой на достаточном расстоянии, чтобы ничего не слышать, как тот тут же принес ему деревянный табурет, как делал много раз до этого. Сама Ведьма сидела на своей кровати – две доски, накрытые грязным мешком с сеном. И когда король вошел, она даже не привстала.       – Что ты знаешь?       – Моя то воля – говорить или нет.       – Это меня касается! Это мой племянник! А ты откуда знаешь, что хоронили мы его без тела?       – Слухи… ветер, камень… все разговаривает…       – Послушай, Ведьма, я дам тебе все, что захочешь, только скажи, что знаешь?       – А мне может, ничего не нужно.       – Ты есть хочешь?       – Нет. Мне достаточно и воды, что вы щедро даете мне каждый день.       Торин поднялся на ноги и, подойдя к ней, резко дернул за руку, заставляя встать на ноги. Она едва стояла на ногах. Она пробыла здесь всего полторы недели, но ослабла так, словно прошло не меньше месяца.       Он отпустил ее, а она потерла рукой запястье. Торин снова заметил шрам, мелькнувший в прорехи ее одежды. Он закатал ее рукав. Ведьма не сопротивлялась, позволяя ему увидеть этот шрам и безошибочно определить, откуда он.       Такие шрамы остаются от людских кандалов. Но тот случай о котором он знал – она пробыла в темнице людей не так много времени, чтобы шрам выглядел подобным образом.       – Откуда они у тебя?       – Вы ведь и сами знаете.       – От людей, знаю. Но за что? Что ты сделала?       – Не ваше это дело! Никакие из моих дел – ваши! Я не скажу вам ничего! Хоть пытайте меня, хоть режьте!       – Я ведь могу!       – Вы? – Ведьма рассмеялась. Смех ее был страшен. Но он быстро прервался кашлем. – Вы и мухи не обидите, Ваша светлость… так и чего зря бахвалиться.       – Ты словно провоцируешь меня, Ведьма. Хочешь, чтобы избил. А дальше что? В пыточную увел. Думаешь, я не знаю, какие здесь темные пыточные есть еще со времен деда? Или может, ты не знаешь? Не нашептал тебе об этом камень? Он помнит крики тех неугодных гномов…       – Чем же я вам не угодна? Прошу вас садитесь, – она указала рукой на табурет. – Вы гость мой. А хотите на кровать садитесь. Здесь мягче… здесь эта перина.       Торин не мог понять то ли на самом деле она помешенная, то ли так искусно такой притворяется. Все слова ее, обороты речи… Ведьма. Одно слово – Ведьма.       Как убедить ее сказать? Ведь не скажет просто так. Ведь бей ее и пытай, а не скажет…       Может, и не знает ничего? Может, Двалин прав. Прознала просто, что тела младшего не нашли, да и решила… а что решила? Что ей то с этого? Внимание на себя обратила. А к чему ей внимание?       Думай, Торин, думай!       Торин снова опустился на табурет. Только тогда Ведьма опустилась на кровать.       Из всего, что Торин о ней знал, а знал он много, хотя и недостаточно. Он, например, не знал, откуда она появилась в Синих горах. Его в ту пору не было. А когда он вернулся, она уже была. И Дис тогда сказала, что она просто пришла, заняла свободную торговую палатку на рынке и разложила по прилавку мешочки с травами. Позже уже у нее склянки появились и другое всякое… потому что деньги завелись. Тогда же она Ведьмой и прослыла.       Тогда Торин попытался вспомнить, что было раньше… кто из гномок пропадал в Синих горах в это время или раньше. Но этого он не мог вспомнить. Изредка гномки уходили в людские деревни и не возвращались. Кто бы сказал, что они пропали? Сами выбрали свою судьбу.       Ведьма снова глухо закашляла.       Такими темпами здесь, она умрет раньше от лихорадки какой, чем скажет.       – Приведите ее ко мне в покои, – сказал король, резко поднимаясь с табуретки так, что та на пол упала. И не смотря на Ведьму, хотя и чувствуя ее удивленный взгляд, Торин пошел прочь.       У выхода из темницы стоял Ган. Он почтительно опустил голову и все же заговорил.       – Мне приказано было ожидать ваших инструкций. Не угодно ли начинать?       Торин рассеянно посмотрел на него. Не сразу до него дошло, что тот имел в виду.       – Пытку, что ли? Нет, Ган, пока не нужно. Она не скажет…       – У меня любая скажет, ваше величество. Я гарантирую результат.       – Гарантируешь? – Торин недолго помолчал. Он должен был добиться ответа от нее любой ценой. – Через два часа приходи в мои покои.       По пути в свои покои, Торин встретил распорядителя (гномы этой должности следили за порядком в горе и направляли других гномов на нужные работы). Велел прислать себе двух служанок и налить ванну воды.       Ведьму привели раньше. И она могла смотреть еще, как служанки поспешно наливают ванну: дверь в купель была открыта. Туда попасть можно было и из этой комнаты – общей для приема посетителей и из спальни. Торин был в спальне, и она не видела его. Но он был тут, потому что время от времени служанки обращались к нему с простыми вопросами.       – Что-нибудь еще, ваше величество? – спросила одна из служанок.       – Да, там в комнате женщина. Разденьте ее и вымойте, как следует.       – В комнате… там ведь Ведьма…       Ведьма даже усмехнулась, услышав эту реплику.       – Если сами не хотите стать ведьмами, делайте, что говорю.       Когда служанки вышли к ней, у них на лице было нескрываемое отвращение. Ведьма, впрочем, уже привыкла к такому отношению. Она молча поднялась на ноги и позволила увести себя в купель, раздеть и уложить в ванную, наполненную душистой водой и пеной.       Она ведь сказала, что прыгнет в Озеро, если король прикажет. Что ж, он приказал ей вымыться.       От сидения в холодной темнице, у нее болели кости, болела спина, но вода действовала успокаивающе. Не только она знала толк в травах. В ванне сейчас были какие-то целебные травы. Девушки, хотя и смотрели на нее с недовольством, а делали работу хорошо. Они обмыли ее, словно она была самой королевой. И она почувствовала себя королевой.       Ей это, разумеется, не понравилось.       В середине этого действа, в купель зашел Торин. Он быстрым взглядом, напугавшим между прочим, обеих служанок, оглядел сцену, но увиденное его удовлетворило, и он вышел, больше уже не заходя.       – Как закончите, высушите ей волосы, заплетите косы и оденьте в приличное платье. Все лохмотья ее сожгите, – кинул он напоследок.       Ведьма и тут молчала. Словно обет себе дала ничего не говорить. А может, ей настолько все равно было, что всю ее прошлую жизнь одной ванной воды смыли.       Странное дело, но чем чище она становилась, чем меньше грязи оставалось на ее волосах, тем иначе на нее смотрели служанки. Она уже не казалась им такой уродливой… может только шрам, но не сама гномка. Так что косы ей плели уже в хорошем расположении духа и с хорошим отношением, и платье принесли красивое – темно-синее. И, хотя Торин о том ничего не говорил, к платью принесли и туфли.       Ведьма молчала и пока накрывали на стол к обеду. Она сидела на краю дивана, идеально выпрямив спину, но все же отворачивала голову, пытаясь спрятать не шрам, а вторую половину лица.       – О том, что делали сегодня никому ни слова, – услышала она последнее распоряжение Торина и он, судя по всему, выдал служанкам по монете, потому что они рассыпались в благодарности и удалились.       Торин вышел из спальни и прошел к столу. Сел и наложил себе еды. Он, кажется, забыл о самом существовании Ведьмы и ее это, кажется, устраивало.       – А ты что ж, не голодна? – внезапно все же спросил он. – Или твоей наглости не хватит, чтобы без спросу за стол сесть?       – Хватит, – Ведьма поднялась на ноги и села за стол, напротив короля. Наложила себе в тарелку еды и стала есть. Правда ела она совсем без аппетита и очень мало.       – Так лучше тебе? – он кивнул на нее саму, имея в виду чистые волосы и новое платье.       – А если бы вас в лохмотья сейчас одеть – вам бы лучше было б?       – Скажи, что знаешь, и отпущу тебя. Денег дам… откуда слышала, откуда мысли?       – А не скажу? – Ведьма откусила кусок хлеба и стала жевать с самым безразличным видом.       – Неужели ж в тебе ни капли жалости? Если есть что сказать – почему не сказать? Зачем ты мучаешь меня? Что я сделал тебе? Зачем даешь моему сердцу надежду, чтобы снова забрать? Скажи, ты веруешь?       – Верую.       – Но ты сказала, что уверуешь, только если жив один. К… Кили жив?       Ведьма молчала.       – Что ты хочешь от меня? Я дам тебе все, что угодно. Жизнь свою, сокровища…       – Долг? Отдадите мне свой долг?       – Что значит тебе отдать долг?       – А теперь послушайте мою сказку… вашу мы хорошо знаем, как увели с собой на смертельную погибель двоих гномов, как смотрели, как умирал первый, и видели, как второй упал в воды проклятой реки…       Смертельную погибель… так только Торин говорил. Ему стало не по себе и от слов ее, и от тона голоса.       – Я слушаю, – выдохнул он, когда Ведьма снова замолчала.       – Нет. Ничего. Не знаю ничего. Не видела, не слышала… не встречала…       – Ты сумасшедшая!       – Не более чем вы.       – Слушай, Ведьма, через час сюда придет Ган. Ты знаешь его. Его все в Синих горах знают… что это, страх на твоем лице? Он сказал, что добьется от тебя правды. Он от всех добивался… чем ты лучше, или сильнее… скажи сейчас, по-хорошему скажи… даже если не знаешь ничего, если просто слышала от кого, что именно они говорили… скажи, жив ли Кили? Жив ли он?       Страха, однако же, совсем не было на лице Ведьмы. Она только руки подняла и принялась расплетать косы. Торин смотрел на нее со смешанным чувством жалости и ненависти. Он мог бы пожалеть ее полностью, если бы она не играла с ним. Не давала надежду. Не мучила его. Он сам едва спал все прошедшие дни. Он ни о чем больше думать не мог. Подумать только от бала прошла уже неделя… и Двалин ждал от него чуть более конкретного ответа, чем «не сейчас»…       – Вы бы женились, наконец-то… да оставили меня в покое, – сказала Ведьма, словно читая его мысли. – С молодой женой оно как-то не так печально.       Голос ее был тихим, холодным и сумасшедшим. Так не говорят в разуме. Но Ведьма была в разуме. Теперь Торин это точно знал. Чего бы она о женитьбе заговорила?! Нет, она притворяется…       – Да зачем?! – воскликнул он в бешенстве, вскакивая на ноги, отпихнув стол, он уронил его на пол. От звона разбивающихся тарелок, Ведьма зажмурилась и осела на пол, скукожившись, стараясь занимать как можно меньше места. И только рукой она вдруг снова дотронулась до волос, она уже успела их расплести и теперь пыталась закрыть ими свою здоровую часть лица.       – Зачем нужно тебе это все?! Зачем?! Только это скажи! Что я сделал тебе там в Синих горах? Я твою жизнь сломал? Я тебя в людскую тюрьму кинул, клинком тебе все лицо распял. Я?!       Он схватил ее за руку, поднимая на ноги, и убрал волосы от ее лица.       – Отвечай, немедленно! Отвечай! Или лично обрежу тебе волосы под корень и на площадь выставлю, чтобы все смотрели на тебя. Ты же так боишься, что тебя без шрама все будут видеть. Кого в тебе должны признать и не признают? Кто ты?!       – Я – Ведьма…       – Нет, не ведьма ты… и не гномка…       В дверь покоев постучали. Стук был уверенным, тихим, но страшным. Так, что даже Ведьма поняла, что стучался именно Ган.