Самая общая теория всего

Чем больше работаешь с людьми, тем меньше их надо любить и ненавидеть — к этому выводу Фиона Пабнум пришла ещё в пучеглазом отрочестве, когда практически не разговаривала из-за зверского заикания, и ей оставалось только жадно впитывать чужие взаимодействия. Шли декады, вывод раз за разом затвердевал, и окончательно укоренился после общения с семейством Гарликов: они все до единого были одновременно и удавами, и бандерлогами. Фиона снова сидела в кабинете на пару с Уильямом Старшим. Вдруг работу прервал звонок его супруги, находившейся в неизвестной далекой комнате – бытовая беседа обернулась кровавой распрей. Из-за эффекта коктейльной вечеринки, присущего сети наушников, Фиона прекрасно расслышала обоих, а из-за эффекта Фионы Пабнум, присущего её природной харизме, всем всегда было комфортно при ней секретничать. Это тщетно стенографировать. Это был не диалог, а природный катаклизм: комариный буран, наводнение шпилек, гималайский мордобой. Миссис Гарлик не разговаривала, а источала энергетику. Иногда её слова даже не складывались в лексически верные предложения, а левитировали в виде словесных салатов, неся при этом интуитивно понятый смысл. Уильям Старший истерично парировал и метался возмущением. В какой-то момент миссис Гарлик сметливо, хирургично надавила молчанием. Уильям осекся, тявкнул, побледнел и начал горячо перед ней за все извиняться; она долго взвешивала и наконец-то изрекла цезаревское «Правильно», затем положила трубку. Фиона надеялась, что где-то вдалеке, за четвертой стеной, живет чуткий зритель, который мыслительно взял её за руку — в одиночку она это зрелище бы не вытерпела. Надо будет по этим мотивам поставить авангардный психологический триллер. Уильям вспотел. Моргнул. Переключил канал. — Итак, мисс Мацони, о чем мы с вами говорили? — О важности честного диалога. — Правда? Я думал, мы говорили о том, как именно мы будем убивать этого отвратительного расиста. — Вашего сына. — Длинноногого вшивого хорька. — Кровиночку. — Посмешище. Фиона никогда не собиралась убивать Бенедикта. Она вообще таким не занимается. В эту сторону она случайно спикировала в порыве импровизации, совмещённой с прощупыванием границ адекватности клиента. Но она не считала это ошибкой — Уильяма Старшего стало очень легко выкручивать, ведь мотивация выдалась сильная. Под её крышу влезали мириады аргументов: да, чтобы убрать Бенедикта, надо сначала оправдать его по всем прошлым делам, в этом очень много логики, обещаю; да, чтобы убрать Бенедикта, надо привезти его прямо сюда, помыть и вылечить. Вряд ли под зонтик «убрать Бенедикта» она засунет «помириться всей семьёй». Но она постарается. По её оценкам, так будет лучше с психологической, маркетинговой, логистической, финансовой и оборонительной точки зрения, причем абсолютно для всех (плюс, не надо будет убивать Бенедикта). Сюжет выйдет структурный, классический, удобоваримый: добрый пришелец извне мирит многовековую семейную смуту при помощи личностного подхода, дружеских причитаний и мотивационных речей. — Бенедикт очень хочет с вами поговорить, – приговаривала Фиона, без нажима. – Он не понимает, что происходит и почему он здесь, и задает очень много вопросов. Мне трудно его усмирить логическими доводами. Он оказался не такой понятливый, как вы. Будет лучше, если он подойдет сюда. Уильям не шелохнулся. — Ничем не могу помочь, соврите что-то, чтоб отстал. Я с ним разговаривать не буду. — Непременно. — Хватит менять тему. Что насчёт убийства? — И ещё, сменю тему: у него сломался протез. Он не может ходить. — И что мне делать? Расстроиться? — Нам нужно как-то заказать новый. Если он умрет с протезом, который мы халатно неделями не чинили, у следствия будут к нам вопросы. — Разберитесь с этим сама. Я же дал вам доступ в приложение для вызова обслуги. — Правда? Я думала, это только для заказа еды и напитков. — Это для чего угодно, у вас все права: протезы, уборки, массажи, покупки, доставки — что хотите. Фиона засверкала. — Как славно! Благодарю. — Хватит менять тему. Что насчёт убийства? — Конечно, мне не терпится об этом с вами поговорить. Мы подождём, пока финализируются его уголовные дела. Потом мы соберём пресс-конференцию, где он выдаст публике ответы на все волнующие вопросы. Все недосказанности будут закрыты, он чист и неинтересен. Потом мы некоторое время будем бездействовать, подождём, пока метрики с его упоминанием не спадут до нишевых показателей, отравим его ядом, который невозможно обнаружить, и таким образом тихонько подделаем сердечный приступ. — Сердечный приступ? Мне нравится. Просто так и сделайте, до конца недели. Фиона перепугалась и попыталась его тормознуть: — Мы ждём австралийский суд, там большая разница во времени — это критично замедляет коммуникацию и вынос решения. — Тогда без судов. Зачем они вообще нужны? Я так и не понял. – Чтобы убить его, когда он будет всем людям и инстанциям не так интересен. Спустя время. Если сделать это сейчас, будет шумиха: такой громогласный стрим и сразу же смерть. Слишком много инфоповодов рядом, люди долго не успокоятся. – Всплеска в прессе я не боюсь, – заверил Уильям. – Всё равно уляжется. В британской прессе у нас вообще есть связи, разные, можно договориться. — К тому же, это будет подозрительно для следствия. — Значит, сделайте не подозрительно. Просто сердечный приступ. До конца недели. Иначе я вас больно ударю по голове. Фиона широко улыбнулась и расправила подплечники. Сделала длинный вдох. *** Выпустила ухабистый выдох. Фиона катила Бенедикта в инвалидной коляске по комнатам и коридорам усадьбы. То ли из-за уязвимого положения, то ли от неожиданной встречи с родным гнездом, он сначала был очень тихий, задумчивый, созерцающий, как будто даже напуганный, но со временем повеселел и разразился ремарками. Рассказывал и показывал, где в детстве куролесил, где прятался, где читал книги, а где находил мини-бар с газировками и мороженым, появлявшийся по щелчку. В усадьбе Гарликов можно было родиться, прожить культурную, не монотонную, осмысленную жизнь, и умереть, не обойдя половины. Фиона гостила тут третью неделю и до сих пор плутала без карты. Это был не монолит, а комплекс зданий разных десятилетий и даже веков; каждое поколение что-то достраивало, почему-то исключительно вширь и максимум в три этажа. Тут было все: гостиные, кабинеты, спальни, гардеробные с подиумами, ателье, бассейны и отдельно ещё спа-центр, палисадники и теплицы, и обеденные залы под различное настроение, библиотеки, кинотеатр, конюшня, бальные залы, спорт-залы для специфических видов спорта, зал трофеев и комната крика. И так далее. В целом, если вычесть убийственные пешие расстояния, Фионе тут нравилось; дороговизна у всего вокруг была благородная, оправданная: в каждом блюдце, пипидастре и штепселе слышалась британская своенравная роскошь, а не визжащая дубайская пошлятина. Бенедикт горделиво описывал свои владения взмахом руки: – У вас, в Лос-Анджелесе, поди, такого нет! – Почему же? У нас, в Лос-Анджелесе, это называется “торговый центр”. Примерно на треть комнат у Фионы была реакция: “А это-то вам зачем?”, которую Бенедикт всегда парировал очень умной причиной, почему очередное «это» может понадобиться как минимум раз в год, на что Фиона справедливо отвечала, что так обычно говорят про одежду, а не про комнаты, на что Бенедикт, в свою очередь, успешно вообще ничего не отвечал. Остановились в теплице-джунглях, разрезанных пополам, из начала в конец, пепельно-жёлтой кирпичной кладкой. В другом направлении, сверху вниз, все делилось на жаркий полуденный свет и изумрудную тень, которую обеспечили листья-гиганты: классические пальмы, церемониальные вееры-монстеры с сырными дырочками, величественные индийские алоказии с габаритами пляжных зонтов, шелестящие банановые округлые язычки. Потолок изгибался тонкими округлыми прутьями, навевая мысли о клети для канарейки, нутре чемодана или паровом винтажном вокзале. Дышалось легко, но терпко – пахло зеленцой с сыростью, – в воздухе на свету роились гранулы влажности. В павильоне не было камер. – Давайте сверимся, хорошо ли я все понимаю, – начал Бенедикт. – Насколько мне известно, вы, мисс Пабнум, в двадцать первом году тихонько уволились с работы, бросили учебу, и пропали с радаров. И, как я понимаю, в это мгновение родилась Алиса Мацони. – Верно. – Какая у этого была причина? На вас охотились? – Да, но это не связано с нашей нынешней шелковой ситуацией. Бенедикт навострился. – Точно не связано? – Бриллиантово-точно. Охотились на всю мою семью. Это конкуренты моих родителей. Банальный случай: родители им помешали в бизнесе, и бегемот решил растоптать муравья. Нам долгое время угрожали почти открыто, мы видели, что у них слишком много власти – нам было не победить. Поэтому мы бежали. Остановилась. Бенедикт кивнул. – И? Ее взгляд стал фарфоровым. – И они нас нашли. Они нас отравили. Одним из тех ядов, который потом почти невозможно выявить. Мы ехали по пустыне Мохаве на машине, все вдруг начали корчиться, как от удушения, мама отвлеклась от дороги, мы съехали на обочину и врезались в скалу, не критично, без взрыва, но, наверное, так это соркестрировал отравитель — чтобы это выглядело, как ДТП по невнимательности. Вся моя семья умерла, вместе с младшим братом. Я почему-то выжила. Это было ужасно. Родные умерли достаточно быстро, а я долго тряслась в агонии и смотрела на их тела под подушками безопасности. Думала, что вот-вот умру, но что-то не умирала. Очень долго. Потом поняла, что, видимо, не умру, и вызвала скорую. Бенедикт охолол. – Мне ужасно жаль. Я совсем не знал обо всем этом. Фиона сардонично хмыкнула. – Конечно, не знал. Они хорошо позаботились, чтобы про нас потом вообще никто ничего не знал, не спрашивал, и не задумывался. Они – профессионалы. Бенедикт думал. – Действительно. Мне очень сложно было найти про вас информацию, как будто сложнее, чем про остальных. Нашёл только кейс с гигантской летучей мышью. Фиона развеселилась — мышь высвободила её из ядовитого пузыря воспоминания. – О, я помню, это было очень мило и глупо. И так давно! Так вот, я выжила и переродилась под псевдонимом. Это было несложно: мои убийцы сами меня информационно уничтожили, да и после яда у меня лицо немного поплыло, веко нависло, тело стало дряблым, волосы – жиденькими, с проплешинами. У меня теперь вместо чудных золотых локонов стрижка лысеющего джентльмена! Хо-хо! Эх, старость нагрянула на тридцать лет раньше. Фиона задумчиво разглядывала опаловый маникюр на миниатюрных морщинистых пальцах. Бенедикт поджимал губы. – Не хочу умалять ваше горе, но вы всё же преувеличиваете, – поддержал. – Вы выглядите прелестно. Словно живая Бетти Буп. Фиона грустно заулыбалась, не сводя глаз с ногтей. – Клара Боу? Спасибо, алмазик мой. Это все пересадка волос, подтяжка, виниры, мезотерапия, гиалуроновые уколы, и так далее, и тому подобное. – Ах. Бенедикт сминал кулаки в дискомфорте. – Мне очень жаль вас и вашу семью, мисс Пабнум. В будущем, когда мы будем в безопасности, я вам помогу это расследовать. Это нельзя так оставлять. Она прогнала проворный блик через пальцы и сомкнула кулак. – Спасибо. Но сейчас не до этого. – К сожалению, – выровнялся, посерьезнел. – Хорошо, давайте продолжим. – Так вот. Я три года прекрасно жила новой жизнью; о связи старой и новой знал только узкий доверенный круг, буквально пара людей. Предательство исключено. Но вдруг на меня начинает охотится парень с ватманами, поскольку я – “ребенок Миллениума”. – Ага. Ожидаемо. – Самое смешное: я даже “при жизни” себя так не идентифицировала! Я знала, конечно, что прохожу по критериям, но не придавала этому никакого значения. В Штатах эта тема с детьми Миллениума вообще не прижилась. — Правда? Я думал, это общеизвестный феномен. — Общеизвестный, но не настолько громкий, как у вас в Европе. Это тут со старта вас продвигали, с рождения. У нас нет. Твой папа в основном и продвигал, кстати! Но потом перестал, почему-то. Бенедикта это кольнуло, он машинально понурил голову и уплыл куда-то в хмурые думы. Фиона часто его тут за этим ловила, как он проваливался в трясину изгнанника, но тут же одергивала: — А у нас что? У нас ничего, долетают новости про теракты, изобретения и картины. Да и не сдалось мне называться «ребенком Миллениума» — с моим родом деятельности амплуа вундеркинда лишь в тягость. Сплошная инфантилизация. Как может «ребенок» воротить бюджетами и укрощать бегемотов? Бегемоты его засмеют. – Понял, — он вдруг включился. — Вернемся к вашему рассказу. Как вам удалось улизнуть от парня с ватманами? Фиона повеселела. – О, мы подобрались к самому интересному! Благодаря моей любимой жемчужинке – Квин! Бенедикт пошатнулся. – Квин де Лаво? Фокусница из Луизианы? Вы знакомы? – Конечно! – взмахнула рукой и подогнула ножку, как в кабаре. – Дело было в Лас-Вегасе. Я приехала посмотреть на выступление Квин – очень, очень яркая артистка, золотая, как янтарь. Мы подружились моментально, ведь у нас есть общая страсть – создавать душещипательное шоу, правда, по разные стороны от кулис. Наверное, парень с ватманами хотел поскорее с нами расправиться, поэтому подгадал момент, когда мы обе окажемся на одном квадратном метре. Он замахнулся на меня, и, если бы не Квин, я была бы на голову ниже. Он был очень странный: телом он нападал, голосом – просил, чтобы мы бежали. А мы послушались и бежали, вдвоем, в соседние города, штаты, в Канаду, на Кубу, в Аргентину – но он нас очень быстро находил. Мы поняли, что дело в камерах. Засели в секретном отеле для знаменитостей в окрестностях Канкуна: ты не представляешь, сколько я там встретила наркобаронов! Один из самых плодовитых нетворкингов в моей жизни! — кашлянула. — Но нас опять нашли – теперь уже близняшки с ножами. И снова мы еле спаслись! Я решила, что хватит с нас тараканьих зиг-загов, поэтому я решила сработаться с тобой, мой дорогой малахит. Бенедикт повел бровью. – И почему же со мной? – Ты – великолепный детектив, плюс мы будем отличными друзьями. Как мне показалось из твоего недавнего творчества, наши с Квин страсти ты вполне разделяешь. Бенедикт на миг растерялся – этот пассаж его поразил, как купидон. – Ах. Хорошо. Допустим. Я вас понял. Спасибо за эти сведения. И где мисс де Лаво сейчас? – Прячется здесь, рядом, в Кардиффе. – В городе? Это опасно. – Я не смогла протащить её сюда с собой как “+1”. Это слишком странно. А прятаться она умеет, не переживай. Без моего мертвого груза – так точно. – “Мертвого груза”? Вы же не виноваты, что не были готовы к жизни в бегах. – Это факт, топазик мой. Я очень медленная, слабая и быстро устаю – последствие яда. Я даже сплю по двенадцать часов, как котенок. “Жить в бегах” я просто не могу. А вот Квин всегда была мастером побега, бродячей артисткой, это её природа, культура и мировоззрение – таять в воздухе и странствовать дальше. Та ещё анархистка! – Я вас понял. Хорошо. С вами и мисс де Лаво мне все ясно. Идем дальше. Вы выяснили, что с Елизаветой? Фиона подминала губы — вопрос застал её врасплох. – Выяснила, что ничего не известно, сапфирчик, извини. Вас долечили и её куда-то увезли. Бенедикт загрустил. – Жаль. – Если на примете есть знакомый бегемот, который мог её так нагло забрать, скорее всего, это он. Вздохнул. — Бернард Стеллс. Фиона вскинула брови. – Ха! Правда? – Да, из записей Матильды мы знаем, что это он в ответе за создание “парня с ватманами” и “близняшек с ножами”, как вы их называете. Это искусственные люди на дистанционном управлении. Кроме того, у Бернарда много влияния и преступных связей. Истинный бегемот. Насколько нам известно, Бернард с Сефорой Макфи заодно. Фиона кивнула, размышляя. – Забавно. Бернард Стеллс тоже был в Лас-Вегасе. – Ах, правда? – Да! Мы встретились за пару дней до нападения, на другом мероприятии, специально для бегемотов. Я не первый раз его видела в таком контексте, но никогда не подходила знакомиться: в целях нетворкинга он меня как-то не цеплял. Он сам ко мне подошёл. И даже немного заигрывал. Фиона ухмыльнулась с ехидной иронией. Бенедикт брезгливо прищурился. — Фу. — За меня не переживай, рубинчик, я подала любезный сигнал, что я по девочкам. В остальном, чудно пообщались. Даже обменялись контактами. – Я надеюсь, вы потом уничтожили свой номер? – Конечно, как только мы бросились в бега. Но его номер я сохранила, для коллекции. Бенедикт энергично кивнул, размышлял. – Правильно, хорошо. Понятно. Скорее всего, он к вам не просто так подошёл. Слишком большое совпадение. Он уже знал, что вы не Алиса. Причем узнал недавно, если вы уже были на общих мероприятиях и он не проявлял интереса к вам раньше. Фиона попятилась. — Он не мог узнать, что я не Алиса. Это невозможно. — Может, возможно. Но я не знаю, как именно. И, вероятно, физически не смогу узнать. И вы тоже. Как ребенок Миллениума. — Пардон? — Проехали. — Ладно. — Тогда порядок действий такой: во-первых, мы срочно делаем мне новый протез. — Уже заказала! Будет в среду после обеда. — Отлично. Потом, в четверг, делаем пресс-конференцию, где я рассказываю всю правду про Шелкопряда, Сефору Макфи, её гнусные планы и преступления. Тогда уж она не отвертится! Фиона мстительно улыбнулась. – После такого любой бегемот не отвертится. – Вот именно! – Но бегемотика мы очень разозлим. Нас могут прихлопнуть на месте, плевав на острожности. – Это неизбежный риск. Но я обещаю, мисс Пабнум, что я постараюсь вас защитить. С протезом я быстрый и сильный. И мисс де Лаво тоже будет рядом. – Как насчет твоей возлюбленной? Мы её к нам пригласим? Она тоже сильная и быстрая. – Мисс Кирс?! – Бенедикт подскочил на кресле коляски. – Ой! Меня так отвлекла Елизавета, а потом выздоровление, а потом вы и расследование, а потом этот расистский замечательный дом, что я совсем забыл! Они с Цвайнштайном ничего про меня не знают! Мы разошлись на некрасивой ноте, но все же! Фиона протянула телефон с набором номера. – Пожалуйста. – Спасибо! Фиона снова с удовольствием все подслушала, пригладив себя по щеке. Это скучно стенографировать – простой обширный обмен информацией, – но отметила, что в воздухе незаметно воспарили флюиды. Бенедикт спросил, как дела у Альберта. Кирс рассказала. Бенедикт помрачнел. – Идиот. – Я тоже так думаю. – Ничего. Я проведу пресс-конференцию, Сефору Макфи поймают, все уладится, и Цвайнштайн вылезет на поверхность. Все будет нормально. Я думаю, с ним все хорошо и он в безопасности. Он идиот, но не полный идиот. – Да. Хорошо. – Вы приедете сюда? Нам не помешает ваша помощь. – Конечно. На миг улыбнулся, и тут же посерьезнел. – Спасибо. Тогда мы сейчас все решим и напишем вам инструкции, куда ехать. – Хорошо. По обе стороны трубки запело долгое, обоюдное молчание. Фиона притихла, как мышка среди исполинских растений. Шушукались пальмы, скрипели алоказии, монстеры скалились. Молодой лист банана закрутился, как рыцарское турнирное копье. Бенедикт поменялся в лице; начал умащиваться в кресле коляски комфортнее, прихватив себя за полупустое колено. Ковырялся пальцами в складочках на штанине, огибавшей конец короткой ноги. – И ещё… мы так и не поговорили. Насчет этого недоразумения в Рубике. Я не хочу это бесконечно откладывать. Скажу как есть. Мне очень жаль, если я вас как-то напугал, смутил или обидел. Кирс медлила. — Я… я все понимаю. Просто… неприятно получилось. Очень. — Вот-вот, и мне тоже неприятно. Вы уж извините, но я не хочу разбираться и оправдываться, где была правда и где неправда. Я не хочу туда лезть. Я даже вспоминать об этом не хочу. — Понимаю. Я тоже. Надул легкие. – В общем, я понимаю, что вы ко мне относитесь хорошо, но не настолько хорошо, как отношусь к вам я. Вы понимаете, о чем я. Вам это всё, наверное, надоело. И мне тоже очень сильно это надоело. Отныне я буду держать от вас дистанцию, насколько это возможно. Кирс медлила с ответом. Он добавил: — Зато, к счастью, все очень скоро закончится. Сефору Макфи поймают, и мы сможем наконец-то разойтись с миром. Без обид. Правда ведь? Кирс долго не отвечала. – Да. Хорошо. Спасибо. – Мисс Кирс, все в порядке? – Да, у меня просто температура. И язва. Я сейчас блевану. Резко бросила трубку. Запищали гудки. Экран стух. Бенедикт взвился в растерянности. – Эм, мисс Пабнум, я же правильно все сказал? Фиона пригладила его по плечу. – Ты – сущий джентльмен. А у дамы язва. Бенедикт насторожился. – Но мы ведь едим одну овсянку! Пожала плечами. – Хеликобактер пилори. — Ну и расист! *** Дама действительно блеванула, но не из-за козней хеликобактера пилори, а на нервной почве. Кирс отчаянно надеялась, что в течение этого телефонного разговора Бенедикт рано или поздно скажет какую-нибудь омерзительную тупость, такую гадкую, что её наконец-то отпустит, и она выздоровеет из этого помрачения, а этот предатель взял и опять поумнел! Мразь! Ну кто тебя просил уважать чужие личные границы?! Мудак! Даже это тебе доверить нельзя! Вытерла рот изгибом ладони. Полтора апельсина истратилось впустую – вместо её ЖКТ полезные витамины теперь впитывал пол. Пошла за тряпкой. По крайней мере, Бенедикт точно живой, в безопасности, в здравом уме и в доступности, так что думать, существовать и планировать стало значительно легче. Хоть кто-то у неё остался. “Держать дистанцию”. Прикольно придумал. А если Сефору не поймают через пятнадцать минут после пресс-конференции? (Будем честны: скорее всего, нет) Будут жить в одном доме, но меньше здороваться? С Матильдой у него это замечательно получалось. Узнается рука мастера межполовых взаимодействий. Кирс, впрочем, не лучше – она только что блеванула на почве любви. Начала собираться, обнаружилась проблема. Позвонила на номер, с которого только что звонил Бенедикт. Ответила Фиона: – Привет, моя дорогая гранатовая подруга! – Больше никогда так со мной не разговаривай. – Я слушаю. – У меня перчатки смяло тупыми камнями в Рубике, и кроссовки тоже. – Не только у тебя! Еще повредился протез Бенедикта – он тогда в Рубике последние пару минут поработал и отказал. – А. Ой, – Кирс почему-то сильно обеспокоилась, и даже не по стратегическим причинам. – А как же он без него? У вас получится быстро новый сделать? – Уже заказан! Будет через пару дней. Все под контролем. — Ладно, а как он будет передвигаться эти пару дней? У вас коляска хоть есть? — Все есть. Все под контролем. – Хорошо, – успокоилась, но успела нагреться, как лихорадочная; надрывисто прокашлялась. – В общем, я хотела сказать, что у меня ничего не работает. Я безоружная. Ненавижу быть безоружной. Я могу наскрести что-то в комнате Альберта, но там все недоделанное. Ты же вроде решала? Нарешай ремонт моих гаджетов. – А, и это всё? Без проблем. Квин всё починит. – Серьёзно? — Кирс дернула шеей. — Квин? Твоя фокусница? Она ещё и инженер? — Верно. — Да? Я думала, это очередной бесполезный ребенок Миллениума с гуманитарными свистоплясками. Как Лиза или Беня. У Фионы на фоне разразилось визгливое “ЭЙ” и невротическое “вообще-то,...”, сопровожденное муравьиным аргументированным ворчанием. Кирс наморщила нос, как от солнышка. Фиона объяснила: – Ну, Квин не изобретательница, как Альберт, но прекрасно обращается с существующими технологиями, и нередко работает конкретно с его патентами! Иначе как бы она делала такие невероятные спецэффекты? – Я не видела её спецэффекты. Но ладно. Верю. – Слушай, я дам ей твой номер, она тебе перезвонит, и ты скажешь, что делать, ладно? – Окей. – Замечательн-..! Кирс бросила трубку — не любила, когда реплики ваяют из сахарной ваты. Пошла собираться и проверять, хватит ли топлива в самолете. Давненько она не летала одна. Собирала вещи, запаковала побольше лекарств, успокоительного и тюбиков мазей-клеев (если не обливаться ими, как водой из шланга, свою эффективность они подтвердили). Еще взяла нашатырь на случай, если кто-то неудачно вырубится от вспышки. А потом поняла, что сами вспышки взять не сможет — их все конфисковали в Рубике. Ладно. Зарылась в гардеробе. На сколько дней она уезжает? Целимся, что до конца недели. Какая погода там, в Кардиффе? Хладнокровные ветра с безжалостным ливнем, который идет под углом. Нужен шарф. Ее шарф потерялся в Рубике. У Бенедикта дурацкий шарф, и, тем более, если она явится в нём, это будет слишком очевидно. Пошла перебирать старые упитанные чемоданы, нераскрытые со времен угрюмого переезда на полусогнутых. Сентиментальные чемоданы. Встала перед ними на колени и отворила, как свистящие порталы. Очутилась перед колодцем с одеждами Клоу и Сёри. Уставилась. Они её звали. Скучали по ней. Намотала на шею шарф Клоу, один из дюжины почти одинаковых. Пыльный, колючий, с инфантильным визжащим узором и торчащими нитками из акрила — все как надо. Взяла себя за сердце сквозь шарф, машинально. Подзависла. Да, подходит. Из расщелины курток и свитеров выудила ещё шапочку Сёри, с пом-поном, и нахлобучила по самые уши. По размеру подошла, теплая. С минуту придерживала её, как корону. Кирс так и сидела на коленях, переворачивая вещи мальчишек, словно страницы антикварных фолиантов. Вспоминала дырочки, потертости и сальные пятна, каталогизировала, что и когда хронологически произошло. Попала в гипнотический плен чемоданов на неведомый срок, пока не зазвенел телефон. Оклемалась, доставая мобильный из-под ласковой скипы тряпья, стукнула пальцем в зелёный кружок, и вытянула руку – звонящий настаивал на видеосвязи. Свела брови в исходное положение – строгое. Начались ремонтно-тактические переговоры. Ей позвонила Квин де Лаво. *** Кардифф — это дыра. К такому выводу Кирс пришла ещё глядя на него с высоты птичьего полета, усаживая самолет за окраиной. Этот город как будто бы построили исключительно для того, чтобы пересаживаться в нём на вокзале на другой поезд. Там не было ничего. Абсолютно ничего. Только домики, парки и грусть. И оборзевшие чайки, потому что город портовый. Из развлечений в центре был унылый замок-коробочка. От основного места проживания Бенедикта, откровенно говоря, Кирс ожидала большего. (прим. авт. Ради этого абзаца я специально съездила в Кардифф. Не благодарите.) Одна из важных метрик оценки городов лично у Кирс — это как скоро к ней начнут приставать в вечернее время на улице. Синюшные валлийцы поставили новый рекорд: третья минута прогулки по захолустью окраины. Ощутилась нехватка мордобоя в крови. Кирс почти что с энтузиазмом раздала парочку оплеух и кинула неугодных с невысокого мостика. Судя по растительному треску, приземление пришлось на сухую пальму. Вообще забавно, как много в Великобритании растет пальм и неожиданных суккулентов. На фоне телефонных будок и домиков из чопорного кирпича они смотрелись как украшения гостиной. Карманница с Фокусницей встретились посреди парка в мути акварельной картины: Туманный альбион сегодня покладисто отрабатывал свою репутацию. В мареве, подкрашенном жёлтушными фонарями, горбатились ивы-великаны. По чёрному зеркалу озера скользили призраки лебедей. Квин де Лаво была афроамериканкой ростом выше среднего, с физическими данными балерины – фигурной, гибкой и удивительно-крепкой, – и с ямочками на мягких щеках. У неё была кожа оттенка кортадо, чуть теплее, чем у Кирс (у которой она скорее была как мокрая кора палисандра). Стрижка под мальчика пряталась под цветастым платком на голове, из-под которого выглядывала мелкая челка. Под туго запоясанным чёрным пальто у неё было то ли бренчащее злато, то ли макгафин из “Криминального чтива” – голую шею и босые ноги в остроносых сапогах орошало золотое свечение. Она родилась без левого глаза. Кирс крутанула плечом, и суставы хрустнули, как враждебная барабанная дробь. Сунула руки в карманы, большими пальцами наружу – оттопырила их, как стволы, — закутанная в сентиментальные аксессуары, шарфик и шапочку. Атаковала: — Фокусница, значит? — Не только. — Иллюзионистка? — В том числе. — Мастер побега? — Однозначно. — Гадалка? — Бывает. — Экстрасенс? — Смотря как посмотреть. — Но при этом инженерка? — Можно сказать и так. — Шарлатанка? — Оскорбительно, – её вставной глаз опасно блеснул. – Я честна к миру и к самой себе, насколько это возможно. Но в остальном — да, у меня уйма разных интересов. Квин говорила витиевато, вкрадчиво и напористо, как говорят ведьмы, приблизившись к хриплой свечке в кромешной темноте. – Начнем с азов. Она вынула из рукава коробочку игральных карт, свежую, запакованную, прямо из супермаркета, и вскрыла пластик. Вынула карты — обычные пятьдесят две штуки с красными решетчатыми рубашками, — быстро перемешала способом-книжкой, и развела их опахалом, кокетливо прикрыв нижнюю половину лица. – Сейчас я попрошу тебя выбрать карту. Кирс катастрофически широко закатила глаза. – Я не буду выбирать карту. – Хорошо. Тогда скажи «стоп». Квин развела руки, поднимая запястья на уровень плеч, и выстрелила потоком карт из одной ладони в другую, перебирая значения. В воздухе мелькали валеты, двойки, пики и тузы. Кирс скорчилась. — Я не буду говорить “стоп”. Стоп – поток остановился с рывком большого пальца, Квин сложила две половины колоды вместе, придерживая между ними ущельице с выбранной картой. Раскрыла, показывая лицо со значением: шестерка треф. – Хороший выбор! А теперь подумай о человеке, о котором тебе напоминает эта карта. Даже фонарные столбы, лужи и сточные трубы напоминали Кирс о Бенедикте. К сожалению. Эта карта, естественно, тоже: например, она тоже была белая. Но чтобы не выдавать себя с потрохами, Кирс сделала умственное усилие, и ассоциации привели её к Клоу. Трефы были похожи на судьбоносные чёрные точки у него на щеке, даже располагались так же. А шестерка загибалась сверху, как его идиотская эксцентричная прическа. А, и ещё он был белый. Но вообще, это нестандартный сценарный ход как для заурядного, аналогового фокуса с картами. Наверное, Квин попросила подумать о человеке, чтобы отвлечь внимание и что-то куда-то положить или подменить, пока Кирс задумалась. Все фокусы в мире выстроены исключительно на ловкости рук и управлении человеческим вниманием, не более. А работали они только на людях с магическим мышлением, к которым Кирс себя, естественно, не причисляла. – Ну, подумала. Что дальше? Квин сложила две половинки колоды обратно и начала её мешать в быстром темпе. – Думай о своей карте. И человеке. – Не буду. Квин мягко улыбнулась. – Ты тяжелая публика. Но фокус у меня получится, как ни крути. Она выстреливала картами из одной руки в другую, искривляя потоки лесенками, волнами и спиралями, но как будто при этом минимально шевеля фалангами и запястьями – смотрелось, как скоростное волшебство левитации, особенно в дымке тумана. Кирс отметила, что карты были настоящие и обычные, не твердые голограммы — после стольких тяжб в Рубике она уже научилась отличать трехмерные фальшивки интуитивно, – значит, Квин пока что демонстрировала ловкость рук и просто хорошие, продвинутые техники с картами. Ладно. Квин приговаривала: – Итоговый порядок должен получиться абсолютно случайный. Твоя карта где-то здесь, плутает… следи внимательно… – Мне всё равно, – сказала Кирс и очень внимательно следила. – Я знаю, что из-за тумана не все мои движения хорошо видно. Я могу легко тебя обмануть! Поэтому… Она снова расцепила руки с двумя половинками колоды, и рывком пальцев сделала из них два угловатых карточных коллажа – это одно. Другое – у неё за спиной изнеоткуда, из бездны тумана вылезли две гигантские проекции её рук, с теми же дюжинами колечек и браслетов, что у неё, и с теми же фигурами из карт промеж пальцев. Квин свела ладони и карты обратно, огромные копии синхронно повторяли её движения. Вот теперь это очевидно были твердые голограммы. Или просто голограммы, непринципиально, но впечатляюще. Вновь начала перемешивать разными красочными, увлекательными, скоростными, циркулирующими способами, и каждое движение пропечатывалось у неё над головой как будто под увеличительным стеклом. Кирс вдруг легонько пнула её в локоть – Квин одернулась, как и проекция, и без упрека спросила: – Пытаешься разрушить мой фокус? – Нет, просто интересно, если голограмма заранее запрограммирована, и ты за ней повторяешь, или вы в синхроне. Вы в синхроне. Квин пожала плечами; говорила и перемешивала, виртуозно и непринужденно, будто руки были ничем не заняты: – Не лучшая идея одновременно наблюдать за фокусом и пытаться его раскусить. Ты с ненулевым шансом проиграешь как разоблачительница и абсолютно точно проиграешь как зритель. — А мне плевать. Квин перестала миксовать, сложила колоду вместе, в плотный параллелепипед, и снова одним легким движением развела в веер, как можно шире, рубашками вверх. – А вот теперь – выбирай! Бьюсь об заклад, твоя карта тебя найдет. – Ну и хрень… Кирс осмотрела пятьдесят два красных прямоугольника, держа руки за спиной. Не спешила с выбором: в такие моменты вся предыдущая развлекательная программа могла оказаться мишурой, и Квин могла просто “заставить” выбрать Кирс карту, которая на неё “смотрела”, и конечно же, как и предусмотрено по сценарию, это оказалась бы выбранная ею ранее шестерка треф. Выбирала долго, десять раз почти вытаскивала, но в последний момент передумывала и запихивала обратно; вытащила такую, что глубоко застряла между другими, и перевернула – шестерка треф. Настоящая, не голограмма и не подделка с появляющимися чернилами. Квин глянула ей в глаза: – Это твоя карта? Кирс равнодушно кивнула, и достала у себя из-за спины ещё две шестерки треф. – У тебя там в карманах куча мусора. Зачем тебе столько кубиков? Квин театрально поклонилась, как будто вовсе не удивилась встречному фокусу (может, заметила, что Кирс её обокрала, но промолчала, как коллега-волшебница), и вернулась обратно в стойку с разложенной аркой колодой. – Очень элегантно, моё почтение! Мне не говорили, что ты мастер ловкости рук. Теперь я рада знакомству вдвойне. Кирс ткнула в карты в её руках. – Показывай, у тебя же там просто куча шестерок треф, да? Ты поменяла обычную колоду на колоду с одними шестерками треф, пока я в какой-то момент отвлеклась? Квин подняла веер из карт – это были случайные значения, абсолютно все, от двоек до тузов, за исключением шестерки треф, которую выбрала Кирс. – Ага, – Кирс задумалась. – Ты только что подменила колоду из кучи шестерок треф на нормальную колоду со случайными картами? Пока кланялась? Квин кивнула. – Верно. Ты всё угадала. Потом изящно махнула рукой, и карты сникли в пучину рукава. Кирс пригрозила: — Говорю сразу. Во-первых, эти твои фокусы — отставить. Я многое повидала. Меня ты никогда, повторяю, ни-ко-гда, и никак не впечатлишь. Квин изогнула бровь. — Ну и пошла нахуй тогда. — Ладно. Ты меня впечатлила. — Спасибо. Кирс никто никогда никуда не посылал. – Но этот фокус, с шестеркой треф – так себе, — фыркнула карманница. — Проходняк. Я всё угадала! — Ты умная, – признала Квин. — Обычная. А ты, по идее, нет. В общем, я ожидала большего от ребенка Миллениума. У тебя просто было много шестерок треф. И в самом начале мне шестерка треф не “случайно” попалась. Мне “попалось” что-то другое и ты незаметно достала из колоды именно шестерку треф. – Всё верно. – Ненавижу карточные фокусы. Полтора одинаковых клише в разных комбинациях. Как и все фокусы в принципе! Ненавижу фокусы. – Всё так. Но разве я сказала, что мой фокус окончен? Квин забрала у Кирс украденные шестерки треф, убрала в рукав. Взяла её за руку с той, что она вытащила, и с помощью её же пальцев согнула пополам, пряча в кулачке, пригладила и прихлопнула. – Сохрани её на потом. Чтобы она была рядом. Это важно. Вот увидишь. Кирс неохотно послушалась, застегивая нагрудный карман с отложенной картой и эпохально закатывая глаза. — Ненавижу длинные фокусы. – Ты ведь помнишь, про кого ты подумала? Кирс кивнула и тут же укололась кончиком носа о шарф Клоу, что грел её шею прямо сейчас. – Да. Разумеется. – Не говори мне, кто это. Необязательно. Кирс закатила глаза по траектории Марса. – Ладно. А когда этот фокус закончится? – В правильный момент. Кирс закатила глаза ещё шире, чем весь Млечный путь. – Окей! — простонала. — Вернемся к правилам. Во-вторых, и это действительно важно: мне плевать на ваши кодексы чести волшебников — если я тебя спрашиваю, как работает какой-то твой трюк, ты мне по существу всё рассказываешь. Вокруг и так какая-то непонятная хрень всё время происходит, ещё твоей хрени мне не хватало. Никаких «я просто владею телекинезом». Ничего «необъяснимого» чтобы я от тебя никогда не видела и не слышала, тебе понятно? — Честно говоря, инженерия Альберта местами ещё менее объяснимая, чем моя магия. Но сдается мне, когда кроссовки подпрыгивают, а перчатки жалят, претензий у тебя нет. Кирс насупилась. — Ты прекрасно поняла, что я имела в виду. — Поняла. Я тебе не нравлюсь. — Я просто ненавижу фокусников. А теперь объясняй, как ты сделала голограмму с руками. — Объясняю, – ответила фокусница, прикладывая палец к виску. – Мой вставной глаз связан с головным мозгом по похожему принципу, как с ним связывается наушник, обеспечивая мне нормальное, человеческое, бинокулярное, трехмерное зрение. – Можно было и без синонимов. – Я его немного хакнула, и теперь это мой центральный компьютер, управляющий твёрдыми голограммами и прочими парящими, скользящими и воспламеняющимися штучками, а команды поступают из моих мыслей. Кирс оценила: — Неплохо. А это какая-то новая технология, с глазом и нормальным зрением? Альберт бы себе такой точно сделал. — Достаточно новая, да, — Квин призадумалась и подтвердила, — патент зарегистрировали в апреле. — Окей. Нам тогда было не до этого. – Еще вопросы? – Пока свободна. – Чудесно. Квин провела Кирс в отель. Фиона сняла для них разлогий люкс с двумя спальнями и гостинной, в центре которой вмонтировали ванную-лебедя на бронзовых ножках-слизняках – Кирс уже предвкушала, как будет туда блевать после очередного сбоя в нервной системе. За пару дней проживания Квин уже пустила трещину на полу и в целом развела ошеломительный бардак, полный инструментов, блестяшек, карт, монеток, тряпок, свечек и копоти; спалила горсть пало санто и палочек благовоний, сварила некое зеленеющее зелье на кухне (объяснила, что изначально это была веганская джамбалайя) и взорвала пуфик. Кирс неожиданно понравилось её из-за всего этого отчитывать и ставить двойку за поведение. На острове таких развлечений практически не было, тем более, когда она там осталась совсем одна. Квин ей в ответ пояснила, что не все земные обязательства её беспокоят, и выкатила ей обвинение в самоуправстве и академическом самодурстве. Кирс взбесилась и ушла разбирать багаж. Кирс приволокла за собой убийственный, двадцатикилограммовый чемодан, в который сложила все, что Квин попросила принести из лаборатории Альберта. Квин тут же зажужжала змейкой по периметру и бросилась рысцой раскладывать скарб по паркету. Затрезвонил телефон, Кирс приняла очередной вызов, опять зачем-то с видео, и вытянула руку, чтобы в кадр попадала Квин. На экране возникла Фиона, пытающаяся обрамить его так, чтобы влезал Бенедикт, а он этого даже словно не замечал – на его задумчивом, отрешённом лице танцевали призраки. Рассматривал шахматную ладью, удушая её меж костяшками пальцев. Печалился. У Кирс срослись губы. Квин подступила к камере: – Здравствуй, дорогая! – Квин! – запела Фиона. – Мой искристый хризалис, бриллиант чистой воды, привет! Привет, Кирс. – Привет. Бенедикт вдруг одернулся, оклемался. – Мисс Кирс! Здравствуйте! Мисс де Лаво, приятно познакомиться! – Взаимно, Бенедикт, – Квин поклонилась. Фиона спросила: – Ну что, девочки, вы уже подружились? – Нет, – ответила Кирс. – Я ей пока не нравлюсь, – согласилась Квин. – Это нормально! – отозвался Бенедикт. – Ей никто не нравится. Очень, очень своенравная женщина! У Кирс начался гастрит и проступили ожоги третьей степени на щеках. – Это ты так “держишь дистанцию”? – Я же с дистанции это говорю! У Кирс дернулся глаз. – Что ты вообще имел в виду под “держать дистанцию”? – Я подумал, – он невротично развел руками, – что мы разберемся по ходу дела! Кирс процедила: – Я так и знала. – Друзья! – Фиона повернула камеру на себя. – Девочки! Дорогие! У нас к вам на завтра задание! Как мы знаем, просто так в усадьбу Гарликов пролезть вы не сможете – тут слишком хорошая охрана, а договориться вас пропустить, как гостей, я, к сожалению, не смогу. Это будет подозрительно. – Тоже мне, решала, – буркнула Кирс. – Однако! — Фиона подняла палец. — В четверг, когда ваше присутствие как раз-таки будет очень кстати, в передний двор в рамках пресс-конференции нашего любимого изумрудика придут много журналистов, достаточно много, чтобы не идти по именному списку, а пускать по пригласительному коду. Так что завтра вы добудете два таких кода. Кирс наморщила нос. – А ты сама нам их сделать не можешь? – Увы! Тут я не смогла схитрить в обход мистера Гарлика: он очень дотошно контролирует списки приглашенных. — Ладно. И где нам достать эти коды? – К этому я и веду: вы отправитесь за ними в Лондон! Квин просияла: — Лондон? Волшебно. Кирс кивнула: — Лондон. Допустим. Бенедикт презрительно щурился: — Фу. Лондон. Кирс удивилась: — А ты-то чего жалуешься? Ты никуда не едешь. — Отвратительное место. Вот и хорошо, что я не еду. Фиона обернулась: — Правда? Не любишь Лондон? У тебя что, региональная вражда? — Во-первых, да, — Бенедикт нахохлился. — У нас с англичанами и шотландцами круг ненависти. Это прерогатива любых уважающих себя соседей. Во-вторых, Кардифф лучше. — Чем лучше?! — возмутилась Кирс. — Тут буквально ничего нет! — Мисс Кирс, да что вы себе позволяете! — обиделся Бенедикт. — Кардифф прекрасен! Кирс честно сказала: — Беня, Кардифф — дыра. Бенедикт оскорбился до глубины души и даже взялся за сердце. — Кардифф недопонят! Вы мыслите шаблонами! Он просто элегантен по-своему, он не отягощен… — Вообще ничем? — А вот и нет! – он бахнул кулачками по ручкам коляски. – Кардифф — это столица Уэльса! Тут несколько университетов! Отличный исторический музей! И замок! — Видела я твой замок. Коробка для кота. — Да как вы смеете! Фиона и Квин мысленно переглядывались и хихикали. — Этот твой замок реально крошечный, — настаивала Кирс. — Там даже пластикового дракона под входом поставили, чтоб не так скучно было! — Замок Кардиффа просто компактный! — Бенедикта обуял агрессивный патриотизм. — Он уютный! Очаровательный! А дракон — это важный символ! Он изображен на нашем великолепном флаге! Где вы ещё видели флаг целой страны С ДРАКОНОМ?! И вообще, мы с Матильдой в замке Кардиффа поженились! — А, правда? — Кирс удивилась. — Прямо в замке поженились? Так можно? — Да! — Совет да любовь. Бенедикт болезненно скукожился и быстренько вернулся к гораздо более важному: — И вообще, в Уэльсе очень красивая природа! А конкретно в Кардиффе – роскошные парки! Мне там замечательно думается! Я там отлично гуляю! А вот в Лондоне я вообще не гуляю! Мне там плохо думается и решительно не нравится! Фиона хохотнула вслух: — На Бейкер стрит не нравится? Бенедикт омрачился. — Меняем тему. — Некоторую часть кодов выдадут журналистам-интернам, — продолжала Фиона. — Вы их у них украдете и просто в четверг пройдете по этим кодам раньше них. — Как некрасиво, — заметила Квин. — Их же потом не впустят. — Да ладно, — отмахивалась Кирс. — Парочка студентов обломается. Не трагедия. Надо просто украсть телефоны и взломать их, чтоб пройти, правильно? — Не совсем, — уточнила Фиона. — Там очень строгие правила безопасности. В случае утери или кражи телефона владельцы должны заявить о пропаже, деактивировать нынешние коды и запросить новые. Поэтому вам надо будет у двух людей украсть телефон, достать код, и вернуть телефон обратно. Незаметно. — Ага, — Кирс призадумалась. — Это сложнее. Но окей. Сделаем. — Это кратно сложнее, — подчеркнула Фиона. — Кирс, не забывай, что к тебе приковано некоторое внимание. Ты засветилась на стриме. Кирс неприятно сглотнула. — Ладно. — Может, тебе даже не стоит ехать. — Еще чего! — Кирс оскорбилась. — Фигня! Разберусь. Фиона холодно глянула в камеру. — Просто рассмотри такой вариант. На всякий случай. Кирс выдыхала пламя. – Не буду. Я же не в розыске? — За разгром в Рубике я вас обоих уже отмазала, – ответила Фиона. – Так что международного розыска на тебя сейчас нет. — Значит, всё нормально! Я еду! — На тебе всё ещё висит розыск в рамках штата Иллинойс, но очень давно, — Фиона заговорила осторожнее, внятнее. — В Великобритании тебя трогать никто не будет, конечно же, но просто напоминаю. Если нужна будет помощь с этим разобраться, обращайся. Кирс опешила. Молчала. — Что за розыск? — спросил Бенедикт. – Я про это ничего не слышал. Фиона выдержала паузу, сверяясь с чистотой атмосферы, у них и у девочек, и произнесла дипломатичный ответ: — Я думаю, Кирс сама всем всё расскажет, когда ей будет угодно. — Ах, — Бенедикт заморгал, — разумеется. Не к спеху, мисс Кирс! Всему своё время! Можете вообще ничего не-… — ДА ЧТО ВЫ НОСИТЕСЬ СО МНОЙ?! — она озверело замахнулась кулаком в фронтальную камеру, так убедительно, что Фиона с Бенедиктом дернулись врассыпную. — Ненавижу, когда со мной носятся! – Вы отправитесь в Лондон завтра утром, – Фиона пригладила на себе галстук, отводя взгляд и снова серьезнея. – Ехать недолго. Около полутора часов. Все прочие подробности я пришлю текстом. Квин, успеешь починить гаджеты? Квин задумчиво покрутила резное колечко у себя на мизинце. – Немножко не высплюсь, но успею. – Замечательно, хрустальная моя! Спасибо тебе большое! – Фиона воспряла, и засмотрелась в экран, словно в шкатулку с бесценными бусами. — Ох! Фокусница и карманница! Я думаю, вы просто идеальный дуэт для такой работы, вам так не кажется? Кирс набычилась. — Ненавижу разделительные вопросы. *** В Лондоне было лучше, чем в Кардиффе – конкуренция неуместна. Выступив из поезда на громком вокзале, названном в честь плюшевого медведя, Кирс и Квин растворились в ухоженном, крапчатом, сине-красном мегаполисе. Поуютнее, чем Чикаго, поинтереснее, чем Торонто, попонятнее, чем Токио, и поцивильнее, чем Берлин. Часто на стенах, в метро и на улице, поджидала полированная, цветастая плиточная кладка; ажурные заборчики опоясывали ягодные кустики у роскошных подъездов с колоннами, даже в самом центре, а по тротуарам сновали самые яркие модники на планете, разлетаясь по пабам и виниловым магазинам. Сквозь белесый королевский пафос то и дело проскальзывал аленький двухъярусный автобус. Город как будто сочиняли дизайнеры, сразу во всех аспектах и сквозь века. На каждом третьем историческом здании была медная плашка с вариациями надписи “Albert the Great” в честь принца, который пару столетий назад понастроил тут всякого культурного наследия. Была обнаружена ещё одна причина, почему Бенедикту тут не нравится гулять. Свистел ветер под фарфоровым небосводом. Девушки ненадолго притормозили у знаменитого Моста Миллениума. Он раскинулся через Темзу пешеходными позвонками-завитками, от величественного собора к брутальной фабрике-галерее современного искусства. — Вау, — Кирс заговорила с равнодушием. — Мост Миллениума. — Действительно, — сказала Квин, ребёнок Миллениума, с не меньшим равнодушием. — У меня навязчивое чувство, что этот мост надо как-то прокомментировать, — высказалась Кирс. — Ну, — Квин озадачилась, — красивый мост. Ему двадцать четыре года. Как мне. — Да… — А это в честь «детей Миллениума» сделали мост, или нет? — Мне кажется, нет, – Кирс призадумалась, – по-моему, они просто достроили мост в двухтысячном году, и его надо было как-то назвать. — Ясно. — Но Беня сто процентов думает, что это лично в честь него в центре Лондона стоит мост. — Несомненно. Курсировали по центру, буравя оравы туристов. Как и любой адекватный человек, Кирс ненавидела столпотворения, но в годы карманничества они были её рабочим кабинетом, так что в мышечной памяти остались некоторые правила навигации и хореографии. Прибыли к главному, глянцевому зданию издания, где работали интерны. По расчетам Фионы, их группа вот-вот должна вытечь на улицу и раствориться в джеме толпы. Кирс надо будет быстро определить своих жертв, желательно двоих, идущих вместе, и увязаться за ними. Квин должна держаться сзади и не мешать ювелирной работе. Алгоритм разработали следующий: Кирс украдет телефон, отдаст Квин, та его разблокирует, создав голографическую картинку лица владельца, быстро найдет имейл с кодом, сфотографирует, вернет Кирс, Кирс вернет телефон в карман. Инвентарь на сегодня был следующим. Квин починила для Кирс кроссовки, и они прыгали, падали, и клеились к потолку, как новенькие (хотела сварганить такие же для себя, но не успела). Перчатки починила, модифицировала и даже перекроила – поменяла сероватый морщинистый кожзаменитель на более эластичный, дышащий, золотистого цвета. Заверила, что этот оттенок гораздо лучше сочетается с тоном её кожи (Кирс закатила глаза на тридцать парсеков). Добавила новую функцию, которую не успел доделать Альберт: пружинка. Перчатка выстреливала вперед, и могла что-то бить или хвататься за что-то, как кошка, и мигом возвращалась, держа добычу, как второе запястье. Кирс всё время перед отъездом тренировалась доставать баночки с высоких полок на кухне, стоя при этом в дальнем углу. Интерны наконец-то явились: Кирс и Квин безошибочно их узнали по характерным бейджам с надписью “ИНТЕРН”. Заприметили сладкую парочку – девушку в синем берете и парня в оранжевой кепке – идеально, в толпе за ними будет удобно следить. Пасли их, плывя по течению туристов. Над головами извивались юнион джеки на белых шестах, торчащих под углом строго сорок пять градусов. Кирс подслушала, что её живые мишени идут к станции метро Бонд стрит – полезно запомнить. Наступил подходящий момент: огромное людское пятно остановилось на светофоре. Переход был долгий и муторный – лучше не придумаешь – Пикадилли. По правую сторону мельтешили рекламы на размашистых гнутых экранах-фасадах. Кирс затаила дыхание: пациенты встали идеально-смирно для операции по извлечении телефона – она выждала верный момент, проникла двумя пальцами в складки девичьего пальто, и трубка вылезла к ней практически сама. Есть. Отвела руку с уловом за спину, держа фокус. Теперь вторая, и дело будет готово за минутку. На самом большом экране возникла физиономия Бенедикта – Кирс ошпарило электрическим разрядом. Девушка в синем берете трагично-сильно повернулась, любуясь им, и радуясь, что через пару дней увидит того самого Бенедикта Кнокса вживую, и случайно заметила Кирс, прямо сейчас. Их взгляды сошлись, как мины. – Ого! Это же вы! – девушка в синем берете обомлела, бегая по ней глазами. – Кирс! Я же про вас статью пишу! – Вау! – парень в оранжевой кепке тоже уставился. — Здравствуйте! Вы в жизни такая высокая! Их удивление разошлось как чума: прохожие буксовали и пялились. У Кирс скукожились легкие. Задним числом она осознала, что её уже раз десять сегодня узнавали на улице, но проходили мимо. Она просто до последнего откладывала момент осознания, и фатально прокололась: у неё узнаваемое лицо. После этого дурацкого стрима она теперь знаменитость. Люди оборачивались и глазели, будто она пришла раздавать автографы. Начали её снимать. Забарабанили вопросами. Ни на единый она не стала бы отвечать, но от большинства из них пробуждалась язва, восходила температура, головокружение, рефлюкс. Девушка в синем берете взмолилась об эксклюзивном уважительном интервью, а она была на грани обморока или вообще при смерти. Стояла, глуповато пряча за спиной украденный телефон. Квин дергала её за руку, чтоб она хотя бы его отдала, чтоб продолжить их алгоритмическую цепочку (девушку в синем берете можно разговорить и потом незаметно подсунуть телефон обратно), а она не могла банально разомкнуть пальцы, как остолопка. На гигантском, как лужайка, экране Пикадилли включили анонс грядущей пресс-конференции Бенедикта, сопровождаемый кадрами из трансляции в Рубике. Кирс увидела собственное перепуганное отражение, свой взгляд оленя в свете фар, раздутый в три тысячи раз, на обозрении у всего Лондона. Весь мир теперь знал, что “Б. Кнокс” это “Бенедикт Кнокс”. Но какой ценой? Ценой плашки “Бенедикт Кнокс и его возлюбленная”. У Кирс за спиной громко ахнула Квин и во все горло заверещала: – О нет! Это же дракон! Над проезжей частью взвилась голограмма кельтского дракона. Все синхронно отвернули носы. Квин ухватила Кирс за руки и гуськом уволокла прочь, пока та спотыкалась, как шарнирная. Они неслись мимо зевак, цветастых витрин, сувенирных лавок, рифленых мусорок, пока не нашли проулок потише, и Кирс не пришла в себя. Заприметила телефонную будку, бросила Квин, влетела туда, закрылась, и жирно блеванула. Будку было не жалко – она и так вся была с побитыми стеклышками и изрисована тегами и граффити – её судьба была предначертана. Рыдала в будке ещё пару минут, истошно сморкаясь, пока не иссохла и подуспокоилась. Еще пару минут рвала на себе волосы и колотила по стенкам. Спустя ещё пару минут раскрыла дверцу с невозмутимым выражением лица. – Итак. Квин сиюмоментно почувствовала, что комментировать эту ситуацию никто никак не будет. Ответила таким же спокойствием: – Да? – У нас только один телефон на руках, – Кирс показала его. – Получилось очень тупо. – Правда. – Я это так не оставлю. Мы их сейчас опять найдем и все доделаем. – Хм, – Квин засомневалась. – Но ты ведь уже засветилась. Вряд ли ты сможешь снова к ним незаметно подкрасться. – Еще чего! – буркнула Кирс. – Я умею быть незаметной, плевать на узнаваемость! Мне сейчас просто не повезло, она повернулась. Квин задумчиво, туда-сюда, елозила колечко на среднем пальце. – Меня не покидают мысли об эвристике доступности, – призналась она. – Это такое когнитивное искажение, когда… — Я в курсе. Когда на тебя падает кокос с неба и ты всё время боишься, что на тебя опять упадет кокос. — Пардон? — На Клоу так один раз на Мальте упал кокос. — Но ведь, — Квин затормозила, — на Мальте не растут кокосы, разве нет? — Да, но Клоу настолько талантливый, что на него на Мальте упал кокос, — ответила Кирс. — Он даже не поранился, но потом всё время параноил и ныл, что на него опять вот-вот упадет кокос. Даже в помещёнии. Потом Альберт ему объяснил, что у него просто эвристика доступности. Он ничего не понял, но это объяснение звучало достаточно здраво, поэтому он успокоился и заткнулся. — Как мило. Кирс заметила, что на автомате взяла себя за шарф, нежно. Отпустила и передернула: — Ну и причем тут это?! Квин пояснила: — Для наших интернов встреча с тобой была точно таким же неординарно-ярким событием. Они будут верить в его повтор. — Но я же не кокос на Мальте! — Кирс разозлилась. — В Лондоне все постоянно встречают знаменитостей! — Но ты и не случайная знаменитость, – настояла Квин. – Та девушка пишет статью о тебе, ты ей важна. Она точно хочет встретиться снова, сильнее, чем могла бы хотеть раньше, ведь теперь, из-за эвристики доступности, ей это кажется вероятным. Ты ей будешь мерещиться: её подсознание станет искать тебя в периферии, и тебе будет очень сложно от него спрятаться. Даже от беглых взглядов. Подумай об этом. Кирс вспыхнула: – А ты у нас — прямо-таки гений психологии! – Я психотерапевт по образованию. – Ладно. — Есть вариант просто бросить это, — предложила Квин. — Попросим Фиону что-то другое придумать. Она найдет информацию, как найти каких-то других интернов. Кирс сильно не устраивал этот вариант. Ей в единственный раз дали задание сделать то, что она делает лучше всего на свете, а она сначала облажалась из-за собственной тупости, и потом ещё и оторопела у всех на глазах и окончательно всё испортила. — Еще чего! Сейчас мы их найдем! – Кирс пихнула Квин в лицо украденный телефон. – Разблокируй мне его! Квин из своей фотографической памяти воссоздала голограмму лица девушки в синем берете, и силой мысли поднесла к фронтальной камере. Разблокировался. Кирс бесцеремонно туда зарылась, первым делом раздобыв код. Есть. – Телефон ещё нормально работает, значит, кражу не заметили, у нас есть немного времени, – констатировала, бродя через экраны приложений. – О! Они делятся с тем парнем геолокацией. Они рядом! Бежим! По траектории интернов определили, к которому из входов метро Бонд стрит они направляются. Девушки выскочили на очередную людную улицу, соседнюю от той, где был этот вход. Между ними и интернами были толща людей, затор из одинаковых красных автобусов, и ещё один переулок (если по воздуху, метров триста). Кирс сверялась с картой: — Надо их успеть подкараулить у метро. Тогда все точно получится. У нас есть примерно две минуты. Квин не успела выразить скепсис — Кирс её со спины ухватила за талию, они взмыли вверх от заряженного прыжка, и приземлились на крышу двухэтажного автобуса. Алые прямоугольники впереди выстроились, как тропинка из костей домино, прямо до переулка. Кирс уставила Квин на место и побежала по ним вперёд. Внизу десятки пешеходов оборачивались от удивления. — Слабовато у нас с конспирацией! — заметила Квин, догоняя. — Да плевать! И так все пялятся на меня! Девушки бежали по трясущимся пьедесталам, блестящим, как леденцы, волнуя пассажиров. Эта дерзкая эскапада примагнитила сотни взглядов, в том числе нескольких полицейских. Водители гневно сигналили. Чтобы сгладить эффект хулиганства, Квин наколдовала вокруг них тысячи восхитительных бабочек — теперь это уже был перформанс, а их лица и опознавательные приметы зашторило синекрылым роем. Добежали до нужного края, Кирс опять подняла Квин, как покорный грузик, они перемахнули на крышу трехэтажного дома, и скрылись из виду. Бабочки раскололись на атомы. Спрыгнули в переулок, обогнули пару домов, вышли к метро аккурат к приходу парочки в цветных головных уборах. Те вдруг остановились покурить и не спешили спускаться. Карманница с фокусницей перевели дух, держась неподалеку. Кирс сняла с себя шапочку Сёри, переодела двухстороннюю куртку на другую сторону, с синего на серый, и натянула капюшон, спрятала в него пышные волосы, подвязав в хвостик. Ещё украла по дороге где-то сувенирную чёрную кепку, чтобы меньше привлекать внимание, — нахлобучила. Недостаточно: её внушительный рост всё равно всё портил. — Слушай, — она придумала, — может, сделаешь мне из голограмм маску с другим лицом? — Ну, — Квин взвесила, — можно, но я должна на тебя всё время смотреть, чтобы перемещать маску в лад с твоей головой. И я должна тебя предупредить: я сейчас потратила очень много заряда на бабочек. У меня разряжается глаз. Она запустила руку под платок на лбу и вытянула из-под него пластину, привязанную за ниточки — блок питания, — и примагнитила к глазнице. Смотрелось как пиратская повязка. — Вот блин, а сколько он будет заряжаться? — спросила Кирс. — Минут тридцать до полной готовности, – доложила Квин, – но небольшие голограммы я делать могу и в режиме зарядки. — А, ну, то есть план с маской устроить получится? — Да, но мне надо ОЧЕНЬ внимательно на тебя смотреть. С одним только рабочим глазом я хуже воспринимаю глубину. — Поняла. Шарю. У Альберта тоже с этим проблемы. Когда мы ему что-то кидаем, он никогда не может это поймать. Но мы не специально; мы всё время забываем, что он не может. – Как мило. – И он как будто тоже забывает. Каждый раз ловит ведь. – Думаю, он все помнит, просто каждый раз на что-то надеется. – Наверное. Интерны нырнули в метро, девушки проследовали за ними. Миновали знак-таблетку с красным контуром и синим поперечным разрезом названия. Пока никто не смотрел, Квин мигом составила у Кирс на лице вторую кожу, одутловатую, плавно переходящую в настоящие глаза. Рот замуровало пластинками, приходилось бубнить, но наушник все нивелировал. Держались рядом, Квин удерживала на ней стальной зрительный контакт. Давка была ещё более зверская, чем на улицах, — час пик. Коридорчики от турникетов до самой платформы были долгими, спутанными и благоприятно-вялотекущими — идеальными для рыбалки карманника, — но погожий момент для кражи всё равно не наступал. Пока что бесплодно топтались и изредка глазели по сторонам. Внутри все было застелено аккуратной молочной плиткой, а рекламы были убранством: в золотистых рамочках афишировались пьесы и мюзиклы из локального репертуара, с артистами, картинно задирающими носы. Фиона, кажется, упоминала, что по Бенедикту плачет Вест-Энд. Подобрались к самой платформе, остановились, ждали поезд. По воле неукротимого потока Квин немного отбилась, но маску удержала; вылавировала вперед и теперь стояла прямо перед интернами, вполоборота, повернув голову с видящим глазом на Кирс, обеспечивая камуфляж. Кирс затаилась впритык позади интернов с ненастоящим лицом, они ничего не заподозрили – слишком увлеклись разговором. Квин далеко, так что Кирс надо будет вернуть первый телефон и провести процедуры со вторым самостоятельно. Ей вдруг повезло: парень в оранжевой кепке достал свой мобильный и невольно продемонстрировал ей свой пароль. Отлично. Открылось окно возможности – парень вернул телефон в карман и отвлекся. Кирс протянула туда руку, и тут эвристика доступности все-таки сработала, но не на них, а на ней. В периферии её собственного взгляда возникла Скру. Девушка-робот стояла прямо перед Квин, по другую сторону её профиля, и как будто готовилась ей что-то подсыпать, вколоть или как-то её порезать. Квин её вообще не видела: во-первых, она внимательно смотрела на Кирс, во-вторых, её другой глаз был закрыт зарядкой, и панорама её обзора урезалась вдвое. Скру вообще не была в её поле зрения. Квин была беззащитной. Кирс пришлось повременить с кражей. Забурлил прибывающий поезд. Кирс подняла локоть и занесла кулак для удара, натягивая, как тетиву, чтоб подать Квин сигнал — Квин заметила, ужаснулась, намек поняла — кивнула. Кирс выстрелила вперед себя пружинистой перчаткой, та пролетела меж интернов, миновав Квин, которая вовремя отсахнулась, и вмазала Скру промеж глаз. Та отлетела навзничь, прямо в открывающиеся двери вагона, сбив с ног полдюжины пассажиров. Еще полторы дюжины засуетились и забеспокоились. Перед людьми встал вопрос идентичности: сознательные граждане они, желающие помочь пострадавшей и остановить обидчиц, или пассажиры, плевавшие на это безобразие и спешащие в прибывший поезд метро. Квин и Кирс воспользовались этим замешательством и отступили. Рванули против течения толпы, растолкав всех зевак. Это было тяжелее, чем маршировать по колено в болоте. Ловко перебежали по хитросплетениям коридоров на другую ветку и втиснулись в случайный отбывающий поезд. У Кирс в руке все так же был первый украденный телефон. На следующей станции он вдруг потух, как обесточенный – видимо, пропажу заметили и деактивировали его. Сошли с поезда и вылезли на поверхность. – Ух! Черт! – Кирс злилась. – Еще и Скру прицепилась! Ненавижу Скру! – Солидарна, – ответила Квин. – У меня с ней тоже неприятные взаимоотношения. Со всеми её инстанциями. Кирс оценивала ситуацию. – Она, кстати, одна там была. Если б их было больше, они бы нас легко догнали. Они же всегда пачками ходят, разве нет? – Верно. Кирс задумалась. – Какой смысл, например, разделять их на группки и поодиночке за кем-то отправлять? Мне кажется, это тупо. Может, в Рубике они все подохли? От камнепада? Может, эта Скру у Шелкопряда последняя? Ну, то есть крайняя? Он не успел напечатать новых? Квин размышляла. – Может быть, а может и нет. Звучит вероятно, но я бы не радовалась раньше времени. Мы же так мало знаем. – Да, разумеется, надо быть начеку, – Кирс думала дальше. – Просто странно сюда за тобой только одну Скру отправлять. Я так понимаю, ты с хиленькой Фионой на руках и четверых Скру могла угандошить. – Скорее, удрать от четверых, – поправила Квин, – но да. Верное замечание. Одна против нас двоих это маловато. Кирс думала, пытаясь сделать новый, железный, продуктивный вывод. Подытожила: – Ненавижу Шелкопряда. Ни черта не понятно. Как всегда. Квин аккуратно спросила: – В любом случае, может, стоит убраться отсюда? Я имею в виду, из города. Пока она нас опять не нашла? Кирс взвесила, поразмыслила, и вдруг её посетила идея: – Или, может, наоборот? Раз нас двое против одной, попробуем её поймать и вытрясти информацию? Ты можешь связать её голограммами, а я буду дубасить. Хотя бы раз в жизни у нас будет преимущество. Квин притихла, задумалась. – А не будет такого, что она не будет нам ничего отвечать и взорвется? Вы рассказывали, что они так могут… – Ну, взорвется и взорвется, – Кирс пожала плечами. – На одну Скру меньше. Позитивный исход. Квин елозила перстень на среднем пальце так прытко, будто протирала до блеска. — Ты уверена? А если взорвется и нас заденет? Это же так опасно… — Опасно, — Кирс согласилась. — Это всегда опасно. Всё опасно, и будет дальше становиться ещё опаснее, если мы ни черта не будем с этим делать. Я считаю, надо попробовать. В противном случае убежим. С этим у тебя проблем нет. Квин колебалась. Повернула каждое колечко на каждой фаланге на тридцать градусов. Ответила: – У тебя больше авантюрного опыта, чем у меня. Я доверюсь твоему суждению. Кирс бойко кивнула: – Договорились. Тогда продолжаем пасти интернов и ждем, когда она опять нападет. – Хорошо. Но как мы поступим? Телефон же заблокирован. Кирс даже не моргнула. – Я успела взять код той девчонки. Подкину её заблокированный телефон ей в сумку, мол, нашёлся. Она его разблокирует и не будет новый код делать. Ну, и ещё возьмем код пацана. – Думаешь, они до сих пор вдвоем? – Я уверена. Они сейчас в метро говорили, что едут на концерт. Даже сказали, где он будет. Поймаем их там. – Как славно! — Квин воодушевилась. — Снова давка. В пылу погони они случайно отъехали в совсем другую сторону от концерта, пришлось сесть в такси, чтобы не терять время в метро, и сразу же узнать, что метро в три раза быстрее, чем такси. Получили ещё одну экскурсию по центру города из окошка машины. Кирс горбилась, врезаясь щекой в лоснистый ремешок безопасности. В момент праздности и бездействия опять всплывали плаксивые мысли. Про Бенедикта (мерзкие и дурацкие), про Альберта (тревожные, беспомощные), а после открытия чемоданов на острове она теперь ещё и скучала по Клоу и Сёри, с новой силой. Не будет больше этих дурацких веселеньких миссий максимум на денёк, с хрестоматийными драками над обрывом. Не будет больше ужинов вчетвером, в двухэтажном пентхаусе в Германии, даже вдвоем с Бенедиктом ужинов больше не будет – пошёл он к черту. Она же не тупая девчонка, чтоб влюбляться в этого верифицированного мудака. Будет потом реветь напоказ, как Матильда, о том, что он её ожидаемо кинул? Еще чего. Протянет и без него. Без всех их как-то протянет, к сожалению. В муках, депрессии, гастрите, бессоннице и агониях, но протянет, конечно же. Куда она денется. Свалилась лбом на холодное стекло. Оно приморозило головную боль. Затянулась, разнюхала на себе пыльный колючий шарф из полимеров, пахнущий, как гвозди, и вдруг не сдержалась, и всхлипнула. Максимально отворачивалась, пряча лицо, чтобы Квин не видела. Вытерла глаза рукавом. Высморкалась. Ну и слабачка, позорище. Мальчики так давно уже умерли, а она до сих пор хнычет… Чтоб хоть как-то отвлечься, вынула из кармана куртки ту самую дурацкую карту, согнутую пополам, осмотрела. Шестерка треф. Заурядная, матовая, с шершавой рубашкой и с ручейком изгиба посередине. Спросила: – Слушай, а этот фокус ещё продолжается, или ты на него забила? Квин ответила, не отводя глаз со спиц колеса обозрения за бортом: – Конечно, продолжается. Спрячь свою карту на место и не теряй. – Ладно, – Кирс зажужжала змейкой, отражаясь в стекле, заплаканная, – ненавижу недосказанность. Место проведения концерта располагалось под открытым небом. Наверху в атмосфере то и дело скучивались початки апокалиптических туч, но передумывали, и рассеивались в обычную облачность. Чуть ранее уже шёл мелкий тридцатисекундный дождь-порошок. Главный вход был закрыт и билеты были распроданы — внутрь уже не попасть. Карманница с фокусницей ещё немного осмотрелись и нашли вход для прессы, охраняемый типовыми громилами. Кирс размялась и приготовилась ломать им носы и бежать. Квин вежливо её остановила и сама к ним подошла. — Здравствуйте. Охранник пыхнул, как носорог. — Здравствуйте, — отзеркалил. — По спискам уже все прошли. Так что, до свидания. — Прошу прощения за эту путаницу. Вас к телефону. Квин передала ему свой мобильный, сверкнув лунным камнем на большом пальце. На счетчике активного звонка уже было сорок секунд. Охранник недоверчиво пошевелил бровью, взял трубку, и бросил абоненту по ту сторону небрежное «Угу», внемля. Сталь на его лице постепенно померкла. Его кромешный испуг перешёл на второго охранника тоже, а ведь он даже не слышал звонившего. Первый замямлил в трубку: — Извините. Простите меня пожалуйста. Это не повторится. Спасибо вам большое, мисс Мацони. Это больше не повторится. Извините. Спасибо. Хорошего вам вечера, мисс Мацони. Всего наилучшего. Счастья вам и здоровья. Всей вашей семье счастья. До пятого колена. И здоровья. До свидания. Простите. Спасибо. Он вернул телефон так осторожно, словно тот стал бриллиантовым, и в импульсивном поклоне их пропустил: — Проходите. Простите. Спасибо вам большое. Извините, пожалуйста. Спасибо. Девушки прошли внутрь. Кирс немного надулась, что никого не избила. — А что она им сказала? — Понятия не имею, — Квин многозначительно взмахнула. — В этом и есть волшебство! — Как же она меня бесит. Квин поблагодарила Фиону гласно, всё также по телефону, в течение того же звонка. Фиона попросила дать трубку Кирс. Кирс взяла трубку. Фиона невежливо попросила Кирс сегодня больше не хулиганить — их пробег по автобусам появился в местных новостях, и она уже час за ней это подтирает. Кирс чистосердечно извинилась и приняла к сведению. Сцена была сравнительно маленькой, да и размах мероприятия был небольшой, с фестивальным окрасом. Будет выступать какой-то локальный гиперпоп-исполнитель, а пока начинался разогрев. На возвышенных трибунах для прессы девушки осмотрелись, триангулировали в массах зрителей своих любимых интернов, и двинули вниз. На сцене вдарила сенсационная, будоражащая мелодия, и вытек сиреневый дым – публика рукоплескала. В загадке тумана дефилировали фигуры в расфуфыренных платьях, с пушистыми боа, и на платформах с засильем кристаллов. Их трехэтажные укладки победили закон гравитации, а макияж – закон воздушной перспективы (грим был настолько четкий, что тени и скулы было хорошо видно здесь, на задних рядах). Коллектив драг-квин “Королевы драмы”, приехавший из Лас-Вегаса, поочередно представился – от каждой эпатажной клички публика присвистывала, хохотала и восторгалась, а Кирс хотелось помыться, – и объявили их сегодняшнюю солистку – Шпилли-Вилли с её магической программой. Голова этой дивы горела крупными драгоценными камнями, как невменяемый светофор. Шпилли-Вилли окольцевала толпу лихим взглядом, играя бедрами. Завидев трибуну для журналистов, она содрогнулась, сомкнула и разомкнула чернильные веки, подбежала к ближайшему микрофону на стойке, и выговорилась, тыкая пальцем: – Ну и ну! Ну дела! Вот это да! Вот так неожиданное камео! Кирс опустила козырек кепки и пулей спряталась между сидений. Квин остановилась на месте. – Посмотрите на неё! Та самая! – Шпилли-Вилли начинала секретировать яд. – Ненаглядная наша Квин из Нового Орлеана собственной персоной! Квин подняла запястье и помахала в качестве сдержанного приветствия. – Это твой дружок?! – шикнула Кирс из подполья кресел. – Нет, но я точно её враг. Шпилли-Вилли начала назойливо зазывать Квин на сцену, как ассистентку из зала, ломая собственный сценарий концертной программы, в которой ассистентка не была предусмотрена. Публика нетерпеливо ждала её звездного выхода. Приглашенная гостья замерла всё на той же ступеньке трибуны. – Идти надо, меня зовёт зритель, – сказала Квин, не оборачиваясь в сторону Кирс. – Что будем делать? Кирс сообразила: – А ты разве не гений фокусов? Давай, отвлеки как-то гениально весь зал, чтоб я интернов даже без маски обокрала. – Логично. Думаю, это от нас с тобой и требовалось изначально. Приглашенная гостья прошествовала на сцену под радостный вой фанатов. Соратницы Шпилли-Вилли перекинулись с Квин взглядами: понимающими, что все это — неловкий фарс, благодарными, что она подыграла, и молитвенными, сопровожденными цоканьем ногтей-бивней по часам, чтобы Квин затянула это безобразие на подольше, потому что они не успевают со следующим номером. Квин им ответила альтруистическим поклоном. Ей выдали микрофон. Кирс пролезла до конца трибун и прошмыгнула в фан-зону, держа в уме точку, где были интерны. Кроме кепки насунула на себя ещё темные очки, тоже невзначай украденные по дороге — это было шокирующе эффективно и в толпе её никто не узнавал. Достигла заветных спин, и начала очередную рыбалку. Фокусы Шпилли-Вилли выглядели сносно, но, честно говоря, после запечатления карточных изысков от Квин, у Кирс как у зрителя сильно повысилась планка. Шпилли-Вилли то и дело как бы случайно стреляла по Квин шальными картами, и в повороте била её по носу мягким боа, отчего та чихала. Квин относилась к лику святых, поэтому никак не реагировала на эти провокации: напротив, обыгрывала их как буффонаду. На её месте Кирс бы этого Шпилли-Вилли врезала мордой в сабвуфер. Программа Шпилли-Вилли быстро закончилась, и она женственно пошатнула своим бархатным бедром: – Давай, Квин из Нового Орлеана, теперь ТЫ покажи нам фокус! Квин нелукаво пожала плечами: – Вот так просто? Прямо взять и показать? – Да! Только спорим, ты ничего не умеешь без своих навороченных твердых голограмм? С ними любой дурак сможет “фокусы” показывать! Квин засмотрелась на Шпилли-Вилли, улыбкой заигрывая с толпой. – Вытаскиваешь коллегу-волшебницу на сцену, и без подготовки и сговора требуешь от неё фокус. Неблагородно. Даже Кирс понимала, что по этикету волшебников так делать нельзя. Да и в целом по любому этикету. И вообще, это не по-пацански. Но внимание публики сгущалось на сцене. Интерны тянули шеи. – А что? – Шпилли-Вилли схватилась за талию и выпятила свою накладную грудь. – Ты разве не “гений”? Давай! Публика ждет твой фокус! Публике было больше интересно, в чем проблема Шпилли-Вилли и почему ей принципиально надо насолить Квин. Но фокуса от великой Квин де Лаво они тоже ждали с нетерпением. Она заговорила: – Мне очень жаль, что я забрала у тебя первое место на том турнире карточных трюков. Это моя ошибка. Мне не стоит вообще в таком участвовать – это априори несправедливо. – Посмотрите на неё! Априорная наша! – Шпилли-Вилли начала её передразнивать говором, совсем не похожим на неё сдержанный тон. – Я такая гениальная и непостижимая! Я лучше вас всех! — Я так не считаю, — уточнила Квин, вежливо. Кирс аккуратно, почти с нежностью потянула застежку на рюкзаке девушки в синем берете, чтоб вернуть заблокированный телефон. — А вы знаете, дорогие зрители, — Шпилли-Вилли заговорила коварнее, — кто ваша любимая Квин де Лаво на самом деле? Квин искренне спросила: – Кто я на самом деле? Телефон слег в рюкзак, Кирс его закрыла обратно. Получилось. Первый код есть. – На самом деле, Квин де Лаво, это…., – Шпилли-Вилли выдержала интригу, – на самом деле, эта ваша Квин де Лаво… ИЗ БОГАТОЙ СЕМЬИ! Шпилли-Вилли, тоже человек из богатой семьи, породила минуту молчания, для себя драматичную, а для всех остальных донельзя неловкую – искушенная публика в целом не удивлялась таким откровениям, особенно лондонская. Успешных, талантливых, а главное видных людей из богатых семей всегда статистически больше. Кирс унюхала корреляцию, что детей Миллениума из небогатых семей в принципе не бывает – все как один как минимум из высшего среднего класса. – Я из семьи стоматологов, – согласилась Квин. – В Штатах это правда прибыльная профессия. Благодаря доходам родителей я могу заниматься любимым делом и не бояться остаться с носом. Это действительно привилегия и великое благо, поэтому по возможности я стараюсь делиться. Все мои выступления бесплатные или благотворительные. Это легко проверить в интернете. Кирс проникла в карман парня в оранжевой кепке, сомкнула цепкие пальцы, и выудила оттуда… кошелек. Случайно. Тут же положила обратно. Убрала руку, перегруппировалась. Гневно поскрежетала зубами. Шпилли-Вилли не отступала: — А ещё! А ещё! — заладила она. — Вы знаете, дорогие зрители, что она, эта ваша Квин де Лаво,… она… — Да? — глазела Квин. — Она вообще НЕ ТРАВМИРОВАННАЯ? — заладила Шпилли-Вилли. — У неё ХОРОШАЯ СЕМЬЯ и у неё нет никакой ТЕМНОЙ ПРЕДЫСТОРИИ! — Это так, — сказала Квин. — Мне страшно повезло. Шпилли-Вилли нечем было это крыть. – Ну что, и где же твой бесплатный, безвозмездный фокус, психически-здоровая наша? — налегала Шпилли-Вилли. — Мы весь день его будем ждать? – У меня есть время на подготовку? – Нет! Показывай сейчас же! – Тогда мне нужна колода карт. – А без карт – слабо? Кирс наконец-то выудила у парня в оранжевой кепке именно телефон, и тихонечко разблокировала, держа внизу на вытянутой руке. Квин обратилась к публике: – Без карт — так без карт! Быть может, у кого-то есть обычная купюра в двадцать фунтов? Девушка в синем берете начала оборачиваться в сторону Кирс, чтоб снять рюкзак и достать кошелёк. Кирс попятилась в ужасе, затаила дыхание. Шпилли-Вилли виляла пальчиком: – И без купюры! Девушка в синем берете повернулась обратно. Не заметила. Кирс выдохнула. Квин все так же безмятежно улыбалась. – И без купюры тоже? Усложняешь! Хорошо! – И руки чтобы были на виду, милочка! – добавила Шпилли-Вилли. – То есть, – подытожила Квин, – ты требуешь от меня фокус без подготовки, без реквизита, без твердых голограмм, и голыми руками? – Именно. Но никакого банального отрывания пальца! Мы это уже видели! – Хорошо. Квин подошла ближе к краю сцены, придержала микрофон меж плечом и щекой, как телефонную трубку, чтоб освободить руки, выставила перед собой пустые ладони, и показывала их, спереди и с тылу, потом закатывала рукава своего плаща до самых локтей. Продемонстрировала нагие запястья, локти, подняла ладони выше, чтоб видели задние ряды. Голые руки. Опустила правую, чтоб забрать микрофон, и заговорила в него с иронией: – Еще и микрофон! Мне, получается, надо одной рукой фокус показывать? – Твои проблемы! – злорадствовала Шпилли-Вилли. – Никаких проблем, – заверила Квин. Левая рука оставалась над головой. Квин изящно крутанула запястьем, выстроила все пальцы солнышком, потом поочередно сложила мизинец, безымянный, и соединила большой и средний, и длань уже обрела иконическую позу – сейчас она щёлкнет большим об средний, и что-то произойдет. Что именно – большая интрига. Публика затаила дыхание. – Я даю тебе последний шанс, – Квин предупреждала, удерживая пальцы, как заряженный пистолет. – Ты можешь меня остановить и мы разойдемся с миром. – Еще чего! Лгунья! – Ты точно уверена? – А что? Думаешь, я боюсь твоего никакущего фокуса? – Думаю, боишься. – Еще чего! Давай! Показывай! – Как скажешь! Начинаю отсчет! Вдруг передумаешь! Пять, четыре,... – Ты просто оттягиваешь свой позор! Клоунесса! – Три, два… – Ну-ка! – Дорогой зритель, – Квин вдруг заговорила, заарканив всеобщее внимание. – Перед тем как ты увидишь мой фокус, я хочу, чтобы ты меня выслушал. Дорогой зритель затаил дыхание, подобострастно на неё пялясь и взлетая на носочки. Кирс вернула телефон парню в карман, код есть. Всё готово. Квин заговорила: – Для художника очень важно видеть красоту там, где она не предусмотрена. Для зрителя очень важно не перепутать красоту с глубиной. Это всё, что я хотела сказать. – Да хватит тянуть резину! – бесилась Шпилли-Вилли. Квин обворожительно улыбнулась, выдавила ещё пару мгновений интриги, и сказала: – Вуаля! И щёлкнула, так громко, что было слышно без микрофона. Стоило Шпилли-Вилли раскрыть рот, чтобы в сотый раз её оскорбить, как все её слова заглушило – ливанул дождь. Самый настоящий, мокрый, озоновый, леденящий, из обыкновенной тучи, ровно в ту же секунду, как Квин ему приказала. Публика заревела от восторга, запрокидывая головы и не веря своим глазам. Впервые в истории Лондона кто-то был в шоке от обычного ливня. Кирс тоже удивилась — такой развязки она не ожидала – и пыталась это раскусить, но не получалось. Квин действительно к этому не готовилась и точно не знала, что её потащат на сцену, заранее. Разыгралась буря аплодисментов. Квин сделала реверанс, разводя руки, как хвост павлина, и вдруг наигранно заметила свисающий из рукава кусочек ткани. Дернула, потянула — он оказался длинным, свернутым полотнищем, размером почти со скатерть — расправила. Белый квадрат. По мере намокания от дождя, там проступила надпись: «Шпилли-Вилли и Квин де Лаво благодарят вас за просмотр». Публика пищала и улюлюкала. Наверное, транспарант это подстраховка, чтобы в глазах у зрителя превратить убогий конфликт в задуманный комедийный номер. Квин наверняка подготовила его прямо на сцене у себя под пальто с помощью голограмм-помощников. Шпилли-Вилли эту подачку не оценила и в сердцах удалилась, тарахтя каблуками. Из-за дождя на ней потек макияж. Кирс ретировалась чуть дальше от интернов, но краем глаза их наблюдала, по привычке. Девушка в синем берете залезла в рюкзак, чтоб достать зонтик, и изумилась найденному телефону: — Так странно! Он в рюкзаке был! Прямо сверху лежал! — Ох! – парень в оранжевой кепке простонал. – Я же говорил, что он в рюкзаке! — Да я сто тысяч раз проверила! Не было его тут! Ума ни приложу… — она расстроилась. — Как неловко! А я уже запросила новый код! — Паникерша. Еще меня зачем-то заставила новый запросить! “Меня взломают! И тебя тоже взломают! Всех взломают!” — Да, я паникерша, — признала девушка в синем берете. Кирс мученически посмотрела на небеса. Небеса ответили ей каплей в бровь, и дождь кончился. Написала Фионе с вопросом, как быстро генерируются новые коды. Фиона ответила, что с момента запроса примерно три часа, и приходят после этого новым имейлом, но старые с того же момента недействительны. Значит, у Кирс на руках два нерабочих кода. Ладно. Бывает. Интерны пока были на виду. Кирс вспомнила, в какой момент телефон потух, и примерно посчитала, что новые коды можно будет украсть не раньше, чем через часика полтора, к концу концерта. А то и позже. Неизвестно, когда они их запросили. Ладно. Окей. Надо их просто пасти и снова настигнуть во время давки. Вернулась к проходу в ложу для прессы, но её опять не пускали. Применила фокус со звонком от Фионы – её пропустили и подарили бесплатный джин-тоник в качестве извинений. Уселась рядом с Квин, вернувшейся на их изначальные места. Квин применила ясновидение и узнала всю актуальную ситуацию только по мимике Кирс, злобно сосущей коктейль через трубочку. Лишних вопросов не задавала. (И ещё ей Фиона всё наябедничала по переписке). Интерны не покидали позиций, фокусница и карманница за ними наблюдали, как коршуны. – Выкладывай: как ты дождь сделала? – потребовала Кирс. – Ты как-то гениально по облакам определила, в какой момент он начнется, и сманипулировала этим придурком, чтобы он от тебя потребовал фокус прямо к этому времени? – Что? – Квин прыснула. – Нет, конечно же. Это было бы ненадежно. Я просто спровоцировала дождь. – Чего? – Кирс поперхнулась джин-тоником и разозлилась. – Так, мы же договорились без мистического вранья! – Это объективная правда, – уверяла Квин. – Дождь можно вызвать выстрелом ионизирующего лазера. Я выпустила несколько импульсов в облако над собой из рукава. У меня всё время была поднята рука, помнишь? Очень важно было, чтобы зрители смотрели на меня, а не надо мной – если всматриваться, в момент выстрела были видны тонкие ниточки. Она задрала рукав правой руки по самое плечо: почти у подмышки был ремешок, придерживающий несколько гаджетов, похожих на шариковые ручки. – Вот, видишь? – показывала пальцем. – Там сбоку кнопочки, я на них синхронно нажимаю голограммой… – Да с кнопочками все понятно, – Кирс перебила, – что сам лазер сделал? – Если вкратце, он сильно ускорил конденсацию внутри облака, – Квин опускала и разравнивала рукав, полный прочих потайных приборов и микросхем. – То бишь я не создала дождь, а спровоцировала. Без уже готовой тучи я бы так не смогла. И это не было моментально, естественно – после выстрела у меня было окно в примерно двадцать-тридцать секунд. Точное время я уже интуитивно посчитала (это не первый мой дождь), и щёлкнула пальцами прямо перед тем, как конденсат повалил вниз. Еще вопросы есть? – Да. Нахрена ты носишь с собой эти лазеры? – Я подумала, что в Лондоне этот фокус будет кстати. — Допустим. А нахрена ты носишь с собой полотно? — Это изначально был подъюбник моего платья. Что ни сделаешь ради искусства. А набор химических маркеров всегда со мной — зашит в подкладке пальто — как раз для таких случаев. Кирс уставилась на неё. – Как же ты меня бесишь. Квин согласилась: — Я много кого бешу. – Ты просто слишком… ну,… ты поняла. – Да. Поняла. Выступление начиналось. Хедлайнер наконец-то вышёл на сцену, в сумбур стробоскопов. Пиликала электроника, тренькали сэмплы рыка слонов. Кирс отлучилась в уборную, и по дороге назад обронила взгляд на прорехи меж ступенек трибун, выходившие на улицу. Скру. Стояла одна, облокотившись о стену супермаркета. Говорила с кем-то по телефону. Кирс села на место. – Нас с тобой на стрелу вызывают. – Пардон? – Скру. Снаружи ждет. Опять одна. И по телефону говорит. Сегодня какой-то праздник новой информации. Сначала одна, теперь телефон. – Что не так с телефоном? – Ею же управляют, вроде, как я поняла. Сидит там, где-то, оператор, и команды ей в голову шлет. Зачем ей телефон? Она же не человек с жизнью, чтобы болтать с кем-то. Значит, кроме оператора ещё кто-то есть. – Может, другая Скру? – Вряд ли. Мне кажется, они бы общались через оператора. – Хорошо. А почему ты говоришь, что она нас “вызывает на стрелу”? – Это я образно. Она же явно нас там ждет, – Кирс взглянула Квин в глаза и спросила серьезно. – Ну, что, идем? Я думаю, вдвоем мы её завалим. Квин моргнула. — Как я говорила ранее, я доверяю твоему суждению. Я согласна. — Нет, — Кирс зацепилась, — просто мне показалось, что тебе страшновато. Но я понимаю, это правда стремно. Одно дело, если она нападает и ты на адреналине убегаешь, другое – идти и драться. Я понимаю. Не все такие чокнутые, как я. Ну, и, ты фокусница, а не боец. — Это правда. Кирс объяснилась: — Я не хочу, чтобы опять хрень какая-то получилась, – говорила, держась за шарф. – Тем более, это гораздо серьезнее, чем эти тупые коды. Но я очень сильно хочу попробовать. Лично я точно пойду. А ты – как хочешь. – Что? – Квин одернулась, и её сережки затряслись от испуга. – Одна не иди, пожалуйста. Это точно опасно. – Плевать, – Кирс мотнула головой. – Мне надоело от неё бегать. Вечно одно и то же. Тем более, с новыми перчатками у нас уравнялись шансы, – говорила, разминая пальцы в золотистом кожзаменителе, как хищница. – Я справлюсь. – Ох, – Квин мялась. – Нет, я точно иду с тобой… – Но только если ты уверена, – напомнила Кирс. – Не уверена – не иди. Квин вообще не выглядела уверенной: терзалась, глядя во все стороны. Зарылась в кармане своего магического пальто. Достала оттуда горсть кубиков, потрясла их в сундучке пальцев и опрокинула на складку платья меж ног, как в гамачок. Посчитала выпавшие значения, посудила, и соскребла обратно. Резко стала выглядеть безупречно-спокойной, как обычно. — Да, всё в порядке. Идем. Я теперь уверена. Кирс обалдела. Это было так плохо, что она даже не закатила глаза. Международному бюро мер и весов было бы не под силу измерить размах отвращения, который был бы описан траекторией её зрачков. — Ты сейчас спросила мнение у кубиков? Квин ответила, пряча своих карманных оракулов в ножны: — Рандомизация это, порой, единственный способ не потеряться в Бездне. Кирс покривила губы и не захотела в этом разбираться. — Ну и хрень. Ладно, пошли, Цитаты Великих Людей. Спустились вниз, в ленивый переулок с сонным супермаркетом, перешли через пустую дорогу на номинальный красный свет. Скру их провожала глазами уже пару десятков метров, они её тоже. Все всё понимали, планировали и анализировали каждый вражеский шорох. Стылый ветер чесал всем мускулы. Асфальт мерцал от недавнего ливня, спелой гаммой вторя мандариновому закату. Позади в амфитеатре концерта бубнило кровожадное техно. Квин не нападала с голограммами сходу: далековато, у них был строгий радиус – четыре метра. Кирс тоже временила, она могла швырнуть перчатку максимум на шесть метров, а они пока шли в двенадцати. – Приветик, зум-зум! – отозвалась убийца. Кирс её рассмотрела. Те Скру, которых она видела на прошлой неделе в Рубике, были шустрыми, подтянутыми и лучились от жизненной энергии и хайлайтеров. Эта же порядочно осунулась; её изуродовали ямы под глазами и на щеках, плохо замаскированные пудрой, которая взялась катышками, и пересохшие губы. На животе, бедрах и шее, которые она обожала кокетливо оголять, везде серели гематомы с потертостями. Осанка держалась так, будто она вот-вот упадет набок, сразу в кому, а один мизинец трепетал от чумного тика. Странно. Кирс после Рубика тоже потрепало, но совсем по-другому, по-меньше. Да и времени уже прошло порядочно, а эти Скру должны быстро заживать, как микробы. Кто её так? – Чао, – бросила Кирс. – Чего это ты одна? – А я тут по делу, зум-зум, – она ехидно заулыбалась, рисуясь, будто была в самом расцвете сил. – Одной достаточно. Тем более, смотри-ка: моё дело само ко мне пришло! Квин, подозревая, что делом являлась она, инстинктивно подступила чуть ближе к Кирс. Кирс набычилась: – И что за дело? – Секретик! Понятно, толкового диалога не будет. Кирс подшагнула – вступила в зону воздействия в шесть метров – и тут же выбросила кулак с перчаткой ей в солнечное сплетение. Скру отскочила в сторону, но Кирс это предвидела – повела кистью за ней, и пружинка догнала её и намоталась вокруг неё, связывая руки по швам, и Скру оступилась, согнулась. Квин уже подлетела ближе, с голографическими силками наготове, чтоб её заковать, а Скру пискнула и вскинула на неё запястья, то ли глуповато обороняясь, то ли капитулируя. Кирс заметила что-то стеклянное у неё на ладони, выпуклое и чужеродное, как будто вшитое в плоть, и шустро зажмурилась. – Квин! Вспышка! Закрывая глаза, Кирс вроде увидела, как Квин тоже их закрывала. Открыв глаза, она увидела Квин, падающую навзничь в песчаной буре пластиночек. Первым рефлексом Кирс запустила по Скру второй перчаткой, опять поскорее закрывая глаза – промахнулась, перчатка тарабахнула в стену и прилетела назад. Скру направила на Кирс ладонь со вспышкой и бесконечно стреляла. По ту сторону век разошелся кошмар эпилептика, похуже, чем у них за спинами на концерте. У вспышки нет лимита зарядки. Дела плохи. Итак. Квин вырубилась и лежала в паре метров от Скру, которая безудержно палит вспышкой, а перчатка явно не была самыми надежными путами на планете. Идея загнать Скру в угол и выпытывать из неё информацию стала смехотворной примерно за десять секунд. Что же. Бывает. Кирс решила разбить проблемы по приоритетности. Сначала – избавиться от вспышки. Подозвала перчатку к себе, и Скру с рывком полетела к ней, перестав стреляться всполохами от неожиданности, и тут-то Кирс встретила её простым ударом в глаз. Скру рассеялась в стоне и звездочках на орбитах. Кирс тут же ухватилась за её руку со вспышкой, и та начала блекло и бесполезно зажигаться меж их ладонями, а второй рукой дубасила Скру сильнее, по глазам и по носу, поддавая электрошока, сбивала ей координацию. Надеялась довести до сотрясения и вырубить, но Скру была слишком крепкой. Скру вдруг выхватила второй рукой нож и пырнула им Кирс – лезвие прорезало куртку и уткнулось в бедро. Колко, но не больно и совсем без урона – Кирс надела термобелье из ультра-прочной ткани-брони. Кирс ухватилась за руку с лезвием, и направила одну пару их рук ко второй, чтобы проколоть ножом вспышку. Началась игра силы мышц – ослабленный сверхчеловек против чокнутой спортсменки с очень большой мотивацией, – обе щерились и дрожали в адском нажиме. На шее у Кирс выступили струны, где-то на спине проехалась потная кипяченая капля. Стало быстро понятно, что Кирс устанет первая. Вывернула руку со вспышкой до правильного угла, и запулила перчаткой – Скру сама себя бахнула в челюсть, снова обескуражилась, дала слабину, расслабив руки, и Кирс метко всадила ножом в вспышку. Хруст, один последний бездейственный блик и рваный брызг алого. Скру заорала от боли. Нож прошёл насквозь. Кирс тут же отобрала лезвие и запустила ладонь перчатки с ним куда подальше, чтоб выбросить в стратосферу – улетел, исчез, роняя красные капли. Второй приоритетный вопрос тоже решён: Скру обезоружена. Но Скру опомнилась и укусила Кирс в шею, цепко и сразу с кровью, – теперь заорала и обескуражилась Кирс, Скру на неё навалилась, они упали, и через мгновение Скру её уже душила, продавливая рваное место укуса горячей, обильно кровоточащей рукой. Кирс раззявила рот, тщетно пытаясь вдохнуть. Дрожащими руками потянулась к Скру, чтобы взяться за неё и отбросить перчатками. Скру надавила яростнее, глядя на неё с монструозным интимом, дожала до момента, когда в глаза полезла виньетка, мышцы ослабли, и отпустила одну руку с шеи и поднесла к её уху. Догадалась, наверное, что Кирс командует перчатками через сигналы с наушника. Стоит их снять, как пропадет её боевое преимущество. Кирс пересилила шок, агонию, темень в глазах, и все же уцепилась за её плечи и откинула от себя. В ушной раковине присвистнула пустота – Скру таки забрала наушник с собой, и улетела дугой. Кирс наконец-то жадно, хрипло, кислородно вдохнула, кусая воздух ломтями и упиваясь проходимостью носоглотки. В глазах развиднелось. Перчатки приволокли себя назад, и обездвижились насовсем. За отлетевшей на десяток метров Скру осталась дорожка кровавых рубинов. Кирс поднималась на ноги. В голове после дефицита воздуха шарики с роликами ещё не разъехались по местам, но помогал адреналин. Ветер шаркал по ране на шее: она немного кровоточила и достоверно передавала девичий прикус, но была далеко не смертельной – мышцы и ткани вроде в порядке, просто щиплет. Достаточно будет обработать мазью-клеем в ближайшие свободные тридцать секунд. Следующий приоритет: взять Квин и свалить. Ну его к черту этот план с вымогательством. Кирс прыжком подлетела к ней, поскорее подобрала на руки. А потом вдруг заметила Скру, вернее, что именно она делает. От недоумения Кирс на секунду опешила. Скру встала на локти, придерживая украденный наушник, как ягодку клубники, рукой, из которой хлестала кровь. Вдруг распахнула рот, вытянула язык, положила туда наушник, и – “ам”! Запрокинула голову, в глотке извилась объемность – проглотила. Целиком. Наушник. Как лягушка болотную мушку. Затем облизалась и подскочила обратно в бой. Кирс заприметила, как у Скру в арсенале засверкал ещё один нож, опомнилась, прижала к себе покрепче спящую Квин, и пулей сорвалась с места в гига-прыжке. Осела на крышу магазина. Бросилась наутек. Что это сейчас было? Случилось что-то настолько странное, что первой мыслью Кирс приняла это за галлюцинацию на фоне гипоксии. Сначала боди-хоррор со вспышкой в руке, теперь это? Что за хрень? Вспомнила, как её душил Сёри у виллы Леонтины, после похорон. Так себе воспоминание. И он тогда тоже забрал наушник! Но в тот раз он его забрал, скорее всего, чтобы она не смогла быстро никому про него рассказать – её наушник нашли потом раздавленным у трассы. Но зачем Скру его забрала? Зачем ей его … глотать? Слишком странно. Стрёмно. Неясно. Пугающе. Спасибо за новую информацию. Лучше бы её не было. Неслась по крышам, перемахивая с одной на другую, частенько оглядываясь. Через несколько звеньев вдалеке уже закопошилась блондинистая голова. Скру догоняла с нечеловеческой скоростью. Кирс тоже была быстрой, из-за кроссовок, но заряд однажды закончится. Надо как-то отрываться. Никаких удачно проезжающих мимо поездов и грузиков она пока не наблюдала. На бегу поглядывала на Квин: она весьма атипично переживала транс из-за вспышки. Обычно, все жертвы фотографии просто как будто спят, расслабленные, а у неё сильно дрожали веки, как на грани пробуждения из кошмара, и брови съезжались в тревоге. Кирс засмотрелась на её терзания и ненароком врезалась в стену, хотя стены тут только что не было. Обалдела, буксанула. Перед ними нарисовалась голограмма бархатистых кулис, с арками складок и кисточками. И тут же исчезла. Глаз Квин сбоит? Или это побочный эффект того, что луч вспышки прошёл не через обычный глазной канал, а через искусственный, да ещё и хакнутый? Может, веки Квин моргают не синхронно, и вспышка зацепила только протез? Кирс решила не разбираться, метнулась вперед, не теряя времени, и споткнулась об цилиндр с кроличьими ушами, чудом не уронила Квин в обрыв между зданиями, выровнялась, выругалась, аккуратно перемахнула, бежала дальше. Потрясла спящую красавицу: – Квин! Бесишь! Просыпайся! Дальше было хуже. Голограммы разродились сильнее, больше, чаще и неудобнее, скашивая траекторию погони, метеля Кирс по носу, мешаясь в ногах, и отвлекая перегрузами смыслов. Роились карты, катились кубики, хороводили созвездия зодиака, пентакти, натальные карты и тропы таро. Проступали и лица: Кирс видела несколько портретов Фионы, в деловых костюмчиках каждого цвета радуги и всегда с одинаковой улыбкой-аферой, других людей – незнакомых, солнечных, добрых, – наверное, её богатую семью стоматологов, и отдельно ещё тоскливого мальчика, лет двенадцати, очень похожего на Квин, как брат-близнец, и тоже без левого глаза, потом увидела себя – встревоженную и строгую, среди дюжины идентичных шестерок треф. Безумие достигло наихудшего пика, и они просто-напросто застряли в тесном коконе голограмм, в сплошном бедламе реквизита, эзотерики и воспоминаний, и тот смыкался, наслаивался, сужался, пока где-то рядом подоспевала Скру. В худшем сценарии это всё сейчас разрядится, развалится, а Скру уже будет дежурить снаружи с занесенным клинком. Кирс клаустрофобно занервничала. Вспомнила, как сломался Шварцберт, и как она попала в мясорубку из гранул (это было гораздо страшнее, чем сейчас: в отличие от пластиночек, подсознание Квин к ней почти что не прикасалось). Бенедикт её тогда ещё справедливо отчитал, за то, что застряла. И поделом – тупая трусиха. Кирс вспомнила: нашатырь! Дура! Можно было и раньше вспомнить! Сложила Квин на пол и срочно достала пузырек из внутреннего кармана, капнула на ватку, дала понюхать. Обзор уже перекрывали карусели из карт. Квин содрогнулась, голограммы замигали с помехами, выстроились обратно в силки, как было до обморока, и дезинтегрировались. – Что слу-... Кирс оглянулась, видя, что Скру уже на соседней крыше: – КВИН! ЩИТ, БЫСТРО! Нож стукнулся о прозрачный туманный купол, и полетел обратно к хозяйке, но тот замигал и потух. – Я… ой, – Квин ещё была слабая. – Сейчас. Выстроила меж ними и Скру глухую стену, настолько масштабную, насколько хватило пластиночек, скоренько постаралась прийти в себя и встать на ноги, Кирс помогала подняться. Это был крайний дом на улице, дальше – суета магистрали. Прыгать вниз под колеса – не вариант. Прыгать вправо и влево – их быстро поймает Скру. Но над магистралью удобно возвысился билборд, можно пробежаться по парапету и подскочить на следующее здание, сильно выше этого – Скру туда не допрыгнет. Кирс скомандовала: – Туда! Быстро! Потом вместе подпрыгнем! И ломанулась первая, сиганув с крыши – прыжок несложный, Квин справится без кроссовок. Квин, ещё не достигшая вершины когнитивных способностей по пробуждению, помешкалась, и тоже прыгнула, но неправильно – они оказались по разные стороны от билборда. Кирс почти её выругала, но плюнула – ладно, нестрашно, поднимется потом своим волшебным образом, взбираясь по голограммам, может, так даже быстрее, чем толпиться на узком парапете и прыгать вместе. Лучше скорее бежать. Обе помчались вперед, бочком, из-за узкости дорожки и чтобы поглядывать на Скру. Квин уже не могла её достать голограммами, чтоб задержать. Скру опять бесполезно запулила в неё ножом и тот опять брякнул об щит, Квин тут же поймала нож рукой-призраком, повела вниз, к шумящей дороге, и всадила в крышу грузовика – нож уехал и не вернется. Скру злобно топнула, извергая сиплый, первобытный рык, а не ругательство (странно), и, недолго решаясь, из двух сторон с оппонентами выбрала сторону Кирс. Приземлилась, под Кирс затрясло парапетом, а в желудке кто-то заплел узелок. Скру подло оскалилась: – …, зум-зум! Это были не слова, а пережеванное мычание. До Кирс дошло, что она теперь без наушника, а Скру – клон-робот без человеческой вербальной социализации. Она не разговаривает, а лопочет, как младенец. В диалоге с ней ещё меньше толка, чем раньше, и ещё больше монструозного хаоса. Кирс поскорее пятилась, переминаясь вдоль мелкого парапета, а Скру надвигалась. Кирс позвала: – Квин, помоги! По ту сторону застучали барабанные партии, как от десятков голографических клювиков, билборд заходил ходуном. Квин заскулила: – Я не могу! – ЧТО? – Билборд – твердая голограмма! Голограмма не может проходить сквозь голограмму! Прости! Кирс махом осмотрелась, до неё дошло – они шли даже не по парапету, а по голограмме-ступеньке выпуклого лозунга, продублированного с обеих сторон. Пластиночки Квин не могут пройти насквозь, чтоб помочь, а сам билборд громадный – чтобы обогнуть его сверху или снизу у пластинок не достает радиуса. Прыгать с места на крышу, чтоб улизнуть, неудобно – не допрыгнет, драться со Скру – не вариант, обе упадут под колеса. Дела плохи. Кирс попятилась вприпрыжку, уже уворачиваясь от когтей. Квин осенило: – ШЕСТЕРКА ТРЕФ! — Чего?! — рявкнула Кирс. — ТЫ ЗАГАДАЛА КЛОУ! – ЧЕГО? Кирс не успела возмутиться, зарываясь в нагрудный карман, где она прятала карту, как её шестерка треф незаметно, словно по волшебству, превратилась в гвоздь. Стоило ей за него ухватиться, большим, средним, и указательным пальцем, подушечками и железке, как в голове засверкала приятная дорожка нейронов. Кирс на секунду почудилось, будто это Клоу ей передал этот гвоздь, из рук в руки. Стало легче дышать, словно кончилось ещё одно удушение. Включилась в реальность, ещё раз отмахнулась от Скру, смяла гвоздь в кулаке и с размаху всадила острием в стенку, пробила насквозь, придавила и проехалась чуть вниз, расширив дыру. Из устья урона потек белый шум, как в телевизоре. Квин тут же пропустила через дыру потоки пластинок, Скру обалдела и гавкнула – её сшибло огромным пластом, похожим на лист бумаги, и она с воем канула вниз. Долетел звук тяжелого, костоломного приземления. Благо, не спровоцировала аварию – вмазалась в островок пешехода. Но девочки не всматривались, что там на самом деле стряслось – поскорее удрали по крышам. – Думаешь, я её покалечила? – пожурила Квин на бегу. – Не знаю, – бросила Кирс. – Надеюсь, я её покалечила. Добежали до безопасной точки, Кирс обработала свою шею. Квин помогла с первой помощью и последила, чтобы урон был незаметен под шарфиком. Кирс поблагодарила за это, и потом ещё за содействие в этом глупом, бесплодном плане, лишившем её наушника. Квин возразила: новой информации было хоть отбавляй, правда, хотелось бы, конечно, всё отбавить. (Кирс вслушивалась в её говор, оригинал, слышимый без наушника: думала, у неё будет пружинистый южноамериканский акцент, или болотный, каджунский, с вкраплениями французского, а он оказался обычным средне-американским, городским, как у неё). Согласилась: лучше знать, что за хтонь происходит, чем не знать. Описала хтонь Бенедикту по переписке. Бенедикт сначала отправил десять вопросительных знаков, а потом написал, что всё очень плохо. Спрыгнули на платформу надземного метро, сели в прибывающий полупустой вагон, умчались, рухнули на лавку-сиденье, выдохнули спокойно. Кирс закрутила меж пальцев свою заостренную находку-манифестацию, чуть менее ловко, чем как когда-то гвозди крутил между пальцев Клоу. Сам гвоздик был самый обычный, длинный, тонкий, с шапочкой, из строительного магазина. Заговорила тихо, чтобы никто не слышал, хотя совсем рядом никого и не было: – Ты тайком подменила шестерку треф на гвоздь? – Ага. – Ты с самого начала хотела, чтобы я загадала Клоу? Поэтому заставила меня выбрать именно шестерку треф? – Ага. Кирс насторожилась: – Почему ты была так уверена, что я загадаю Клоу? Ты его даже не знаешь. Ты меня даже не знаешь! Квин смяла кулачки, осторожничала: – Когда мы в первый раз с тобой созвонились, ты была в его шарфе. В помещёнии. И очень грустная. И ты всё время носишь этот шарф с тех пор. Даже сейчас. Ну, и,... ты часто выглядишь грустной. Кирс вздохнула, затягивая на себе его шарф и заворачивая уголки в узелочек. Квин угадала: она всё время грустная, правда, она совершенно по-разному грустная из-за совершенно разных мальчишек. Взбесилась, что это заметно. Стало от себя тошно. – Откуда про шарф узнала? Что это именно шарф Клоу? – С фотографий. У Клоу слишком открытые социальные сети. Мы с Фионой узнали оттуда очень много всего ещё до знакомства с вами. – Ох, – Кирс закрыла руками лицо. – Надо его взломать и удалить там все к чертям. – Или сделать приватным и оставить себе на память. – Или это… Квин сделала паузу. – Он умер, верно? Кирс отвернула голову. – Да. Тебе, сто процентов, рассказывали. Как именно, в каких обстоятельствах, по каким причинам и так далее… – Да, рассказывали. Мне очень жаль. Кирс ничего не ответила на соболезнования. Ненавидела транзакции вежливости. Попыталась опять отвлечься на медитативное кручение, и почти выронила гвоздь – тут же с испугом поймала, накрепко сминая в руках. Квин говорила, уводя взгляд далеко за горизонт: — Человека нельзя вернуть из Бездны — это факт. Но с помощью магии я постаралась сделать так, чтобы вы снова встретились. Я очень надеюсь, что мой фокус удался. У Кирс зачесалось нёбо, как от чихания, от желания сказать «Ну и хрень», но из них двоих сентиментальный гвоздь в кулаке сжимала только она. Спрятала волшебный подарок обратно в нагрудный карман и фыркнула: – Ладно. Это хороший фокус! Я оценила! Квин услужливо, театрально поклонилась, не вставая с сиденья метро. Её карточное выступление, начатое у кардиффского озера, было официально закончено. Подняла голову из поклона и лукаво заулыбалась: – Как ты теперь считаешь, это "достойно ребенка Миллениума"? – Не-а, – Кирс отгородилась. – Три из пяти. — Хм, получается, шесть треф из десяти? — Можно и так сказать. Ненавижу тождественные выражения. Поезд остановился на станции, где проходил концерт. В дальние двери вошла шайка Королев Драмы. В лучах закатного солнца их туфли с кристаллами стали отсвечивать, как диско-шары, и весь вагон заразило белыми крапинками. Один из модников отбился от коллектива и пошёл травить Квин. — Ну дела! Кто тут у нас! Гениальная повелительница погоды! Соратницы Шпилли-Вилли хотели было её остановить, но Квин жестом заверила, что все в порядке. Нагрянув с недобрым визитом, Шпилли-Вилли рассмотрела обеих девушек, и язвительно присвистнула: — Ну и ну! Квин де Лаво дружит с возлюбленной Бенедикта Кнокса! Что, пытаешься отхватить немного скандальной славы? Сама-то скучная, как тротуар! — Попробуй как-нибудь технику дыхания квадратом, — посоветовала Квин, без обиняков. — Или медитацию. Шпилли-Вилли оскорбилась: — Да что ты о себе возомнила, пигалица? — Если хочешь ещё более продвинутый вариант, для очищения от негативной энергетики, я бы порекомендовала чи-кунг. — Сама очистись! Воняешь! Поезд снова остановился. “Осторожно! Двери открываются. Пожалуйста, обращайте внимание на зазор между вагоном и платформой.” Кирс нокаутировала Шпилли-Вилли одним ударом, схватила его опадающие телеса за шкирку, и выкинула наружу на гладкий бетон. “Осторожно! Двери закрываются. Следующая станция — Хокстон.” Захрустела позвонками, крутя туловищем. “Пожалуйста, относитесь к остальным пассажирам учтиво и осмотрительно.” – Спасибо, – отозвалась Квин. — Это было весьма элегантно. Кирс обтрясла ладони от блесток с пайетками и молча уселась на место. Засвидетельствовав скоротечную драку, остальные драг-квины драматично пораскрывали напомаженные рты; подняли кисти рук над головами и зааплодировали большими и средними пальцами. – Ну и правильно! Он давно напрашивался! Козлина! Подошли ближе. Извинились перед Квин и Кирс от лица всего коллектива Королев Драмы за доставленные неудобства. Как компенсацию и в знак верной дружбы пообещали посильную помощь в любое время (Кирс сомневалась, что им это понадобится, но визитку с именем «Венерка Бонбоньерка» из вежливости припасла). И тут Кирс опять завалили заинтересованными взглядами – она напряглась, предвосхищая блевотные вопросы, – и начали её задушевно хвалить. Закидывали её самыми импозантными, феминными, королевскими комплиментами, но без неприятной конкретики. Кирс это застало врасплох, а Квин умилилась. Объект воспеваний втискивался в спинку сиденья. “Сногсшибательная”, “мощная”, “крутая”, “богиня”, “королева”, “мать”, “съела и не подавилась”, “сразила наповал”. Тирады не кончались до самой последующей остановки, где гламурные ораторы распрощались и вышли. Квин улыбчиво помахала им на прощанье, и спросила: – Они тебя не смутили? – Нет. Нормально, – Кирс качнула головой, медленно, как сомнамбула. – Смешные мальчишки. Смотрела вслед, пока двери не затворились и их фигуры не унеслись — на сетчатке глаз пропечатались их нарочитые румяна и каблуки сорок восьмого размера. Не могла выкинуть их из головы. Впечатлилась. Почему-то. А комплименты её боевой женственности звенели где-то внутри ещё минимум три станции, как эхо. Проклевывалась незнакомая эмоция. – Что мы будем делать дальше? – спросила Квин. – С интернами? Все же попросим Фиону помочь, и поищем кого-то другого, или дальше будем преследовать тех двух ребят? Как ты считаешь? У Кирс наконец-то появилась идея, адекватно совместимая с реальностью. – Давай ещё раз попробуем. Один раз. Не получится – звоним Фионе. – Прекрасно. Кирс успела запомнить ники девушки в синем берете в социальных сетях, пока копалась в её телефоне. Та уже поплакалась в историях на ситуацию с блуждающим мобильным, потом выставила фото с Квин на сцене с её транспарантом, а затем ещё парочку видео с концерта, с хедлайнером, пилотирующим диджейскую доску. Через пару часов обнародовала шаловливое фото у паба с полной пинтой в руке и с видом на улицу, но без геолокации и без толковых опознавательных знаков. Голяк. Кирс практически сдалась, но вдруг опомнилась, и переслала фотографию Бенедикту. Спустя полминуты он ответил им точкой на карте (и напомнил, что Лондон он ненавидит, это он просто гениальный детектив; и вообще, в этом районе ему постоянно хамят). Поспешили туда. Колорит названий заведений в Великобритании поражает фантазию отсутствием фантазии. Ресторан “Onion”. Паб “Daffodil” (это то же самое, что назвать кафе “Ромашка”). Десятки пабов c заголовком “(название района) Arms” и сотни пабов конкретно с названием “Queens Head” без намека на узы франшизы, но с намеком на бессознательную тягу к членовредительству правительницы. Фокусница с карманницей подошли к бару, который находился под мостом и обладал ёмким названием “The Bridge”. Хорошо знакомые, почти родные интерны тусовались снаружи с полупустыми пинтами, заливисто смеясь – теперь это уже была девушка в оранжевой кепке и парень в синем берете, надетом набекрень. Кирс взяла себя в руки и пошла прямо к ним; Квин остановилась поодаль. По мере приближения у Кирс накалялся скелет, а одежда как будто превращалась в колючую проволоку. Но она мысленно сравнивала это мучение с увеличением веса на штанге, и становилось морально легче. – Эм, – Кирс почесала затылок, – привет. Девушка в оранжевой кепке пикнула от испуга: – Ой! Это опять вы?! Парень в синем берете набекрень недоумевал: – Ничего себе. Вы нас преследуете, что ли? Кирс сделала глубокий вдох – на выдохе жать штангу намного легче. – Мне нужна ваша помощь. – Правда? – у девушки в оранжевой кепке заблестели глаза. – Конечно, для вас – что угодно! Мы не знаем всей вашей истории, но та часть из стрима выглядела очень травматичной для вас… Штанга упала, долбанула рукоятью с барским весом ей в грудь, и сбилось дыхание. Кирс стоически напрягла кулаки. – Не напоминайте. – Ой! Простите! Так чем мы можем помочь? Сглотнула. – Мне нужны ваши коды доступа, чтобы попасть в усадьбу Гарликов в четверг. Мне нужно два. Мне и … подруге. Девушка в оранжевой кепке вскинула брови. – Да? Я почему-то подумала, вы там и так будете. Если вы здесь. Вас туда не пускают? Почему? Кирс замешкалась. – Это сложно объяснить. Все очень запутано. У нас всегда всё в сорок узлов запутано. Но мне очень нужен этот код. Я… – её осенило, – я могу его у вас купить. Назовите сумму. – Опа! – парень в синем берете набекрень обрел азарт. – А сколько дадите? – Мы не хотим денег, – девушка в оранжевой кепке гордо остановила его. – Правда для меня гораздо важнее, чем деньги. Я из богатой семьи. Парень в синем берете набекрень страдальчески застонал. Девушка в оранжевой кепке заговорила: – Я отдам вам свой код бесплатно. Просто я хочу знать, зачем вам так сильно туда надо? Вопрос пришелся по ней, как блин штанги по носу. Кирс его тоже себе задает и не слышит ответа. Квин – умница, а Бенедикт – нормальный стратег, так что в теории они бы там с легкостью справились и втроем – участие Кирс в этой операции скорее для подстраховки. Да и во всех этих авантюрах она всегда защищала Альберта, а не этого несносного придурка. Его защищать она не обязана. Хотя хотелось. А остальные? Квин себя тоже легко защитит. А Фиону Кирс защищать не особо хотела, она ей просто не нравится – по ней сразу видно, что она мразь. Девушка в оранжевой кепке объяснила свой интерес: — Просто между вами с Бенедиктом произошла такая ситуация … сложная. Мне интересно, что вами движет? Какие у вас на самом деле отношения? Почему вам так нужно пробраться в усадьбу? Кирс повременила с объяснением. Бросило в жар. Ответ надо выверить. Надо как-то правильно их обмануть. Она говорит сейчас не с людьми, а со средствами массовой информации. – Ну, если в общем, … – она запнулась. Вдохнула, вдохнула глубже, и ещё глубже. Зажмурилась. Она следила за этой парочкой весь день. Девушка трижды укоряла себя за казус на Пикадилли и сожалела, что в пылу непредвиденной встречи загнала Кирс в неловкое положение. Видела, как Кирс надувала щеки от рвоты, переживала за неё. Парень поддерживал и надеялся, что у Кирс все в порядке. Не надо их обманывать. Незачем их обманывать. Выдыхала: – Бенедикт – мой близкий друг. Несмотря на эту сложную ситуацию. Я на него не обижаюсь. И вообще… — раскрыла рот, но передумала, а потом передумала передумывать, и сказала. — Он сейчас сидит взаперти в этой тупой усадьбе. Очень грустный. Его же оттуда выгнали. Ну, это же общеизвестный факт, что его выгнали, да? — Угу, — подтвердила девушка. — Его изгнали. — «Изгнали», — вторил парень гадливо. — Этим миллиардерам вообще нечем заняться у себя там в усадьбах? Психопаты. Хотя, если бы меня изгнали в Кардифф, я бы тоже расстроился…там же вообще ничего нет… — Так вот, — Кирс продолжила. — Его выгнали, и теперь ему пришлось вернуться назад, в этот поганый дом, где всем на него наплевать. Ему всегда было сложно говорить о семье: когда я что-то спрашивала, он мне мало рассказывал, или вообще уходил… наверное, ему больно. Я не представляю, как ему больно там сидеть без ноги и под домашним арестом. Ну, арест из-за Рубика. Это тоже все знают? Из-за его домашнего ареста пресс-конференция именно в усадьбе… — Ага, — поддакнула девушка, внимательно слушая. Кирс подсобралась, и договорила: — В общем, меня это страшно бесит, что он там сидит грустный, поэтому я хочу лично проследить, чтобы он оттуда убрался. Раз и навсегда. Воздух кончился. Лицо объяло огнем. Девушка в оранжевой кепке растрогалась. Взяла себя за щеки: – Вы хотите вызволить его? Как принца из башни? – Как лоха из замка Кардиффа. – Ах! Конечно! Конечно мы поможем! – она глянула на своего спутника. – Мы ведь поможем? – Да пожалуйста! – парень в синем берете набекрень огрызнулся, всем телом сигнализируя, что последняя треть пинты уже была лишней. – Я только рад! Сдалось мне просыпаться в четыре утра, чтобы переться в задницу Уэльса пять часов в вонючем автобусе, чтоб на психопатов посмотреть! Скатертью дорожка! А деньги – что мне деньги? Поем опять бутерброд с чипсами за полтора фунта! И одно вареное яйцо! Я же не вредный! У меня же моральные принципы! Пока они передавали коды, Кирс незаметно подсунула парню в синем берете набекрень тысячу фунтов, которую сняла из банкомата утром на всякий случай. Хоть один удачный финт с ловкостью рук за сегодня. Вернулась к Квин. Та стояла на обочине, возясь с картами, создавая контролируемые салюты; подняла взгляд: – Ну, как? – Коды есть, – доложила Кирс. – Прекрасно! – Квин показала два больших пальца вверх, пока карты улетали в рукав. – Отличная работа! Кирс покрутила лопатками, генерируя угрожающий хруст. – У них не было шансов. Я их здорово припугнула. – Несомненно. — Заткнись. Квин беззастенчиво смотрела ей в глаза, улыбаясь. В радужке её накладного глазного яблока сияли галактики. – Ты мне нравишься. Если человек противоречив, значит, он жив. Кирс поморщилась. – Да заткнись ты! *** — Девочки достали коды! — ликовала Фиона, читая отчеты Квин у себя в сообщениях. — Какие же умницы! — Ага… — отозвался Бенедикт, — разве могло быть иначе… Он апатично подпер щеку кулаком и всматривался куда-то в тернии ковра. Снова расстроился после неудачного взаимодействия со слугами: он всё время был с ними доброжелателен, многих знал по имени, спрашивал, как дела, но все как один были немногословно-вежливыми и смывались. Фиона стряхнула соринку с его манжета. Выходной наряд Бенедикта для прогулки в инвалидной коляске она подбирала лично, заказав через приложение для обслуги, а он и не возражал (всё равно никакой его одежды тут не было, кроме рваного спортивного костюма из Рубика и гостевой пижамы, в которой он выглядел как пациент дорогого стационара). Фиона всегда любила наряжать своих кукол, а наряжать манерных красивых мальчиков было высшим удовольствием. Пиджак и брюки бордового цвета она заказала у бренда, склонного к ленной, курортной эстетике, отчего вместо официоза костюм пышал расслабленной интеллигентностью. Низ был приглушенный, с простыми лоферами с крокодиловым тиснением, чтобы не привлекать внимание к недостающей ноге, а вот сверху на груди, одетой в рубашку-поло, чтобы внимание перенаправить, замерцал гнутый шахматный узор жаккардовой вязки, вышитый в очень близких мшистых оттенках, отчего был заметен во всем своем геометрическом великолепии только вблизи. На узких лацканах и нагрудном кармане отсвечивал шитый контрастный молочный контур-пунктир, аккуратный и забавный. Фиона спрыснула это всё непритязательным ветивером; Бенедикт внюхался и попросил себе весь флакон. – Я вот хочу спросить,... – заявила Фиона. – О чем? – Вот тебя “изгнали из семьи”,... Бенедикт расфокусировал взгляд. – Да. — А как вообще “изгоняют из семьи”? Как это юридически происходит? Он начал механический ответ. – Меня заставили подписать бумаги, что я отказываюсь претендовать на наследство, обязуюсь не указывать родство в документах и в публичных выступлениях, и что я в течение месяца должен сменить имя. Мне нельзя контактировать с семьёй самовольно, но им можно контактировать со мной, а также, разумеется, мне нельзя приближаться к нашей фамильной усадьбе без официального приглашения. Фиона хохотнула. – Смешно! Потому что, кроме этого, они оставили право законного представительства, которое должно было вообще-то само пропасть по достижении восемнадцати лет, но, когда тебе исполнилось восемнадцать, вы его продлили на неопределенный срок. Бенедикт избегал зрительного контакта. – Верно. На тот момент (в восемнадцать) это было удобно и логично. Я бы всё равно так и был бы всю жизнь под опекой семейных адвокатов, как наследник. Это бы упростило будущие потенциальные нотариальные процессы. – Разумеется, но почему не включили отмену законного представительства в пакет изгнания? “Ты с нами никак не связан, ты нам бездомный никто, тебе нельзя с нами даже разговаривать, но, если вдруг что, у нас есть право за тебя отвечать”. Что за дела? Стушевался. Стрельнула жилка на виске. – Понятия не имею. Фиона совсем не таким его представляла. Бенедикт из статей, интервью и бесчисленных видео-материалов был пылким, пытливым экстравертом; одну руку он держал на трости или галантно прятал за спиной, выпятив грудь, а второй указывал пальцем в небо, на вершины своей компетентности. Гремел аргументами и поражал монологами. Язвил и докапывался. Этот мальчик в коляске даже толком ничем не интересовался. Куда там – этому пронырливому и дотошному детективу не интересно было разгадывать загадки его собственной жизни. А загадок было несметное множество, и ларец пополнялся. Почему изгнали? Зачем именно “изгонять”, а не просто выгонять из дома? Зачем “нотариально изгонять” именно с такой причудливой юридической конфигурацией? Зачем “медийно уничтожать”, привлекая Алису Мацони? (Тут Фиона частично знала ответ: по её каналам связи пришла информация, что Уильям в принципе хотел бы это сделать, и она по другим каналам связи настоятельно порекомендовала себя). В идеальном, маловероятном сценарии, к концу этой недели Фиона успеет: оправдать Бенедикта в австралийском суде (скорее всего, со скрипом получится к пятнице) и тем самым отменить домашний арест, поменять Бенедикту протез (заказан, приедет в среду вечером), провести пресс-конференцию (запланирована на четверг, идут приготовления), разобраться с его курьезными секретами и помирить многолетнюю семейную ссору с дальнейшим нотариальным восстановлением блудного сына в статус розовощекого наследника (желательно до момента конференции в четверг, чтобы было больше шансов против рассерженного Шелкопряда), а также НЕ “получить по голове” от Уильяма до конца дня пятницы, что бы это ни значило. Сегодняшний понедельник и так выдался продуктивный, но нельзя останавливаться. Фиона хлопнула в ладоши. – Де юре я все насчет твоего изгнания поняла, а как это было де факто? – Де факто… – Бенедикт вздохнул. – Я поцапался с матушкой. Я никогда в жизни серьезно не конфликтовал с отцом, и вообще у нас всегда были прекрасные отношения, он меня очень любил, но в тот день он внезапно присоединился к ссоре и занял сторону матушки. Они вдвоем ни с того, ни с сего пришли к консенсусу, что с них хватит и они меня выгоняют. И выгнали. Это всё было очень быстро, меньше суток. На следующее утро слуги уже собирали мои вещи, пока я подписывал бумаги с нашими юристами. Я на тот момент решил взять их всех на понт и действительно все подписал, потому что подумал, что это они МЕНЯ берут на понт, чтоб, мол, я отступил и извинился. За что-то. Не знаю, за что. Оказалось, на понт никто никого не брал. И не взял. Они просто от меня избавлялись. Fait accompli. Как только я все подписал, меня провели на улицу, к машине, чтоб увезти в Кардифф. Матушка меня не проводила. Отец проводил без церемоний, дал ключи и документы на мою квартиру, и ещё деньги на первое время. Жалкие триста тысяч фунтов. – Бедняжка. – А я о чем…я их потратил за месяц… – Я притворюсь, что я этого не слышала. Фиона попыталась зацепиться и расковырять смысл семейного конфликта, хотя из описания и из опыта прослушки миссис Гарлик складывалось впечатление, что матриарх непостижим. – А ты помнишь, о чем была эта ссора? Что их натолкнуло на такое решение? – Сложно сказать. Версий много. Раньше я думал, что во мне разочаровались, потому что я не такой успешный, как Цвайнштайн. Или потому что я вырос слишком высокий, на меня было неприятно смотреть. Слишком визуально выбивался из коллектива. Или меня просто не захотели делать наследником нашего матрасного бизнеса. – Если б мой сын потратил триста тысяч фунтов за месяц, я бы ему тоже не дала стать наследником своего матрасного бизнеса. Без обид. Я до сих пор в шоке. Что ты вообще купил? Кардифф – это даже не Лондон. Там негде тратить деньги. Бенедикт вальяжно закинул длинную ногу на короткую и похрустел шеей, игнорируя неугодный вопрос. Выронил напускной кашель, и продолжил. – Но пролегающая смысловая нить нашей тогдашней ссоры с родителями заключалась в том, что я им просто надоел. Без причин и конкретики. – Надоел? – Фиона переспросила. – Им надоел родной сын? – Видимо. Фиона трухнула плечами. – Ух, сапфирчик! Что за мерзость! И часто вы так ссорились с мамой? – Это был единственный раз. В начале этого рассказа Фиона от каждой подробности все выше и выше поднимала брови. Теперь она стремительно их опустила. – Что? Как? – Ну, вот так. – Как это возможно? Вы всю жизнь нормально ладили, и вдруг ты ей надоел и она тебя изгоняет? Что за бред? Бенедикт засмотрелся на свой ботинок, играя лакированным бликом на уровне мизинца. – Я бы не сказал “нормально”. Мы никак не ладили. Она со мной почти не разговаривала. – Что? Бенедикт опустил ногу, натужно вдохнул, глядя сквозь Фиону, и выцедил пятитонный выдох. – У меня просто не получалось с ней пересечься. Она всё время была в другой комнате. Фиона проморгалась. – В другой комнате вашей огромной усадьбы? Она была “в другой комнате” всю твою жизнь? Помедлил. – Да. Фиона смолкла. Они продолжали долгую, нескучную прогулку по разноликому дому, в основном молчаливую, но иногда скрашенную экспозицией о той или иной комнате, крыле, здании или табурете. Прошли мимо фонтана в стиле ар-нуво, в котором проживал настоящий полуметровый угорь, пойманный из реки. Он был на десять лет старше Бенедикта и его раз в два дня кормили дождевыми червями, а иногда по средам ещё молодой ягнятиной. Фиона спросила, что он тут вообще делает. Бенедикт пояснил, что дедушке Гарлику он запал в душу. И всем слугам тоже. А потом и маленькому Бенедикту. Угря зовут Освальд. Шли дальше. Шли долго. Лишь один раз Фиона рискнула и протаранила тишину вопросом по существу: — А кто тебя вообще воспитывал? Если мама сидела в другой комнате. — Ну, отец. Слуги. Дедушка. Да, дедушка много меня воспитывал. Но он умер. Семь лет назад. — Дедушка Гарлик? — Да. Дедушка Доминик. — А с маминой стороны? Бенедикт как будто уменьшился. — С её стороны я никого даже не знаю. Да и живут они далеко — в Кейптауне. — Ого! А что они там делают? — Подушечный бизнес. — Мне стоило догадаться. Бенедикт попросил свернуть налево, трижды направо, и проследовать в соседнее здание. Его построили при дедушке Доминике и, как дело обстояло с каждым наследником, смоделировали под его вкусы и увлечения. Бенедикт быстро поменялся в лице: в нём всполошились прекрасные воспоминания, старые сплетни и анекдоты. Тут было много книжных шкафов, засушенных монарших бабочек и жуков-носорогов, упрятанных за стеклом в позолоченных рамках или в теплых янтарных слитках, коллекционных глобусов и антикварных карт; диковинных аквариумов, шёлковистых ковров с ромбовидными ретро-узорами, авангардных картин, и в целом красных, изумрудных, шоколадных оттенков и эстетической геометрии. Фиона быстро смекнула, что тут у Бенедикта было главное место силы, что неудивительно: комнаты сильно напоминали его внутренний мир. Поинтересовалась: — У вас ведь всех мальчиков называют «Уильям», верно? Почему дедушка — Доминик? — Так называют первенцев и, соответственно, наследников. Он был вторым ребенком, но его старший брат умер от тифа в молодом возрасте, поэтому наследником пришлось стать ему. Дедушка Доминик не очень этого хотел. Он вообще был белой вороной. Но он очень много со мной возился. И перед смертью он подарил наш исландский остров мне, а не своему сыну (моему отцу) в наследство, как это должно быть по правилам. — Вот как. Почему? — Не знаю. Опять сменил тему: рассказывал, как дедушка Доминик любил детективные романы, головоломки, загадки, шкатулки с секретами и потайные ходы. И вдруг и от этого отвлекся: перед ними оказался шахматный столик без единой пылинки, готовенький к новой игре. Он поманил Бенедикта. — Вы умеете…? — Конечно. Фиона научилась сему ремеслу в рамках подготовки к работе с этим клиентом. Но она не играла в шахматы в классическом понимании, её личные правила были чуточку смещёны: поддерживала она не фигуры, а самолюбие соперника, и целью была не победа, а удовлетворение его умственных амбиций. То бишь надо было не проиграть всухую, а хорошенько помучать и неочевидно поддаться в кульминации. С Бенедиктом все было немного каверзнее — он стал гроссмейстером в десять лет, так что цель ещё немного сместилась: перехитрить его не получится, поэтому надо честно поднапрячься и проиграть не слишком скучно. — Спасибо за игру! — он радушно пожал ей руку в знак шахматного этикета, ненадолго поднявшись над столом на одной ноге. — Это было весьма нескучно. — Я рада! Выпили кофе, глядя на театр огромного аквариума. Там резвились и рыскали рыбки-цихлиды из африканского озера Малави, каждая чуть меньше ладошки: желтые с чёрными хохолками, кораллово-красные с синим перламутром на чешуе, зеброво-леопардовые и лобастые синие дылды. Бенедикт вспоминал, как они часто сидели тут с дедушкой и отцом, и как дедушка Доминик всегда говорил, что задумчиво рассматривать рыбок помогает от головной боли. Фиона задумчиво рассматривала Бенедикта, довольствуясь, что она угадала: в её костюме он практически слился с интерьером. – Тебе тут нравится? Ты бы хотел тут остаться? Мышцы его лица единовременно сократились, медленно убирая следы эмоций, восстанавливаясь в исходную, паспортную гримасу. Он воззрился в одну условную точку, за рыбками, за их домиками-булыжниками и за стенкой аквариума, в точку схода на горизонте. – Я хочу разобраться. – Помириться? – Поговорить, – глянул Фионе в глаза впервые за долгое время. – Разговаривать же важно, верно? — Давай только честно. Не будем ходить вокруг да около. Иначе я не смогу тебе помочь. Ты хочешь с ними помириться? — Очень хочу. Он ответил моментально, будто поджидал этого вопроса. Фиона внутренне улыбнулась: он пронюхал её игру, но прямо о помощи просить не захотел. Может, очень больно. Но следствию помогал охотно и содержательно — на том спасибо. – Хочешь помириться и с папой, и с мамой? С каждым ответом он становился на пять лет младше. – Да. И с младшей сестрой. Оливией. – Вы были близки? – Еще дальше, чем с матушкой. Я с ней вообще никогда не разговаривал. Оливия родилась и росла, пока я был в школе-интернате. Потом, как вернулся, ей уже было девять и она тоже ушла в другую комнату. Фиона выслушала его. Подумала. Сложила пальцы замком. – Я сделаю все, чтобы тебе помочь. Бенедикт не ответил. Пару минут посидели в тишине. Рыбки хлестали хвостами об водную гладь и врезались в стекло, бурлили пузыри. Вдруг лицо Бенедикта стало уксусным и он резко крутанулся всем туловищем к Фионе – лимит на откровения был исчерпан. – Вы иногда разговариваете, как служба тех-поддержки! Очень непрофессионально с вашей стороны! “Я сделаю все, чтобы тебе помочь”! Вот это да! Какая же вы расистка! Фиона сложила ручку на талию, изогнув куртуазный мизинчик. – Вот как? – И что за минеральные каламбуры? Думаете, это оригинально? Думаете, это придает вашей речи флёр, стиль, лоск или шарм? Ничего подобного! – Вот как! – И фамильярничаете со мной, можно сказать, с порога! Нарушаете моё личное пространство, за плечи трогаете постоянно! – он похлопал себя по вздыбленному лацкану. – Думаете, я дурак? Слепец?! Думаете, я не понимаю, что вы мне через этот жест подсознательно внушаете своё доминирование?! А я вообще-то клиент, начальник, и вышестоящий! Очень, знаете ли, расистское поведение! После третьего, фальцетного “Вот как!” он заткнулся и отстал. Фиона интерпретировала эту тридцатисекундную клоунаду как ласковый, дружественный укус.