Самая общая теория всего

Лиза и Бенедикт были склеены уже несколько часов. Лиза при всей своей иммобильности (руки приклеенные к глазам, губы – к губам Бенедикта) дотошно брыкалась, била его ногами и локтями, игнорируя просьбы жандармов успокоиться, чтобы ей оказали первую помощь. Злой Бенедикт бутузил её в ответ, и итоговое побоище напоминало невменяемого крысиного короля. Разнять их физически не было возможности до приезда в больницу - парамедики оценили количество клея как слишком опасное, чтобы рвать, поэтому пока что, на время транспортировки, во избежание травм и во имя спокойствия строптивой парочке ввели седатив. Пелена накрыла обоих единовременно, и их лбы нежно встретились. – Я тебя ненавижу, – звучал Лизин волшебный голос у Бенедикта в голове. – Это взаимно. Ты бешеная, – отвечал Бенедикт своим внутренним голосом, поскольку она читала его мысли. Лиза хохотнула. – Ты со мной на “ты”? Я думала, это твоя фишечка – к девушкам обращаться на “вы”. – Ты успешно преодолела барьеры. Придурошная. – Расфуфыренный зазнайка. – Расистка. Ох… тебя тоже накрывает все больше и больше? – Да… я даже… не могу толком злиться! Когда Бенедикт шел на эту авантюру, он отдавал себе отчет, что так всё и будет: он окажется совсем рядом на много часов с противником, который читает мысли. Благо повезло и обошлось без шоу-музыки – она слишком устала, плюс седатив. Ни в коем случае нельзя было продумывать шаги наперед, она все узнает в зародыше, только импровизация. Ни в коем случае нельзя вообще ни о чем задумываться – все его сознание у нее на ладони, каждый случайно подсвеченный в памяти секрет. Надо постоянно, ежесекундно ее отвлекать: водить хороводы вокруг нее самой. – Слушай, давай поговорим. – Дурачок! Я прекрасно поняла, что ты просто хочешь меня отвлечь! – Я не могу тебе врать, это правда. А знаешь, что еще правда? Он пристально смотрел ей в глаза, частично прикрытые пальцами. Лиза дернулась от испуга. – Ты… Он взвился от удовольствия. – Именно! Я не читаю мысли, как ты, но отлично читаю эмоции! А это почти что одно и то же. Так что и ты у меня на крючке, маленькая расистка! И прямо сейчас ты смотришься в меня, как в зеркало! В Лизе вспыхнула ярость и тут же заглохла под куполом седатива. В глазах засверкало: то ли звезды, то ли молнии. Бенедикт наседал: – Ну, что, поболтаем? – Я не хочу с тобой разговаривать. – А придется! Она зажмурилась, но это не сработало. Чувствовала, что он все равно ее видит. Он припомнил: – Что ты там говорила, в кубике с нарцисами и скелетами? Что я для тебя – собирательный образ? Думала, сделаешь больно мне – отомстишь им всем, верно? Всем обидчикам на всем белом свете. И как? Получилось? Лиза всплакнула. – Я ненавижу тебя! Гнида! – Ну что, приятно было видеть, что мне больно? А мисс Кирс приятно было обижать? Тебе полегчало? Вообще не полегчало. Стало хуже. – Конечно приятно! Замечательно! Ей в принципе после чего угодно уже долгие недели становилось только хуже и хуже. Бенедикт пригрозил воображаемым пальчиком: – Напоминаю: я все вижу! Ты не можешь мне врать! – А ты тоже не можешь мне врать! – Да пожалуйста! Играть в покер с открытыми картами было странно и страшно. Бенедикт старался не думать о стратегически-важном, ушел подальше от острова (ни малейшей детали про остров она узнать не должна, мало ли, вдруг она не успела выудить координаты), а также про его расследование и прочие насущные вопросы. Седатив весьма помогал: вспоминать и строить фракталы данных в принципе очень плохо получалось. Но думать о чем-то надо было. Начал разбрасываться большими мазками: о семье в Южном Уэльсе, эфирах на телевидении, шахматных турнирах, ярких расследованиях, репетициях перед зеркалом, монтаже. – Ты злодей! Нарцисс! – стреляла Лиза бездумно. – Ты мудак, эгоист! Тебе лишь бы получать пустое внимание! – Да! Это правда! Такова моя судьба! Я уже с этим смирился и не обманываюсь! То ли дело ты – гастролирующая артистка, публикующая альбомы! Тебе-то наверняка плевать на пустое внимание! Лиза оскорбилась. – Я дарю другим людям себя, я знаю, что будучи в музыке я сияю как хвост кометы, и делюсь собой! И это замечательно! В моем существовании очень много смысла! То, что происходит между мною и слушателем — это неподдельная синергия взаимного блага! – Это все равно нарциссизм. – Конструктивный нарциссизм! – Не бывает такого! Сияй в тишине или заткнись. Все остальное – нарциссизм или бизнес. Дай угадаю, тебя недолюбили дома? Ты сияла в никуда? Мамочка унижала твои творческие потуги, а для тебя твои потуги – это лучшее, что в тебе может быть? Ее это уязвило. Попал. – Ты монстр. Я тебя ненавижу. – Я это уже слышал. — Гнида. Я желаю тебе оглохнуть, онеметь и ослепнуть. — Уже было! Оглох! — Чтобы твоя жизнь была вечным страданием! Чтобы тебя каждый день избивали, калечили, залечивали, и избивали опять! — Было! — Жаль, тебя это не исправило! — Ну, смотря как посмотреть! — Я хочу, чтобы от тебя весь мир отвернулся! — Было! — Чтобы все знали, какая ты гнида! — Этого ты достигла сегодня, поздравляю! Знаешь, мне очень приятно быть главным героем твоего виш-листа! Я прямо расцветаю от твоего аппетитного пустого внимания! Лиза вскипела. — Чтоб ты сдох! — Рано или поздно, дорогая! — ГНИДА! Бенедикт вытаращился, прозрел. Лиза не говорила абсолютно ничего нового, прогоняла кругами одинаковый лай, чихвостила его одними и теми же тезисами в десятый раз за шесть ничтожных часов знакомства, но, оказавшись в пещере ее нутра, без прикрас, масок и фонового шума, он наконец-то увидел её саму. И уже не мог ни злиться, ни обижаться — она не была чудовищем. За этим мерзопакостным воем и сучьими выходками скрывалась не психопатка, а обиженная маленькая девочка. Не лучше и не хуже, чем Леонтина в первый раз, когда они встретились, еще в детстве. Сутулая, безопорная, неуверенная в себе. Загнанная в угол. Раздраконенная. Только Леонтина была перелюбленной, а Лиза – недолюбленной. — ГНИДА, ТУПАЯ БЕЗДУШНАЯ ГНИДА! – Я тебя понимаю. Лиза поежилась. – Ты? Меня? Ни за что! Он грустно улыбнулся (или окосел — лицо поплыло из-за седатива). – Да, я тебя понимаю. Не хочу слишком громко высказываться, или просто звучать как безумец, но, может быть, я тебя понимаю как никто другой. Меня тоже отвергли родители. Только буквально, а не фигурально. Но какая разница, правда? Мы, естественно, очень разные, но я знаю, откуда эта боль. И злоба на “меня” в том числе. И я ее заслуживаю, это правда. Я был высокомерным дурачком. Я до сих пор очень злой. На весь мир. И я тоже ищу “виновников”. Альберта… Спохватился. Лучше не надо так глубоко о себе. – Ого, ты назвал его не по фамилии? – Это все седатив…я вообще не понимаю, как я все это несу… я так… легко никогда не разговаривал…это сыворотка правды? Лиза хмыкнула. – Мне кажется, транквилизатор. Нам просто дали кетамин. Мы под кайфом. Бенедикт повёл бровью. – Тебе виднее. Лиза улыбнулась с подобревшей ехидностью. – Вот и треснула твоя расфуфыренная персона. Тебе идет. Становишься похожим на настоящего человека. Задумайся о наркомании! Бенедикт скукожился. – Еще чего! Ох… – его накрывало всё больше. – Я чувствую себя голым. – Да нормально. Я тоже. – Ужас, ты думаешь, это правда кетамин? Но у меня же принципы! Я был чист! – Как будто да, кетамин, у меня руки-ноги как веревки…может, какая-то полицейская модификация с сывороткой правды. Блин, классная штука, хорошо плавит! Прямо как в тот раз в подвале в Норильске… – Какой позор… но это ведь случилось в медицинском контексте, я же не колюсь в подвале в Норильске? Верно? Это же не считается? – Поздно. Ты наркоман и у тебя уже сгнило три секции головного мозга. – О нет! Какой позор… только не это… – Ха! Нейропластичность не вызволит тебя из этой заварушки! О, а в следующий раз я тебя научу чертить кокаин! – Фу! Ни за что! – Нужна только кредитка, купюра, и экран телефона… – Так, всё, хватит! Я пытаюсь с тобой серьезно глубинно поговорить! – Да пожалуйста, говори, мне нормально уже, хороший кетамин… Бенедикт начал исповедь. – В общем. Я родился мужчиной, к тому же, если верить вообще всем, симпатичным мужчиной. Единственный рейтинг детей Миллениума, где я когда-либо был на первом месте – это когда в одном вонючем глянце нас троих выстроили по красоте. – Я тебя с этим поздравляю. – Я это говорю к тому, что мне действительно повезло гораздо больше, чем тебе. По жизни. Все более снисходительны ко мне. Мне можно до последнего харкать людям в рот, и со мной будут нянчиться, в то время как на тебя могут открыть охоту на ведьм за то, что ты слишком эмоциональная. Мне искренне жаль. Я не вру. Ты видишь это у меня в голове. Она потупила взгляд, мысли затапливались; глухо скатилась слезинка. – Мне не нужна твоя жалость, гнида. – Я тебя не жалею. Я тебя понимаю. – У тебя какой-то план? Ты меня вербуешь? – Ты же видишь меня – ничего у меня нет! Я говорю только то, что сейчас думаю. Это вся моя стратегия! Я просто логически не могу по-другому! У Лизы внутри забурлила спесь, и снова схлопнулась под чарами седатива; она долго думала о смутных призраках, свисавших с потолка, куда бы она не шла. И вдруг захныкала. – Дурак! Ты меня бесишь! Ты меня как-то перехитрил! – Ты прекрасно знаешь, что нет. – Я все равно тебе не верю. – Однако, ты очень хочешь мне верить. У тебя просто не получается. Лиза завыла навзрыд. – Гнида! Тупая наглая гнида! Прекрати на меня смотреть! Бенедикт констатировал: – В глубине души тебе очень нравится этот разговор. Впервые в жизни тебя кто-то видит. Тебя, правда, бесит, что это именно я. – Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Бенедикта нагрело воспоминание, и он растекся в ухмылке. – Ах! Я так скучаю по мисс Кирс… Лиза опомнилась, и вкрадчиво рассмотрела его упоение, как хрустальную вазу с окроплёнными алыми розами. Её завораживала любовь. – Она мне, кстати, не поверила. Когда я наговорила про тебя гадостей. Скорее растерялась. Но в итоге не поверила. Бенедикт изумился. – Правда? Спасибо. – Ты ей дорог. Бенедикт не ответил, немного порозовел. Лиза опять прослезилась. – Никто никогда не любил меня так сильно, как ты любишь ее. Или как Мати любила тебя. Я ничтожество. У Бенедикта смягчился взгляд. – Я не заслужил Мати. Я ее любил, конечно, но больше пользовался, а потом привык. Лиза всхлипнула. – Я ею тоже пользовалась. И даже привыкнуть не успела… – Вот, – Бенедикт воодушевился, – а ты говоришь, что у нас нет ничего общего! Мы с тобой, в глубине души, брат и сестра – дети Миллениума-артисты! Лиза прыснула. – Ну допустим. Бенедикта осенило. – Я думаю, ты должна быть рядом с нами. Лиза скривилась, как будто разглядела у Бенедикта в сознании постановочное групповое фото в командных футболках и чепчиках. – Всё-таки вербуешь меня. Ясно. – Конечно нет! Технически, да, но я только сейчас подумал об этой опции! Естественно, мне выгоднее, чтобы ты была с нами, чем против нас, но я правда хочу тебя к нам пригласить! – Ты это говоришь, чтобы я не помогала Шелкопряду. – В том числе. Постой… – Бенедикт всмотрелся, удивился, притих. – Шелкопряд тебя бросил? Лиза всхлипнула. Бросил. – Не бросил… Из неё лезла история, совсем недавняя. Бенедикт старался расшифровать. – Ты уже смирилась, что бросил. Они тебе не сказали этого, но ты всё поняла. Эта миссия была для тебя суицидальной. Вам даже не дали инструкции, как вернуться домой. Я правильно понял? Лиза разрыдалась вместо ответа. Бенедикт читал её дальше. – Они что-то сделали с тобой накануне, и у тебя разыгрались силы. Им это было неудобно, ты бы слишком много знала. Отправили сразу в отбывающий караван, чтобы дать потом с большого расстояния инструкцию одной из этих убийц-недомерок, чтобы покончила с тобой. Да? Я прав? Лиза не хотела это комментировать, но, судя по отдаче, действительно прав. Бенедикт отложил в заметки, стараясь не вникать слишком сильно: мозг Леонтины, что-то с головой Лизы. Шелкопряд ставит нейро-эксперименты. – Значит, тебе некуда идти. Тогда давай сбежим вместе. – Ни за что. – А какие у тебя альтернативы? Умирать? И потом, Цвайнштайн будет только рад новой бродяжке с улицы, это же его увлечение – выхаживать всяких обормотов! – Слышать ничего не хочу. Так и знала, что к этому и шло. – Лиза, – он пристально смотрел ей глаза. – Я вижу, что ты хочешь этого больше всего на свете. Она горбилась. Бенедикт понял: настал час ва-банка. Он помешкался, поковырялся на месте, набрался мужества, и употребил заветное слово. – Мы будем тебя любить. Насколько сможем. С переменным успехом. Мы тоже там все с приветом. Но мы будем для тебя стараться. Правда. Она пристально смотрела в ответ, завороженная. Заветное слово сработало. Оно было искренним. – Я тебе не верю. – Ты же видишь, что я не вру. – Сейчас не врешь, потом – передумаешь. Все вы всегда так делаете. – Мы тебя ни за что не бросим. И пока мы не закончим с Шелкопрядом, мы будем тебя защищать. Я лично тебе это обещаю. – Тебя отпустит кетамин, и ты опять будешь злой. – Я думаю, что нет. Я же гений. Я выше этого! Скривилась, зажмурилась. – Я тебе все равно не верю! Снова плакала, роптала, тряслась. Но он видел, что в глубине склизкой раковины ее души, в самой дальней жемчужинке, она ему поверила. Басовитые призраки закружили над ее головой, как стервятники, жемчужинка угасала. Бенедикт попытался их разогнать, плевал на стратегию: – Знаешь, что? Там, на моем острове, где мы прячемся, есть старый рояль. Когда-то у нас дома были недо-балы пере-вечеринки, на нем играли заказные артисты. У него еще такой хороший, благородный цвет, бургунди. Из вишни. Мы его вытащим в главный зал, помоем,  Цвайнштайн его починит. И еще, по-моему, где-то была дядюшкина виолончель! Ты сможешь играть. Мы будем слушать и наслаждаться твоей кометой. Еще Цвайнштайн сделает тебе новые наушники с какой-то невиданной модификацией. Он точно придумает что-то хорошее. Или вы можете вместе изобрести какой-нибудь новый синтезатор. Как ты на это смотришь? И еще, хочу тебя спросить: ты играешь в шахматы или увлекаешься реслингом? Нет? Тогда мы можем просто вместе готовить вкусный ужин, пить джин и унижать всё тупое. Мисс Кирс не всегда хочет со мной собутыльничать. Мы вроде ладим, но….  А, еще мы с тобой пойдем гулять по острову: послушаешь, как вода на пляже ударяется о камни – это довольно ритмично! А какой там открывается вид на авроры! Лиза заревела почти что с криком, даже седатив уже не справлялся. Бенедикт уже не высказывался, только наблюдал, как вихрятся тени и призраки, как гудела заржавелая скважина, как засияла жемчужина. Как с победным усилием она выцедила сквозь принципы: – Беня,... – Да? Замешкалась, поковырялась, набралась мужественности, концентрируя все в одной точке, и всё-таки смогла произнести заветное слово. – Спасибо. – Всегда пожалуйста. Их склеенный поцелуй на мгновение выглядел как настоящий. Чуть позже, когда седатив победил и у клейкой парочки всё-таки вышло уснуть, Лизе приснились струны рояля, три стопки джина и подсвеченный аврорами пляж. *** Сефора пулей рванула на улицу, под просветы деревьев, шустро дошла до ближайшего пустыря. И обалдеда. Нити Елизаветы и Бенедикта уже давно были рядышком – это было известно и обосновано, Сефора смотрела недавний стрим и писала заметки. Арестовали детей, видимо, тоже в паре, и держат в одном помещении. Последние несколько минут их нити начали интересно вилять. За почти что двадцать пять лет Сефора вычленила несколько подвидов таких колебаний – дрожь разного характера встречалась, к примеру, при интенсивном стрессе, кибер-заряженном вдохновении, или за секунды до гибели. Этот подвид был самым редкостным и непонятным. Нить Лизы была в три раза шире, чем у Бенедикта (по толщине у нее была одна их самых больших, а у него – самая тонкая среди детей Миллениума, но всё же несоизмеримо толще, чем у обычных людей). Они как будто кружились, вальсировали дуэтом, разлетаясь в узоры синусоид, с каждым мигом становясь изумительнее. Это была несомненная звездная красота, неподдельная синергия взаимного блага, от которого верилось только в прекрасное:  что дружба с любовью всегда будут взаимными и упоительными, что страдания всегда будут оправданы, а усилия никогда не будут напрасны. При этом она могла бы поклясться, что пару часов назад динамика их нитей была таковой, будто они вот-вот друга задушат. После инцидента на бале Хантергейта у Бенедикта слева на нити образовалась щербатая текстура, словно пошарпанность. Теперь этот участок выравнивался к исходному состоянию. А Лизина ниточка последние пару суток выглядела больной: вспухшей, помятой, грузной, и сейчас сглаживалась, возвращая себе былую могучую стройность. Сефора растрогалась: они как будто залечивали друг дружку. От этой дивной, космической кутерьмы у нее начался синдром Стендаля: умопомрачение, тахикардия, одышка; она запыхалась и расплакалась от невыносимого счастья. Были когда-то подобные феномены, пару лет назад, десять с гаком лет назад, но никогда ничего настолько чудесного. Как же хочется быть рядом с ними, расспросить! Ее распирала любовь и гордость, хотя она, конечно же, понятия не имела, что там происходит. Но, очевидно, только хорошее. *** Вломилась обратно в дом. Чуть не споткнулась о толстый провод, угрем уходящий в подвальную преисподнюю, растолкала свору кокедам на лохматых ниточках, проследовала через кухню, обращенную в лабораторный синдикат ядов, машин и лоботомии, крутанула доску с цивилизацией уравнений, и наконец-то вдарила по экрану мобильного. Набрала, сбавила темп до ритма гудка, и балетно шагнула к панорамному виду с паутинистой трещинкой, наблюдая, как солнце вот-вот разукрасит сады с серпантинами и рыжие крыши. Прага скоро проснется. Бернард раздраженно ответил, уточняя, насколько это срочно. Неординарно-срочно. – А, ты что-то увидела в небе? – Да. *** Кирс тошнило, её распирали мысли и чувства, словно блевотина в треплющей глотке. По дороге домой она так и не успокоилась, мониторила новости, вся избитая и высушенная дотла. Оказывала сама себе первую помощь и сочно материлась. Вроде без переломов: ушиб на ноге и треснутый нос; прописала себе полежать и фрукты. Села смотреть заново этот парад клоунизма, Бенин стрим. Как и ожидалось, кадров с ней было очень много (хотя она попросила себя не снимать), прощай, анонимность. Добралась до момента с выливанием помоев из головы Бенедикта на всеобщее обозрение, зашипела, начался зуд от желания выключить или перемотать, но ради полноты картины сдерживалась и смотрела, выстрадала. Теперь весь мир сидит и представляет между ними, двумя конкретными людьми с именами, лицами и паспортами, эротику, невыносимо! Кирс враз расслабилась, буквально на три секунды, от удивления. Сама идея эротики не так уж сильно ее обидела. Странно. Ладно. Смотрела дальше. От слова “изнасиловать” опять скрутило желудок. Но она не поверила Лизе. Он не такой. “Таких” она уже повидала. А он – тупица, но джентельмен. Досмотрела. В голове зароились пчелы. Бенедикта все равно хотелось избить – за испорченного Цварцберта, за дурную молчанку и за опрометчивость. И еще захотелось… о, нет. Только не это. Кирс выпучилась в пространство. Ее увечило молнией, как монстра Франкенштейна. В мозгу засветилась бордовая радиация. НЕТ! НЕ-E-E-Т! Приземлилась на крышу особняка, ее встретил Альберт. У него тоже было неважное настроение. Обменялись минимальным необходимым диалогом, невербально договорились проспаться и обсудить все попозже. Кирс хромала с перевязанным коленом, избегала зрительного контакта. Альберт предложил помочь ей дойти до кровати, она отказалась и выбрала ковылять. Он не настаивал. Бенедикт – идиот! Опять его забрали и упекут куда-то! Только в этот раз без предусмотренного блестящего плана, как его оттуда достать. Кретин! Влюблённый извращенец! Кирс закрывала губы рукой, щёки горели. Она его ненавидела. Ворвалась в его комнату, вызывать на дуэль его воображаемую проекцию, которая, судя по прикроватному натюрморту, еще вчера полулёжа читала тут книжку. Швырнула книжку форзацем об стену. Поколотила подушки, и обессилено упала к ним штурмом в объятья, завернулась под одеяло, и заревела. Идиот! Эти идиотские кудряшки на затылке! Кирс себя презирала, ее поработил глумливый поток, нахлынувший из недр коварного подсознания и мешавший ей сосредоточится и функционально существовать. – Я тебя ненавижу, – пыхтела она подушке с его сизым волоском, трясясь от злобы и холода, вдыхая осадок запаха его кожи. Сантал, бергамот, амбра и лаосский уд. Ресницы. Трицепс. Жилка на тыльной стороне ладони. Аккуратно подогнутый воротничок. Как одна вытянутая рука удавом легла вдоль спинки дивана, а вторая движениями-восьмерками предлагала откупорить джин. Как он подскакивал и пищал, если пнуть его под ребро. Кирс заплакала, прокусила подушку. Ну почему сейчас? Так не вовремя! Почему хотя бы не позавчера? Хотя бы пока они были в этом дурацком кубике? Идиот! Да что он так не вовремя! Уснула с плачем на сладеньких простынях. *** А вот Альберт сегодня не спал. Следил за ребятами через деми-Шварцберта, побеседовал с Гильермо (благо, непродуктивно, но хотя бы высказал наболевшее), лишился деми-Шварцберта, досмотрел стрим, и лихорадочно пересматривал, ища зацепки и корежась на моментах, когда Бенедикт триста раз опростоволосился, читал новости, пытаясь разобраться, куда их с Лизой могли забрать. И все без толку. Одни тупики.  Думал, что теперь делать, не смог придумать ничего. Ноль идей. Это фиаско. И все это – из-за дурацкого пророчества, сообщения, которое он по графику должен самому себе отправить уже через две минуты. Оно даже не исполнилось слово-в-слово. Мозг Леонтины никто не украл. Просто забрали скан, неизвестно зачем. Музей разрушен, и наверняка мозг разбило обломками. Альберта прокусил стыд. Он добил ее окончательно, Онти, своими руками. Если бы он не получил эту весточку, мозг бы остался цел, а Бенедикт бы остался дома. И не позорил себя. Он сам виноват, но Альберт мог хотя бы не создавать для этого стерильные условия. Никакой пользы, сплошные убытки с потерями. Они почти ничего не узнали, Кирс вся в травмах, Бенедикта забрали, память об Онти осквернена. Альберт долго и ненавистно смотрел на поле ввода для послания в прошлое, чтобы воплотить это недоразумение в жизнь. А выбора-то и нет. Написал, отправил, получил вчера. Выпил стакан изотоника в два глотка. На затылке зазудела чесотка, поднималась температура. Это было почти что хуже, чем в тот раз, когда Онти попросила нажать на курок и убить себя. Тогда это хотя бы не была его собственная инициатива. Тогда у этого хотя бы была высшая польза, первопричина: спасти Бенедикта. Теперь, видимо, цель была потерять его насовсем. Альберт чувствовал себя остолопом. А с каким апломбом он вчера рассказывал про эфемерную свободу воли! Дурак. Эта недоваренная философия тут же огрела его по башке – свободу воли он остриг себе сам. Ну что, доволен? Срочно выдайте ему премию! Апподисменты дуралеям! Он многократно возвращался к отрывку, где Лиза декларирует, за что Бенедикт его ненавидит: потому что он ничего не заслужил из того, что имеет, потому что он простофиля и ему просто повезло. Испытывал разные чувства. Да уж, наверное, Беня никогда не исправится, но, судя по всему, он хотя бы научился держать этих чертиков при себе. Лиза просто их выпятила наружу и местами утрировала. Но это даже не главное. Внутри Альберта шевелилось, наростало и обживалось маленькое, непоколебимое осознание: после сегодняшнего он был с Бенедиктом полностью согласен. Он дурак и ему просто повезло. И ведь это не первый раз, когда все проблемы из-за его разработок. Они с Кирс и Беней прячутся на краю мира из-за программы слежки, которую он сам и создал. Скольких людей Шелкопряд выследил и убил с ее помощью? Или просто терроризирует? Кстати, занимательный факт: Леонтину убила его твердая голограмма. А Сёри убил Клоу его ватманами. Акисава был прав, к Альберту есть списочек этических вопросов. Альберт высокопарно утверждает, что повзрослел, что больше такого не будет, и делает точно так же в течение одной рабочей недели. Он откинулся в кресле и засмотрелся на пустой, растресканный потолок, лишь бы не видеть свои поделки, инструменты, лабораторию. Губы ссохлись. Его руки искрили божественной силой, способной менять человечество мановением, а в голове еще не успела вырасти префронтальная кора. Ему всего двадцать четыре! Когда он изобрел главный гаджет этого века, единственный вроде бы точно безвредный предмет в его каталоге, ему вообще было двенадцать! Он не думал о влиянии на историю, когда мастерил наушник как подарок немой подруге. Но ни с того ни с сего посыпались миллиарды, ожидания, ответственность, срам. Это несовместимо: его эмоциональный интеллект фатально отстает от инженерского, и на этом разрыве растут ужасы и проблемы. Правильно гуманитарии бесконечно гундят, что технарям без них никуда: технари поголовно детины и живодеры. Альберт пошатнулся всей фигурой обратно, как маятник, согнулся пополам и закрыл лицо руками. Увядал и чахнул. Понял: ему надоело быть Альбертом Цвайнштайном. Ему уже было стыдно быть Альбертом Цвайнштайном. Ему стало начхать на Альберта Цвайнштайна. *** Кирс проснулась с серой ватой в голове. Во рту промок кусок ткани и синтепона подушки. Никто никогда не смеет узнать, что она уснула в этой кровати. Особенно Альберт. Выскользнула из чужой комнаты в душ. Простояла сорок минут под струей кипятка, забывая, что надо мыться. Пару лет назад, когда она на пару месяцев втюрилась в Сарко, это ощущалось как пломбирная свежесть. Влюбленность в Бенедикта пока что ощущалась как аутоиммунное заболевание. Она уперлась лбом в плитку и сожалела о каждом разе, когда не захотела пить джин. Надо было хоть раз перебрать и сделать ошибку. Тогда все было бы хорошо. Идиот! А она – идиотка! Прекрасная парочка. Вышла (выхромала) из душа, надеясь подольше не встретиться с Альбертом – успешно. Приготовила завтрак путем той же последовательности движений, что и обычно, но он был на вкус как надлом фарфора, бекон пересоленый, овсянка не доварилась. Плевать. Механично пережевала, промахнулась чайным пакетиком мимо чашки с кипятком, окропила столешницу. В доме было холоднее, чем обычно. Ментальная гимнастика начинала нашептывать, что все свои свитера резко стали грязные и недостаточно теплые, и надо обязательно надеть оливковый кардиган Бенедикта с пуговицами-лодочками. Все равно никто ничего не узнает. Кирс дала себе пощечину. Доела. Помыла посуду. Походила по дому в общем пледе, как гусеница. Все равно холодно. Уже было три часа дня. В этой тупой Исландии уже потемнело. Избегание Альберта было крайне успешным, но что-то оно уже затянулось. Кирс крикнула: – Альберт! Без ответа. Покричала еще пару раз, настойчивее – снова тихо. Рассердилась. Пошла разбираться в его комнату-мастерскую. Его там не было. На столе лежала записка, написанная от руки на английском. Кирс прочитала. Сердце кануло вниз. “Сразу говорю – извини меня. Но я так больше не могу. Мне все это надоело. Я не могу тут больше быть. Я не справляюсь. Мне слишком стыдно перед всеми и перед тобой в частности. Извини, да, я не смог сказать это тебе в лицо, потому что ты бы меня не отпустила. Пожалуйста, не переживай. Я забрал самолет, но он вернется сам на автопилоте максимум в течение суток. Скорее всего раньше. Без меня. Если вдруг не вернется, или тебе срочно нужно будет в город, напоминаю, что я починил моторную лодку. Чуть позже я отправлю тебе бонус за проделанную работу, надеюсь, этого хватит. Я очень тебе за все благодарен. Больше мне от тебя ничего не нужно. Ты можешь идти куда хочешь. Спасибо тебе большое. Спасибо. Извини меня, пожалуйста. Альберт.” Кирс зарычала. Это было адски сложно читать — отвратительный почерк. Завибрировала и порвала эту кислятину пополам. Вдохнув перегар одиночества, заверещала от отчаяния. Два идиота! И она идиотка! И теперь еще и брошенка. Пробила столешницу кулаком, взвыла, присмотрелась: разодрала костяшки в кровавую пасту. Пошла опять себя перевязывать и дезинфицировать со слезливым маревом на глазах. Да что она им обоим сделала?! Как они могли так с ней поступить?! Предатели! Мудаки! Холодно. Плевала на принципы и надела кардиган Бенедикта, да пошел он к черту! Царапнулась шерстью об открытую рану, пока натягивала рукав, пискляво зашипела. Прикладывала вату со спиртом, расходовала бинты, хныкала. Одна половина сознания ощущала невыносимую пустоту, которая разрасталась из-под желудка на весь особняк и весь простуженный остров, ударялась об берег Исландии и дальше порабощала Атлантический океан, другая проецировала красивое личико Бенедикта. Кирс чувствовала себя умственной калекой. Сиротой. Она уже лишилась семьи однажды, очень давно, но тогда это был ее выбор. Правильный выбор. Теперь выбрали за нее и неправильно. Вернулась в мудацкую спальню, есть фрукты и читать его мудацкую книжку. Не поняла ни единого слова в книжке, написанной простым слогом на ее родном языке. Провалила тест Бекдел в собственном внутреннем монологе. Уже подумывала свинтить у Альберта пару таблеток, если он не забрал их с собой. Они же как бы успокоительные, да? Нет, лучше не надо. Телефон квакнул от уведомления в банкинге – прилетела транзакция с вереницей нулей. Кирс подавилась апельсином. Этой суммы хватало на безбедную старость на Гавайях. Но она не хотела на Гавайи! Она хотела ударить Альберта в лоб и поцеловать Бенедикта! И тоже ударить в лоб. Самолет вернулся поздно вечером, пустой. Переискала его вдоль и поперек – ни Альберта, ни зацепок, куда он мог подеваться. В Кирс что-то окончателоно надломилось. Столько лет с этим белобрысым хлюпиком коту под хвост! Трус. Его же убьют за две секунды! Если уже не… Надо что-то решать. Сидеть на острове смысла больше нет. Тут некого охранять. И еда быстро кончится. А куда идти? Кирс слишком привыкла быть привязанной к контексту жизни Альберта. А теперь что? Она даже не знала, где его искать, ни единого предположения, куда он мог подеваться. Или как спасать Бенедикта, где, куда его увезли. Стоило, возможно, найти новых союзников? Кого-то умнее, чем она? Начала листать контакты. Голяк. Сарко лучше не грузить, у них с мужем маленький ребенок. Мати точно не надо трогать. Никого релевантного больше нету. Связь с Акисавой Куро осталась под паролем в телефоне Бенедикта. Стоп. Так у нее же был второй телефон Бенедикта! Пустышка, которую они брали на миссию вместо основного телефона (их труднее отслеживать и случае поимки там бы самоуничтожились все чаты и данные), где для удобства все знали друг у друга пароль. Они ими обменялись в последний момент! Открыла переписку с Акисавой. Узнала, как тот поддержал Бенедикта и написал ему монолог искупления. Кирс усмехнулась: она так и знала, что он это не сам сочинил. Эта речь была чересчур идеальной. Бенедикт еще не на том уровне само-осознанности, чтобы такое сказать (ее психотическая мания утверждала, что очень скоро он там будет), или, чтобы он что-то такое сказал, его надо накачать кетамином и магией. Написала: “Дж.Д.: Привет.” “Не Акисава Куро: Беня? Ты в порядке? Ты где?” “Дж.Д.: Это Кирс, у меня его телефон. Я не знаю, где он.” “Не Акисава Куро: Окей! Привет, Кирс! Ты в порядке?” Нет. Вообще нет. Ни на йоту. Не в порядке, а в бардаке, в непроглядной трясине. “Дж.Д.: Да, я в порядке.” “Не Акисава Куро: Мы смотрели стрим. Если тебе нужна психологическая помощь, я могу передать телефон кому-то из девочек. Возможно, они тебе лучше помогут, чем я.” Замечательно. Теперь весь мир знает, что она жертва насилия, и жалеет ее. Кирс чуть не раскрошила телефон двумя большими пальцами. Сделала усилие и отвлеклась. “Дж.Д.: Что за девочки?” “Не Акисава Куро: Я не могу сказать, так безопаснее.“ “Дж.Д.: А что за давняя фанатка Бенедикта? Ты чуть выше писал, что она тоже рядом с тобой” “Не Акисава Куро: Она хочет остаться анонимной“ “Дж.Д.: Ладно. Я просто хочу понять, что мне делать.” Начала набирать сообщение, обрисовывая нынешний контекст, но спохватилась, стерла дочиста. Надо брать пример с Акисавы и не базарить лишнее. Вдруг он тоже не Акисава, или Акисава, но в будущем его схватят и рассекретят все переписки. Потупила взгляд и просто смотрела на чат. Так себе союзник. Было видно, что Акисава тоже был онлайн, ждал продолжения. Они оба смотрели друг на друга сквозь неподвижный портал переписки и не шевелились. Куро набрал сообщение, отвечая на вопрос, что ей делать: “Не Акисава Куро: Ты страшно устала. Отдохни.” “Дж.Д.: Хорошо. Спасибо.” Правильно. Надо сосредоточиться на постельном режиме и фруктах. Сейчас это самый эффективный сценарий. Раз уж не книжка, так старые серии рестлинга. Надо просто успокоиться, подождать – гляди и Альберт протрезвеет и выйдет на связь. А вот ей трезветь было вредно – пошла искать джин. Его можно мешать с изотоником? *** Бенедикт просыпался. Тело было тяжелым, пот горячим, веки липкими, положение – горизонтальным, поза раскованной, без девичьего прицепа. Вокруг рта и на ладонях покалывало – заживали шрамы после отсоединения. Комната была сладковато-знакомой, и первой мыслью он принял это за сон: Южный Уэльс, в гостевая спальня родительского особняка. Там была королевских габаритов кровать с балдахином,  он любил допрыгивать на ней до самого верха, где под потолком иноходью шагали рыцари, вышитые бронзовой нитью. По мере пробуждения карамельная ностальгия переменилась в конфуз. Стражи красного бархата навострили на него копья. Бенедикт вскочил в положение сидя. Это действительно гостевая спальня родительского особняка в Южном Уэльсе. Его даже переодели в фирменную пижаму с именной биркой – “Уильям”. Оглядывался, недоумение перерастало в панику. Его же изгнали! Ему же сюда нельзя! Родители где-то рядом?! Они же не разговаривали с ним три года! И вообще, когда он засыпал, он был под арестом! Что происходит?! – Доброе утро, янтарный мой. В кресле в углу сидела мадам с бутиковой улыбкой, полной виниров, и ростом максимум метр пятьдесят. Она была из тех, кому на вид было то ли двадцать, то ли сорок пять. Закрыла ноутбук и сложила на пуфик, как пышную диадему. – Как здоровье? – Что происходит? – Бенедикт засверлил ее своим ультра-эмпатическим взглядом. – Почему я не под арестом, где полиция? Или это какой-то издевательский “домашний арест”? Кто вы? – Я – Алиса Мацони. Очень приятно познакомиться! Ни о чем пока что не переживай, я обо всем по-за-бо-ти-лась, – она встала и пружинистой походкой направилась к графину с водой, оставленному у кровати, наполнила стакан богемского хрусталя, и подала Бенедикту. – Ты обезвожен, жемчужный мой, на, попей. Бенедикт высосал три стакана и чувствовал, как заживала ясность ума. – Спасибо. Теперь говорите, что происходит! Немедленно! – Смотри, иду по порядку. Тебя арестовали, вы были склеены с этой девушкой, вас очень долго разнимали под глубоким наркозом. Клей сильно глубоко затек ей в уши, операция как-то растягивалась и осложнялась, у вас обоих были очень сильные раны, и вас держали в каком-то лечебном наркозе несколько суток. Видел бы ты себя позавчера, когда ты только приехал – тебя как будто почистили, как картофель. Теперь – почти новенький! – Но где ОНА? Где та девушка? Алису это застало врасплох. – Ой. Изумрудный мой, я только тобой занималась. Дистанционно. Я даже не подумала про нее уточнить. У Бенедикта кольнуло под сердцем. Он пообещал Лизе защиту, практически поклялся, и сразу же ее потерял. Алиса авторитетно коснулась его плеча. – Я тебе все про нее узнаю. Обещаю. Бенедикт со всей силы смотрел ей в глаза, лишь бы удостовериться, что она его не обманывает. Обстоятельства слишком курьезные и серьезные. Мимика казалась естественной, но взгляд овеяла дымка. Спустя долгие, вековые секунды его шандарахнуло осознание: пропало волшебство. Он больше не экстрасенс. Не видит потаенных эмоций. Дальше сам. Еще через одну эпохальную секунду до него наконец-то дошло, что он слышит обоими ушами. Пространства вокруг стало в два раза больше. Вернулся к заводским установкам. Алиса порвала паузу: – Все в порядке? – Да. В порядке. Ладно. Но почему я здесь? – А я и говорю: мы с твоим папочкой позаботились об этой ситуации и забрали тебя домой. Бенедикт от удивления подскочил и тут же погряз обратно в матрас. – Как так “с папочкой”?! Он же видеть меня не хочет! Мы не общались три года! – Это вы сами разбирайтесь, рубинчик! Бенедикт попустился. – Ладно… но почему я не под арестом? Меня же забрали с места преступления! Вы же не просто так из больницы меня транспортировали, будто я законопослушно шел по улице, ушибся, и потерял сознание! – Да говорю же, алмазный мой: я за тебя впряглась! Уже ведется расследование, юристы твоего папочки имеют право за тебя заступаться даже без твоего запроса, а я их консультирую. Я договорилась чтобы вместо ареста тебя забрали на домашний арест. Можешь залезть рукой под одеяло и нащупать на своей целой ножке новый браслетик! Касаемо правонарушения, это можно натянуть на хулиганство. Единственный некрасивый моментик  – проникновение, конечно, но там смягчающее обстоятельство, что ты боролся с Гильермо Стеллсом. И победил! Бенедикт надул ноздри. – Ах, точно. “Победил”. Это же была голограмма! Полиция должна была это понять в момент прихода на место происшествия – там ни трупа, ни пистолета, только тонны муляжей! Алиса пожала плечами. – Для общественности вся правда – это пока что только твой стрим. Мы ждем официального заявления венгерских властей. Но я немного поспрашивала и там как будто есть доказательства, что Гильермо там действительно был. Так что у нас есть все шансы тебя оправдать! Очень удобный тип, этот ваш Гильермо Стеллс! Его весь мир так сильно не любит, что можно за его счет подчистить любую шелуху. У тебя нет его номера, случайно? – Нет. Алиса продолжила, хлопнув в ладоши: – Словом, я думаю, у нас получится тебя почти полностью за эту браваду в Рубике оправдать! Что касается ущерба, то он, по факту, минимальный, большую часть музея просто собрали назад. Убытки и штрафы мы возместим. Бенедикт просто не мог это осознать. – Но я ведь и без этого считаюсь преступником. Я в розыске! Меня посадили в тюрьму святой Александры, потому что меня подставил Стеллс и повесил на меня киберпреступление! Я сбежал и невольно устроил теракт при побеге – тоже из-за этого мерзкого Стеллса! Алиса лучезарно взмахнула и ляпнула рукой об колено. – Эх, испортил сюрприз! Я сделала еще пару звоночков: все те твои дела пересмотрят, и, скорее всего, признают твою невиновность, если будет доказано, что Гильермо был на тот момент жив, и там везде очевидно был его почерк. Еще раз спасибо, Гильермо, что ожил. Желаю ему крепкого здоровья. Так что ты более-менее чистенький, поздравляю! Бенедикт не мог поверить ни единому слову. Он как будто проснулся в другую историю, в другую жизнь. Ситуация заставляла задуматься о сыре и мышеловках. – Сколько дней я был без сознания? – Шесть, но над твоими старыми делами я корпела уже три недели. Не хватало финального пазла – еще раз, спасибо, Гильермо Стеллс! Хотела преподнести тебе эту работу как велком-гифт, перед тем, как навязывать свои услуги, а тут ты сам оказался в беде, и я смогла тебя выручить! Бенедикт насторожился. – Кто вы такая? Крёстная фея? Крёстная мать? – Все вместе взятое, сапфирный мой! Я – твой новый менеджер! Меня нанял твой папа. Мы сделаем из тебя легально-белую знаменитость! Бенедикт, даже без паранормального усилителя, читал в ее взгляде заговорщицкий блеск. Будто она не всё говорит, но при этом она заодно именно с ним, не с папой. Заинтриговался. Алиса повернула к нему экран телефона, под углом, который не видит камера наблюдения. – Видишь, что про тебя уже пишут в прессе? Красота! А я ведь только начала! Бенедикт проморгался. Это была не новостная веб-страница, а текстовая заметка из нативного приложения. “Я тебе сказала, что я Алиса Мацони и мне тридцать семь лет. Но это – для общественности. На самом деле меня зовут Фиона Пабнум и я ребёнок Миллениума. Кто-то пронюхал, кто я на самом деле, и хочет меня убить. Я тебе помогла – теперь и ты мне помоги, малахитовый мой. Обнимаю, Фиона.” – Вот как! – восхитился Бенедикт. – Спасибо, мисс Мацони. Мне не терпится  с вами и дальше сотрудничать!