Мгла

Прошёл почти день. Люди, взбудораженные чужой кровью и собственной властью, словно бродящие во тьме монстры повторяли, словно мантру, «все хорошо», «мы поступили правильно», но никто даже и не думал действительно верить в это. Сейчас, отведя душу жертвой Му Цина, они расслабились и быстро упустили из внимания ослабшего Фэн Синя. Фэн Синь был взбалмошен лишь первое время. Не веря, что Му Цина действительно забрала эта исполинская тварь, он сначала кричал и бился о стеклянную дверь, желая выбежать следом, но Хэ Сюань и Се Лянь его удержали. Впрочем, толку от этого было не много. Когда ночь снова опустилась на их магазин и дорвавшийся до власти Ци Жун наконец задремал, Фэн Синь всё же выскользнул из магазина. Он ни с кем не прощался и никого больше не обвинял — в его глазах было лишь молчаливое, печальное смирение. Напоследок он обернулся и уверенным движением стёр отпечаток ладони Му Цина со стеклянной двери. Не говоря ни слова, он покорно отдался в объятия белого тумана. Его стройная фигура вскоре потеряла всякие очертания и навсегда растворилась во мгле.

***

Семья Хуа Чэна отдыхала у медикаментов. Ши Цинсюань со своим мужем, убаюканные мерным жужжанием холодильников, моментально заснули, предпочитая вообще не думать о произошедшем кошмаре. Эмин, окончательно потеряв бравый настрой, пустым взглядом буравил комиксы с супергероями, в тайне надеясь, что и в этот раз прилетит кто-то вроде супермена и в очередной раз спасет планету. Хотелось, по-крайней мере, верить. Хуа Чэн и Се Лянь сидели в проходе друг напротив друга, бессильно опираясь спинами о полки и перекидываясь белым мячиком для пинг-понга.  — Первое, что я сделаю, когда сойдёт туман… — Се Лянь поймал мячик и призадумался. — Выкурю свою первую сигарету! Хуа Чэн едва подавил озорной смешок.  — Гэгэ никогда не курил? — и стряхнул пепел с сигареты в пепельницу у своего бедра.  — Нет, — с улыбкой сознался он. — Я с самого детства был двинут на спорте. Фехтование, плаванье, единоборства…  — А почему сейчас вдруг стал учителем?  — Получил травму на стопе. Мне и раньше доводилось ломать себе несколько костей, но в этот раз у меня было раздроблено все ниже щиколотки. Честно говоря, я думал, что ноги лишусь. А сейчас только шрамик о том и напоминает! В доказательство своих слов он чуть откатал штанину и показал тонкую полоску шрама, что оплела его щиколотку на манер причудливого браслета.  — Я и пил-то от силы раза три, — смущённо улыбнулся он и кинул мячик Хуа Чэну. — Хорошо, Сань Лан, твоя очередь. О чем ты думаешь прямо сейчас?  — Я думаю о том… Что пора будить Ши Цинсюаня.  — А? — удивился Се Лянь.  — Я хочу разбудить его и попросить, чтобы он сложил немного продуктов у кассы. Завтра утром мы их заберем…  — И уедем?..  — Попытаемся. Чёрт знает, какую площадь покрыл этот туман, но я хочу хотя бы попытаться выбраться из него.  — А потом?..  — А потом, — Хуа Чэн вдруг улыбнулся так лучезарно, что на секунду померк весь страх и отчаяние. — Я научу тебя курить сигареты. И, может быть, даже пить.

***

Едва рассвет озарил супермаркет своим бледным, потусторонним сиянием, Хуа Чэн по очереди разбудил всех, кроме Эмина. Того, чтобы не создавать шума, Се Лянь мягко подхватил и взял на руки. Мальчик плохо понимал происходящее и не задавал никаких вопросов; он проснулся, но вместо того, чтобы спрашивать что-то или просто разговаривать, он лишь удобнее примостился на плече Се Ляня и неспешно дышал его тёплым, домашним запахом. Утро было зябким. Двигаясь, словно ожившие призраки, они бесшумно скользнули к выходу, задержавшись лишь у одной из касс. Никто не произносил ни звука, точно не зная, от страха или от иллюзии покоя. Но стоило им лишь шагнуть в сторону выхода, как за их спинами, словно назло, возвысился взъерошенный, сонный и дико довольный происходящим Ци Жун, который одним своим рёвом поднял добрую половину всех спящих:  — Куда это вы?! Вы что, бессмертные? — оскалабился он и шагнул вперёд, словно загоняя добычу. Будь Се Лянь один, он бы с удовольствием отвесил ему еще несколько пощёчин, однако теперь, ощутив лёгкую дрожь в спине мальчика, смог лишь обнять Эмина покрепче и шагнуть за спину Сань Лана.  — Ци Жун, — обратился к нему Хуа Чэн, не сводя взгляда. — Тебе никто не помешал в твоей проповеди. Не мешай и ты нам. Однако происходящее жутко веселило юродивого, и он разулыбался, словно клоун.  — Нет, вы мне мешали! А слушай, давай так, хм… Ты встаешь передо мной на колени, и я вас отпускаю. Давай, Хуа Чэн, опустись на свое законное место! На кассе он нашел маленькую баночку с зубочистками и, вскрыв её, принялся мерзко ковырять в зубах, вычищая из них что-то белое. Вся его суть сочилась самодовольством и наглостью; казалось, даже воздух вокруг него превратился в туго натянутые струны. Толпа не сводила с них взгляда. Они больше не боялись ни Хуа Чэна, ни его положения в обществе; более того, сейчас они упивались собственной властью над этим своевольным строптивцем, к которому испытывали смесь злобы и благоговения; ему завидовали, не обладая хотя бы крупицей его силы. Хуа Чэн был разъярён и растерян, но об этом говорил лишь прищуренный ледяной глаз: его красивое, ничуть не утратившее из-за шрама своей привлекательности лицо оставалось спокойным и непоколебимым. Однако все — в том числе и Эмин, зарывшийся лицом в грудь Се Ляня — почувствовали, как прохладный воздух вокруг Хуа Чэна постепенно стал раскаляться до предела.  — Мы просто уйдём, — вступился Ши Цинсюань своей мягкой, дипломатичной интонацией. — И больше не вернёмся.  — Нет-нет! Раз эта псина не хочет опускаться передо мной и вилять хвостом, я не хочу вас выпускать! Хуа Чэн колебался. Будучи от природы человеком гордым, готовым преклонить колено лишь перед человеком, которого он сам посчитал бы достойным, происходящее всё больше и больше напоминало публичное унижение. И дело было вовсе не в том, что Хуа Чэн должен был признать своё поражение. Его коробило от мысли сделать это на глазах Се Ляня.  — Гордая же ты тварь, — раздражённо буркнул Ци Жун, отшвырнув зубочистку. — Ну хорошо, тогда идите по одному. Тогда монстр не учует вас сразу и не придет по наши души, — и прежде, чем кто-либо успел возразить, он ткнул пальцем в Се Ляня и начал задорно подпрыгивать на месте. — Сперва твой сучёныш вместе с этой шлюхой! Зверю их! Зверю!!! Зрачок Хуа Чэна в панике сузился, а спустя секунду об его голову разбилось что-то стеклянное. Мир на секунду потонул в хрусте осколков, и Хуа Чэну казалось, что испуганные крики Эмина звучат словно из-под плотной толщи воды. Он хотел было шагнуть на зов, но колени предательски подкосились, и Хуа Чэн без сил рухнул в объятия побледневшего Ши Цинсюаня. Мысли в голове дребезжали, словно чей-то крик, и чудовищная тяжёлая боль принялась заливать изнутри его как будто бы треснувший череп. Мир заволокло белым дымом, и ком тошноты вдруг подобрался к его горлу. Лишь отдаленно он слышал испуганный до истерики голос Се Ляня и плач Эмина. К ним, подобно щупальцам, тянулись обезображенные, дрожащие людские руки, норовящие вцепиться в их плоть посильнее и причинить жуткую боль. Се Лянь обнял мальчишку, пытался вдавить его себе в грудь и спрятать за клеткой из рёбер, и всюду чувствовал эти скользкие, мерзкие прикосновения на всем своем теле. Костёр страха и паники плясал под его ногами, и никто, ни одна божья душа не знала, что же делать дальше. Ни одна, кроме Хэ Сюаня. Ци Жун хохотал, словно сам дьявол во плоти, и сперва даже ничего не почувствовал, не услышал взорвавшегося в воздухе звука. Лишь секундой позже, когда на его животе начала расцветать свежая кровь, он вдруг дёрнулся и замер. Напуганные громким звуком люди отпрянули от Се Ляня, словно звери от невиданного ранее огня, и принялись растерянно переглядываться. Юродивый вдруг рухнул на колени, впиваясь в живот до ощутимых судорог. Хэ Сюань стоял у приоткрытой двери, вскинув руку и прохладно наблюдая за тонкой струйкой дыма из дула пистолета. В его запястье немного зудела отдача, но ни его взгляд, ни поза, ни намерения, — ничто не терпело колебаний и лишних тревог.  — Мы уходим, — стальным голосом сказал он, постепенно опуская руку с пистолетом. — Хочешь ты того или нет, мусор. Ци Жун вдруг расхохотался до хрипа в осорванном голосе, закричал и заплакал, извиваясь на залитом кровью полу. В его зрачках сияло безумие, но Ци Жун и не думал прекращать: слезы его сменялись смехом и наоборот с чудовищной скоростью. От этих перемен волосы у всех на голове вставали дыбом, а по венам бежал холодок. Тут Ци Жун перекатился на живот и поднялся на локтях, подвывая и плюясь собственной кровью.  — Вы все сдохните! Сдохните! СДОХНИТЕ!!! СДО— Раздался еще один выстрел, и теперь кровь брызнула прямиком изо лба полоумного. Его голова откинулась назад с отвратительным хрустом; смех и крик наконец затихли. Глаза Ци Жуна закатились, став белыми, как туман, а рот скривился в судороге; мгновением позже все его тело бесшумно обмякло, неестественно скрутившись на полу, как эмбрион. Повисла гробовая тишина. Она отрезвила Хуа Чэна, вытянув из него всю боль и тошноту. Ему вдруг показалось, что даже чужие сердца стали биться гораздо тише, чем у живых. Хэ Сюань толкнул стеклянную дверь.  — Вперёд, — вполголоса позвал он и смиренно вошёл в белоснежный туман. Теперь пропали абсолютно все звуки и краски, все сделалось немым и бесцветным. У Хуа Чэна до сих пор всё дребезжало перед глазами; кровь тонкими теплыми струйками стекала по лицу и шее. Чтобы не потеряться, Се Лянь, перехватив Эмина поудобнее, протянул Хуа Чэну руку и переплел их пальцы. Они брели вперёд, почти не разбирая дороги и повинуясь лишь одному предчувствию. Иногда, оглядываясь, они видели во мгле чьи-то высокие тени, но те не приближались к ним, оставаясь лишь призраками в беспокойных сердцах. Было холодно, зябко — Се Ляня сильно потряхивало от разыгравшейся температуры, и даже антибиотики никак не помогали. Вскоре из тумана стали проступать очертания машин на первом парковочном ряду, и они больше не сдерживались: Хэ Сюань рысцой побежал к своему черному внедорожнику, ведя за собой всех остальных. — Занимайте места, быстро! — строго наказал он и вцепился в ручку передней двери. Однако не успел он и вздохнуть после своих слов, как на него налетела какая-то продолговатая тварь, размером с упитанную собаку. Её бирюзовое тело едва мерцало в блеклых лучах рассветного солнца, а длинные слюдяные крылья нетерпеливо подрагивали в ожидании: она была похожа на неестественно большую стрекозу. Хэ Сюань попытался дёрнуться и скинуть с себя уродливую тварь, но тут из её брюшка вытянулся плоский отросток, покрытый шипами. — Сюань!!! — в истерике крикнул Ши Цинсюань, пытаясь воспротивиться Хуа Чэну, который старательно запихивал его на заднее сидение внедорожника. Вдруг хоботок прильнул к судорожно поднимающейся груди Хэ Сюань и резко содрал с неё кожу и остатки футболки. Хэ Сюань от боли откинул голову назад и чудовищно завыл; кровь его, брызнувшая во все стороны, залила и его открытую шею. Хуа Чэн увернулся от паутины, которой в него выстрелил прибежавший с аптеки паук, и, игнорируя собственную головную боль и тошноту, подхватил с земли пистолет и двумя выстрелами скинул с Хэ Сюаня плотоядную стрекозу. — Живой? — бесцеремонно спросил Хуа Чэн, подбежав к брату и позволив ему схватиться за красную рубашку в приступе болезненной судороги. — Я… Да, помоги подняться, живо! И хотя боль была просто чудовищная, по сути, ничто из органов Хэ Сюаня не было задето, и ему просто пустили кровь. Хуа Чэн затолкал брата на заднее сидение и громко хлопнул дверью, а затем, увернувшись в последний момент от прыгнувшего в его сторону паука, юркнул на водительское место. Се Лянь сидел рядом и прижимал к себе плачущего Эмина словно сокровище. — Все целы? — на автомате спросил он, оглянувшись. Се Лянь и Эмин были целы. Хэ Сюань, залитый кровью, всё ещё пытался извернуться в объятиях Ши Цинсюаня и жутко раскраснелся от того, что тот стал осыпать его лицо поцелуями и бормотать какую-то счастливую чушь. — А ты? — тихо спросил Се Лянь. Хуа Чэн неопределённо кивнул, однако его всё ещё изрядно трясло от пережитого стресса. Так чувствуют себя воины, что пережили своё первое побоище и остались целы. Ему не верилось, что они сейчас в безопасности. Хотя бы ненадолго… — Всё хорошо, — кивнул Се Лянь, мягко прикоснувшись к напряжённому плечу Хуа Чэна. — Все целы, Сань Лан. Можем отдышаться. Хуа Чэн откинулся на сидение. Его сердце, казалось, стучало прямо в глотке и вот-вот выпрыгнет наружу. Было страшно — страшно, но вместе с тем и чуть спокойно, потому что они действительно смогли выжить. Он сделал глубокий вздох. А затем завёл двигатель.

***

The Host Of Seraphim [The Mist] — Dead Can Dance

Вспыхнувшие в белоснежной тьме фары медленно скользнули по тощим лицам за стеклянными стенами: по лицам, в которых не отражалось ни надежды, ни страха, ни отчаяния, — ничего, кроме бесчеловечного равнодушия. Ничего, кроме белоснежного тумана. Хуа Чэн наконец развернулся, полоснув задним колесом по высохшему кровавому пятну. Медленно, объезжая глубокие трещины и рытвины от землетрясения, внедорожник выехал на основную дорогу, разбитую почти вдребезги. Подфарники пришлось погасить — всё равно в тумане не было видно ничего дальше метра. К тому же, нужно было беречь ценное топливо. Очень скоро Хэ Сюань, подхватив от раны жар, задремал в бреду и полностью отключился от мира. Ши Цинсюань извернулся так, чтобы его колени стали для мужа подушкой, а затем тихо, почти шепотом спросил:  — Направимся в соседний город? Возможно, чем дальше от военной базы мы уедем, тем слабее будет туман. Хуа Чэн снова неопределённо кивнул. За последние пару часов его состояние столько раз пошатнулось, что он действительно с ужасающей скоростью терял свою былую самоуверенность.  — У нас не то чтобы есть выход, — вздохнул Хуа Чэн. — Только по пути… Он как раз увидел табличку с поворотом к их с Эмином дому. Повинуясь какой-то инфантильной, неразумной мечте, Хуа Чэн повернул руль и мягко попытался проехать по вымощенной дорожке. Ему не на что было надеяться, но, будь дом Хэ Сюаня или Хуа Чэна цел, они могли бы попробовать обосноваться в нем, дожидаясь итога, но… На месте разрушенного дома, разлетевшегося на деревянные щепки, они увидели что-то вроде большого, бурого от крови и грязи гнезда, в котором, свернувшись клубком, дремала тварь размером с аллигатора. Красная, словно обваренное мясо, напоминала кого-то вроде скрещенной со змеёй сколопендры, чьи ножки даже во сне с противным постукиванием шевелились, как в судороге. Его угловатая морда время от времени шевелилась, зарываясь поглубже в груду хлипкой от крови человеческой плоти — Хуа Чэн никогда бы не признал в этих останках людей, если бы не увидел на краю гнезда обрывки чьей-то спортивной куртки. Что-то в этот момент сломалось в Хуа Чэне. Он никогда не дорожил своим домом, своими связями и своим социальным статусом — всё это для него казалось бестолковым, не стоящим слишком большого внимания. Однако именно поэтому теперь, глядя на спящую на руинах его дома сколопендру, Хуа Чэн вдруг понял, что у него больше не осталось ничего, кроме четверых попутчиков, пистолета и чёрного внедорожника. Но он не мог воспротивиться судьбе, и поэтому, хороня в себе ненужные слёзы и сожаления, аккуратно вернулся на основную дорогу.  — Мне жаль, Сань Лан, — шепнул ему Се Лянь, когда они отъехали от чудовища на приличное расстояние.  — Не о чем жалеть, — улыбнулся он беззаботно и смело, словно бы никакие мрачные мысли и не терзали его душу. — Все равно дом — это не про место, а про людей. Се Лянь улыбнулся, но ничего не ответил.

***

Они медленно прорезали туман по основной дороге, не переговариваясь и уже ничего ни на что не надеясь. Эмин несколько раз просыпался и засыпал, отчего Хуа Чэну хотелось выть: уж лучше бы мальчик кричал, бился в истериках и рыдал, чем вот так спокойно растворял тревогу во сне. Сколько бы раз он ни просыпался, каждый раз картина была одна и та же: тишь и безмолвие, погружённое во мглу, и одинокая, размытая дорога, ведущая их в неизвестность. Иногда попадались перевёрнутые машины и автомобильные аварии. В этих местах всё было залито бурой кровью, а зачастую и укутано в белоснежную липкую паутину. Один раз дорогу им преградило что-то вроде упавших фонарных столбов, но, приглядевшись, Се Лянь и Хуа Чэн поняли, что это были багровые щупальца. На них не было присосок или шипов, но они все были усеяны искаженными в крике человеческими лицами. Подождав, пока щупальца уползут, они поехали дальше, но не сказали друг другу ни слова, постепенно погружаясь в своё белое отчаяние.

***

Хуа Чэна клонило в сон. Он уже плохо различал, где явь и выдумка, и в один момент он чуть не влетел в выросшее посреди дороги дерево. Ударив по тормозам, он хорошенько встряхнул всех в машине.  — Ты чего?! — рявкнул Хэ Сюань, стрельнув взглядом в Хуа Чэна. И лишь затем, когда он увидел застывший на лице брата ужас, Хэ Сюань посмотрел вперёд. Перед ними было не дерево, а чья-то огромная, покрытая шипами и шерстью, чёрная лапа. Одна из шести, крепящихся к огромному, словно гора, туловищу, что заслоняло собою солнце. Те птицы, которые ночью напали на супермаркет, кружили вокруг него и кричали; так они казались не больше трепещущих бабочек. Каждый шаг этого исполинского чудовища отдавался толчком, словно при землетрясении. Внедорожник и вовсе был подобен детской игрушке, а жизни всех сидящих в нем — не более, чем мгновением, что затеряется в пелене мироздания. Сердца их больно заныли от противного ощущения того, как их надежда разбивается на тысячу осколков от этих чудовищных, сотрясающих всю землю шагов.  — Это динозавр, пап? — сонно спросил Эмин, прильнув к груди Се Ляня. Хуа Чэн, не веря, посмотрел на него со смесью скорби и усталости. Он долго, слишком долго молчал, прежде чем неуверенно кивнуть и ответить:  — Думаю, да. Хотя я не уверен, что такие животные вообще когда-либо существовали. Ши Цинсюань беззвучно заплакал.

***

На четырехсотом километре фары померкли и угасли, подобно дыханию. Красная стрелка на рисунке с бензинным баком в агонии дернулась и бессильно упала к нулевой отметке. Двигатель выключился спустя полминуты. Внедорожник замер где-то на сквозном проезде через небольшой лесок в преддверии нового города. Туман по-прежнему баюкал их в своей белой колыбели и, казалось, стал только гуще, спрятав в себе даже солнце. К тому моменту проснулись уже все, кроме Эмина, но в машине по-прежнему царствовало холодное безмолвие. У всех в голове вертелась лишь одна мысль, которую каждый боялся озвучить.  — Топлива нет. Пешком не дойдем, — каким-то отстранённым, мрачным тоном обронил Хуа Чэн и проверил количество патронов. Сердце его сорвалось вниз.  — Хватит? — потухше спросил Ши Цинсюань, когда Хуа Чэн снова собрал пистолет. Он помассировал переносицу.  — Хватит. Однако у него осталось лишь четыре выстрела. Четыре выстрела, но их в машине пятеро. Страх и отчаяние — те две эмоции, с которыми они жили все последние дни, наконец взяли верх и над Хуа Чэном. Впервые, пожалуй, за все это время. На его бинтах начали расцветать кровавые слезы, пока губы, искажённые судорогой, дёргались в попытке заглушить болезненный стон. В груди его разверзалась чёрная бездна.  — Мы попытались, — утешающе улыбнулся Се Лянь, игнорируя дрожь в своих руках. — Никто не скажет, что мы не пытались.  — Ты прав. Ты, разумеется, прав… В какой-то степени, так было даже проще. Ведь, в таком случае, всё будет очень быстро и безболезненно, не так ли? Хуа Чэн проглотил слезы. Он что-нибудь придумает.  — Лучше уж так, чем отдаться этим тварям, как… — Ши Цинсюань притих, но, сглотнув, продолжил: — как мой брат. Нам не в чем упрекнуть себя. Всё хорошо.

И эхом этим словам раздался первый выстрел.

Это был Ши Цинсюань. Он чуть дёрнулся, когда пуля разорвала его сердце — рука слабо сжала ладонь Хэ Сюаня в последнем, предсмертном желании. Он успел лишь прикрыть свои лазурные, некогда сияющие глаза, но спустя секунду они потухли, подобно свече — лишь только тихий страх от безызвестности и мелькнул в них. Ши Цинсюань первый последовал за своим братом. Всё было быстро — Хуа Чэн не думал, не хотел думать ни о чём, и в голове его не было ничего, кроме липкого чёрного отчаяния. Он вскинул пистолет и тут же выстрелил в Хэ Сюаня, напоенного ледяным спокойствием. В его кошачьих глазах не было ни страха, ни боли — ничего, кроме густого разочарования и небольшой усталости, залегшей в чёрных кругах под ресницами. Ему не о чем было переживать — разве его тревога смогла бы воскресить Ши Цинсюаня? А если нет, то какой был смысл?.. Всё равно они не могли существовать без друг друга. Его кровь брызнула на переднее сидение, чуть испачкав дрожащую руку Хуа Чэну. Хэ Сюань чуть пошатнулся от выстрела: кровь заструилась по лицу, словно вода, — и упал на колени к Ши Цинсюаню. Их пальцы по-прежнему были переплетены меж собой. Слёзы уже струились по бледным щекам Хуа Чэна, смешиваясь с кровью. Как назло, его сознание было как никогда ясно и рационально: он понимал, что творит, но не мог этому воспротивиться. Сердце Хуа Чэна с каждым выстрелом разрывалось на куски, пока рука машинально нажимала на спусковой крючок. Был ли у них выбор? Было ли у них хоть что-то, хотя бы отдалённо похожее на надежду?.. Хуа Чэн закрыл глаза, когда пуля разломила висок только что проснувшегося Эмина. Вряд ли мальчик понял хоть что-то — скорее всего, он даже не успел разглядеть пистолет в руках отца. Его кровь окропила шею и подбородок Се Ляня прежде, чем вечный сон смежил его веки. Се Лянь не кричал. Он вообще ничего не говорил — лишь вздрагивал от каждого выстрела, пытаясь осознать, что это действительно происходит. После третьего выстрела он безмолвно открыл рот, пытаясь закричать, но у него ничего не вышло — его грудь стянуло немой болью, и ни единого звука так и не сорвалось с его обескровленных губ. Он взглянул на отчаянного Хуа Чэна своими влажными, спокойными глазами. Се Лянь уже давно принял их исход, а потому в сердце его не было ни страха. Лишь, пожалуй, сожаление о так и не прожитой судьбе, о сгинувшей во мгле Жое. Но Хуа Чэна так трясло, что в мысли Се Ляня закралась жалость — они взвесили эту ношу на Хуа Чэна, так и не посовещавшись. Они заставили его убить родного сына, а потом не оставили ему ничего, кроме самоубийства. — Эй, Сань Лан… — мягко, не выдавая своей тревоги начал Се Лянь. — Послушай… Скоро всё закончится. Если хочешь, могу я… — Всё нормально, — соврал Хуа Чэн и дрожащей рукой приставил пистолет к его виску. — Гэгэ, прости меня. Ты слишком много страдал. Но Се Лянь видел всё даже яснее, чем нужно. Чувство вины, что пожирало саму суть Хуа Чэна, его дрожащую руку, его едва ли сдерживаемые слёзы, его страх, его отчаяние… Се Лянь видел всё. — Сань Лан, можно я кое-что скажу тебе? Сердце Хуа Чэна разрывалось на куски, и с его губ сорвался тихий, боязливый всхлип. Он неверяще смотрел на Се Ляня, пытаясь отринуть все мысли, пытаясь справиться с отчаянием. Се Лянь чуть наклонился к нему. Освободив обе руки, залитые кровью Эмина, он сперва коснулся бледной щеки Хуа Чэна, чуть погладив её в неком подобии предсмертной ласки. — Гэгэ… Не надо… Прошу тебя, — подавленно прохрипел он, но всё же приластился. Се Лянь слабо улыбнулся. Он не знал, правильно ли поступает, но всё же сердце его, истерзанное и едва ли бьющееся, всё ещё болело за Хуа Чэна. Да и нужно ли сейчас сомневаться?.. Он мягко положил свою руку поверх пальцев Сань Лана, стискивающих пистолет. Бережно, но без страха — А затем накрыл его губы своими в осторожном, целомудренном поцелуе, в котором лишь на секунду растаяла все тревога. Се Лянь не хотел бросать Хуа Чэна вот так, в машине, затопленной кровью и слезами. Сердца их трепетали, подобно лебедям в серебристой клетке, а губы пылали, догорая белыми кострами. Отчаяние захлестнуло их. Страх и любовь — всё сплелось воедино, связывая саму суть их жизни меж собой. Казалось, их поцелуй длился целую вечность. Больше не было ни тоски, ни злобы — лишь бесконечная, непроглядная тьма, истекающая их слезами. Чужое дыхание опалило дрожащие губы Хуа Чэна. — Сань Лан… — Не надо, — в истерике прошептал Хуа Чэн. И тогда Се Лянь вновь открыл свои ясные, тёплые глаза, в которых замерцали слёзы и неведомая лёгкость. А затем он промолвил так тихо, что слова его были больше похожи на нежный шёпот самого мироздания: — … Я люблю тебя. Он надавил на пальцы Хуа Чэна, и раздался последний выстрел.

***

Он не знал, сколько времени надрывал глотку в предсмертном крике и сколько синяков себе поставил, пока бездумно колотил по неработающему рулю. Он рыдал в голос, и кровь смешивалась с его слезами и жизнью. Ему казалось, будто все его кости вдруг сломались и проткнули ему каждый внутренний орган. Он чувствовал себя разбитым, словно сброшенным с огромной высоты на холодный асфальт — лёгкие так сильно болели, что любые всхлипы расцветали на них кровавыми ранами. У Хуа Чэна помутилось в голове. Он раз за разом приставлял пистолет к своей голове и бездумно нажимал на спусковой крючок, моля все три мира о том, чтобы смерть забрала и его. Ему было страшно, ему было больно, и на свете больше не осталось ни одного человека, что мог бы его понять и разделить с ним это чудовищное отчаяние. Но в конце концов боль его уступила ярости. Почти что воспламеняясь, он выскочил из машины, которая сводила его с ума одним своим существованием, и ринулся в центр дороги, прорезая собою туман. — ДАВАЙ! — закричал он из последних сил в небеса. — РАЗОРВИ МЕНЯ! СОЖРИ МЕНЯ! ДАВАЙ!!! Глаза его налились багряной яростью, и сердце колотилось так сильно, что грозилось сломать его и без того раздробленные рёбра. Даже сквозь белую пелену ему казалось, что Смерть в снежных одеяниях и причудливой маске расхаживает вокруг него, а глаза её - и печальный, и веселый - оценивающе смотрят на него со всех сторон. — Давай же! — проорал он. — Давай!!! Истерика закипала в его жилах, и он машинально дёрнулся назад. То кулаком, то ладонью, то ногой он принялся колотить по захлопнутой двери внедорожника, сдирая свои руки в кровь. — Простите, простите меня… — шептал он одними лишь губами, глядя блестящими глазами на обезображенные тела в машине. — Простите. Я скоро умру. Подождите меня, хорошо? Не уходите, не уходите!.. Он вдруг задрожал, словно от холода, и до ушей его донёсся тяжёлый низкий рёв. В железной уверенности он повернулся к источнику звука — он был со стороны города, в который они пытались доехать — и сжал свои содранные кулаки. В нём не осталось ничего, кроме всепоглощающей ярости и желания умереть. — Давай же… — злобно шипел Хуа Чэн приближающемуся звуку. — Давай. Убей меня! Убей!.. Рёв нарастал, и Хуа Чэн осоловело принялся вглядываться в непроглядную мглу. Ему не хотелось отворачиваться — напротив, вся его кровь кипела желанием рассмотреть чудовище во всех подробностях и деталях. Вскоре туман помрачнел, охватывая тучную неповоротливую фигуру, и Хуа Чэн стиснул зубы в предвкушении. Однако она промчалась мимо него так быстро, что он не смог её опознать. Она была выше, и по-прежнему мерно рычала, словно… Машина?.. Хуа Чэн обернулся, в замешательстве глядя вслед странной тени. Он ничего не понимал. Вскоре гул стал ещё громче, и послышался шорох лопастей вертолётов. Из тумана, что в конце дороги стал постепенно светлеть, появилось ещё несколько таких же больших фигур — они надвигались в два стройных ряда, сливаясь во что-то невообразимое. И снова промчались мимо ничего не замечающего Хуа Чэна. На сей раз тени блеснули тёмно-зелёной военной расцветкой. Потом ещё — и до Хуа Чэна донёсся мужской лёгкий смех откуда-то с головы «чудовища». — Что?.. — непонимающе спросил он, оглядываясь вокруг. — Что такое? Вскоре туман вокруг этих теней совсем рассеялся, и Хуа Чэн увидел, что вместо ног у этого «чудовища» были военные гусеницы. Мозг отказывался работать. Мимо него промаршировали людские тени в белых противохимических костюмах и противогазах. За их спинами висели тёмные рюкзачки огнемётов. Они заинтересованно взглянули Хуа Чэна, но не сказали ни слова, оставляя это на других. — Но как же?.. — почти шёпотом спросил он, не веря собственным глазам. — Но… Что?.. По растрескавшейся дороге мимо него шли стройные ряды военных, что обрамляли тяжёлые танки и рычащие бронетранспортёры. Хуа Чэн вдруг понял, что ему даже не приходится напрягать своё зрение, чтобы рассмотреть происходящее. Туман нехотя отступал, прижимаясь к земле клубком испуганных змей, и расползался, тая в воздухе и земле. Двое военных вышли из своего ряда и осторожно подошли к нему. — Господин, как ваше имя? Вам нужна срочная медицинская помощь? Вдруг Хуа Чэн почувствовал, как все его силы растворяются вместе с туманом. Он рухнул на колени, не чувствуя ни боли, ни тяжести. Напротив, он чувствовал такую невообразимую лёгкость, что одного лишь чужого дыхания хватило бы, чтоб он исчез навсегда. Сперва он обронил лишь короткое «А?», но совершенно не своим голосом. Каким-то чужим, сломленным, недоверчивым. Потом, насколько ему хватило остатков воздуха, он попытался вскрикнуть. А потом весь его мир разбился на мириады осколков, и Хуа Чэн чудовищно, словно сам был монстром из тумана, закричал изо всех своих сил. И в крике этом, принадлежащем не то человеку, не то испуганному животному, царствовало ни с чем несравнимое отчаяние, что подобно морской волне захлестнуло всю его душу. Он кричал, не видя ничего и никого больше на этом свете, и в его замутнённой голове звучали обрывающиеся выстрелы и всполохи отдалённых фраз. Он кричал, и крик его трепетал под самым лазурным и ясным небом за всю историю человечества. — Послушайте, господин, — попытался перебить его военный. — Всё закончилось. Вы живы, всё хорошо!.. Но Хуа Чэн продолжал кричать, и слёзы струились по его мертвенно бледной щеке. Он кричал, словно стараясь навсегда сорвать свой голос и навсегда обескровить свои губы, на которых все еще цвел чужой поцелуй. Все существо, вся душа Хуа Чэна надломилась и пошла страшными трещинами, и никто был не в силах этого изменить; он кричал, выражая не то свою бесконечную боль, не то отчаянную мольбу о помощи — о том, чтобы отмотать время хоть на мгновение. Никто из живых существ не мог издавать такой вой — Но Хуа Чэн больше и не был живым. Он умер ещё в машине, после четвёртого выстрела.