Сад изящных слов: Запертые в клетку

      Резкая вспышка боли обожгла огнём все тело. Чимин будто бы погрузился в жерло вулкана, в пылающие реки раскалённой лавы, что пожирали все его существо до самых костей. Дышать не получалось, словно чья-то рука цепко держала за шею и не давала вдыхать спасительный кислород. Омега метался во тьме собственной тьмы и забытья. Казалось, мраку, в который он погрузился с головой, и конца не будет.       Боль продолжала выжигать каждую клеточку его бедного и измученного тела. Он бы кричал, срывая голос, — на деле же не мог произнести ни звука. Чертоги собственного разума уводили его все дальше, страшные и запретные образы, что мальчишка так силился забыть, со зловещими ухмылками напали все и сразу. Ми думал, что не выдержит. Словно погружаясь в зловонную болотную жижу, он беспомощно пытался проснуться и открыть глаза, отогнать от себя мерзкие видения, но, увы, тщетно.       Злорадный смех прямо над ухом, ледяные руки и что-то до невыносимой боли двигающееся внутри, рвущее в клочья. Темнота окрасилась красным. Кровавые капли, что вмиг стали потоками, омега захлёбывался, а густая и тёплая кровь как дождь лилась откуда-то сверху. — Мой милый журавлик! — до ужаса ненавистный голос, и вот уже нож чертит по его коже узоры, вспарывая плоть и любовно спускаясь все ниже вдоль спины.       Чимин лишь считает минуты, зажмуривая глаза. Этим мукам не будет конца. — Ты только мой, ясно?! Я никогда тебя не отпущу! — ещё один голос, хриплый и яростный. Сильные руки сжимают до хруста поясницу и опрокидывают на шёлковые простыни. — Моя весна… — уже тише и ласковее. Ми же слышит, только как открывают золотую клетку, она уже давно ждёт своего пленника.       Когда сил совсем не остаётся и мальчишка надеется, что вот теперь уже точно все. Смерть благоволит ему и примет в свои объятия. Именно тогда хриплый и взволнованный голос, а ещё запах дыни, что резко бьет в нос, зовёт его, почти что умоляюще, до странного просто и нежно. — Мульквисин… мой маленький мульквисин… я прошу тебя остаться… в тебе есть силы, я знаю, только найди их и взамен я отдам тебе все, что есть у меня.       Чимину хочется улыбнуться, но, кажется, он разучился это делать. Вдруг становится легко и спокойно, его веки, что были будто бы свинцом налиты, больше ничего не сдерживает. — Я иду… — почти беззвучно шепчет омега, тьма расступается и все исчезает.       Боль утихает, а сердце вновь бьется без усилий, мальчишка выдыхает остатки пережитого и открывает глаза. Запах дыни только усилился, и Ми блаженно вдыхает его, неосознанно ища его источник и пытаясь пододвинуться к нему ближе. — Хвала небесам! Очнулся! — незнакомый и грубый голос режет уши, омега хмурится и пытается пошевелить губами и что-то сказать, но язык будто бы прилип к небу. — Чимин! — мальчишка вздрагивает. Его имя никто не произносил уже довольно давно. Он смотрит на лицо альфы, что склонилось над ним, лисьи глаза, смотрят серьёзно, но с волнением. Бледная, будто бы мерцающая, кожа и тонкие, чуть розоватые губы. Кисэн этого господина в своих снах видел, а сейчас вот он перед ним стоит, смотрит и ответа ждёт. Омега вдруг дёргается и пытается встать, но тело не слушается и только посылает заряды боли во все нервные окончания. Ми хмурится и шипит сквозь сжатые зубы — болит все просто ужасно, ему кажется, что от его тела ничего, кроме изрезанных лоскутов, не осталось. — Лежи смирно! — хрипит знакомый голос, господин собственными руками укладывает его обратно на постель, на что мальчишка стыдливо отводит глаза. — Ты напугал меня уже во второй раз, мульквисин. — спокойно говорит мужчина, прикладывая ко лбу омеги смоченную в травяном отваре ткань, порываясь и лицо протереть ею, но Чимин резко вырывает её из тонких длинных пальцев и пугливо съёживается. — Ты все такой же дикий, как и тогда! — усмехается альфа, наливая в чашу немного питья и передавая в маленькие дрожащие руки. Половина её содержимого оказывается на постели, Ми вздрогнул и быстро осушил остатки, отдавая чашу обратно и еле слышно выдавил из себя: — Прошу прощения, господин. Я уберу испорченные простыни и одеяло, если позволите. — мальчишка снова попытался встать, ему было до ужаса стыдно за то, что он так опозорился, хэнсу наверняка высек бы его за такое. — Ещё хоть одно движение, и я тебя к постели прикажу приковать, понял?! — рычит альфа, Чимин боязливо кивает и не смеет даже пикнуть. Он несмело осматривает огромную комнату в которой находится. По её убранству сразу становится понятно, что она принадлежит очень богатому человеку. Неуютно и страшно. Ми все бы отдал за возможность уйти отсюда, обратно в свою спальню, где не будет душащего стыда за свой вид и унижения еще большего не будет. — Мой господин, мне уже лучше. Позвольте мне уйти, я не хочу доставлять вам неудобств. — голос дрожал и срывался, омега чувствовал, что боль отступила из-за волнения и непонятного страха. — Да что с тобой такое?! — мужчина вдруг обхватил тонкое израненное запястье, что скрывали бинты и сильно сжал. — Я никуда не отпущу тебя, пока даже самая крохотная царапина или порез на твоем теле не заживут. И больше ничего слышать не желаю. Лучше скажи, где болит, сейчас придет лекарь, а еще тебе нужно поесть. Чего хочешь? — Боль отступила, господин. Я могу лечить раны и в своих покоях. Я могу спросить, где нахожусь? — Ми осторожно высвободил руку и отодвинулся от альфы как можно дальше, спиной упираясь в подушки. — Ты в моих комнатах, в павильоне, что прилегает к залу Тэджоджон, если тебе это о чём-то скажет. Не бойся, здесь никто не причинит тебе вреда потому, что без моего позволения никто даже близко к моим покоям подойти не посмеет. — господин мягко улыбнулся и снова подал чашу с питьем, на этот раз Чимин не пролил ни капли.       Пришел лекарь, старец с длинной седой бородой и в темно-синем ханбоке — судя по всему, он был врачевателем только королевской династии и приближенных к ней людей. Ми почтенно склонил голову, пока старик осматривал его руки, снимая бинты и накладывая новые повязки, смоченные в каком-то отвратительно пахнущем отваре. — Раздевайтесь, омега. — скрипучим голосом сказал старый альфа, доставая склянки с мазями и лекарствами, которые он принес с собой. — Я не уйду, Чимин. Не стоит меня стесняться. — спокойно сказал господин и внимательно посмотрел на стыдливо краснеющего кисэн. Мальчишка резко сдернул с себя шелковое нижнее платье, что принадлежало явно не ему. Та одежда, в которой он был, превратилась в лохмотья еще при нем почти так же, как и его маленькое тело. Лекарь молча начал снимать повязки, пропитанные уже засохшей кровью, тряпочкой омывая раны и нанося мазь. Израненная плоть вновь запылала огнем боли от прикосновений к ней, но Чимин ни звука не издал, даже не поморщился. Он смотрел на стену, на которой красовались птицы: некоторые сидели у небольшого пруда, а другие готовились взмыть в небо. Видимо, искусный художник их нарисовал, но для омеги роднее тех журавлей, что нарисовал Цзынь в его давно позабытой комнате в кибане, не будет никогда. Те узоры, линии, цвета навечно в памяти и их никакими прекрасными картинами не стереть, не смазать даже ни на миг.       Сзади послышался тяжелый выдох, Ми вдруг съежился весь, в мыслях умоляя старика закончить поскорее, чтобы не пришлось глазам господина больше видеть этот ужас, в который превратилась его нежная и когда-то чистая кожа. Он поклялся, что больше никогда не взглянет на свое обнаженное тело в зеркало. Эти шрамы — ему награда, но смотреть на них у него духу не хватит. Он закричит от ужаса и точно сойдет с ума, ведь тогда все воспоминания, кровавые, болящие и отравляющие выберутся наружу из бездны его памяти. Он не сможет их остановить и это будет его конец.       Одежда снова вернулась на его плечи, скрывая позор и позволяя выдоху облегчения сорваться с искусанных и почти что обескровленных губ. Лекарь так же молча удалился, оставляя пару склянок с мазью и небольшой кусочек ханчжи с рецептом целебного питья. Тишину нарушало только дыхание альфы, что говорило о его злости и взволнованности. Он так и стоял у постели, пока Чимин судорожно поправлял одежду и что-то еле слышно бормотал себе под нос. — Повернись и посмотри на меня, прошу… Мульквисин мой… — тон сразу же смягчился, а мальчишка повиновался и послушно обернулся, поднимая на господина свой затуманенный взгляд. Почему-то жутко захотелось спать, а усилившийся запах дыни только еще больше заставил уставшее тело разомлеть. Ми медленно моргал, ожидая дальнейших действий мужчины. Тот вдруг опустился на край футона рядом с ним, протянул ладонь с длинными и тонкими пальцами, несмело касаясь маленького подбородка. Подушечки пальцев были грубые, а сама ладонь, которая легла омеге на щеку, чуть шершавой, но до одурения горячей. Это было приятно и казалось правильным, альфа пододвинулся вплотную и положил другую руку на тонкую мальчишескую талию, скрытую свободной тканью платья. Глаза кисэн вдруг распахнулись, стоило ему ощутить дыхание мужчины у своих губ. Он грустно хмыкнул и отрицательно покачал головой, пытаясь отстраниться.       Нельзя! Не сметь! Этот господин ему не по рангу! Это запрещено! Он слишком грязный для него, его изуродовали, убили почти что, и теперь любой, кто его коснется, поранится тоже. — Не нужно, мой господин. Это… — Ми поспешно убрал руки с чужих плеч и, превозмогая тяжесть в теле, поднялся на ноги. Альфа нахмурился и решительно притянул его к себе, не обращая внимания на попытки сопротивления. — Почему нельзя? Кто это сказал? — Мой ранг не позволяет мне исполнять желания ваших души и тела. Я не хэнсу. Это запрещено и опорочит вас.       Мужчина вдруг отстранился от него и скривил губы, его взгляд стал равнодушным и пустым. Чимину будто бы нанесли еще один из порезов, еще раз вспарывая кожу и позволяя его грязной гнилой крови стекать по шелковому платью. — Твое поведение достойно ранга хэнсу, кисэн. Но мне не нужны твои услуги. Я желаю омегу Чимина, а не ису из кибана. Я больше не посмею коснуться тебя, пока ты сам не пожелаешь. А теперь ложись спать. Завтра я прикажу выделить тебе комнаты рядом с моими, чтобы я мог следить за твоим выздоровлением. Тревожить тебя отныне не стану, и еще… Если король позволит, то я выкуплю тебя и дарую свободу. Но дворец покинуть не позволю, так и знай.       Альфа уже открыл двери, когда Ми тихо окликнул его. — Мой господин… вы позволите мне узнать ваше имя?       Улыбка появилась на тонких губах мужчины, он еще раз окинул взглядом хрупкую фигуру омеги и произнес: — Мин Юнги.

***

      Омега, которого подарил дядя, оказался довольно неплох и искусен. Чонгук провел с ним три ночи, изучая податливое и гибкое тело, что так ненасытно отзывалось на его грубые ласки. Мэй не был глуп, он был коварен, хитер и обучен всему тому, что требовалось от омеги, чтобы завлечь альфу и остаться на его ложе на долгое время. Но он был жаден до власти и не терпел соперничества, прямо как и Гук. Но омега навсегда останется омегой, он своего добиваться будет не мечом и отрубленными головами, а словами и уловками, ложью и очернением своих соперников в глазах своего господина, пока еще молодым телом и, если повезет, ребенком, что появится в чреве.       Чонгук, не раздумывая, решил забрать его с собой, когда Намджун позволит вернуться. Точнее, когда альфе самому этого захочется. Глава хоть и был неотступен в своих решениях, но Чон был его лучшим воином и против этого нечего было сказать. Едра шли за ним с твердым намерением отдать жизни, если понадобится. Чонгук своим бесстрашием и твердостью заставлял даже еще совсем еще зеленых мальчишек присоединяться к Ссан Ён Пха и присягать на верность главе, братьям до последнего вздоха и капли крови. Добрую половину воинов привел Чонгук, и Намджун этого забыть не посмеет. Он, конечно, его не боится, но остерегается слишком сильно наказывать, хотя молодой альфа почти что неуправляемый в своих желаниях и намерениях. Гук вместе с Хосоком поставил на колени для главы почти что четверть страны; тот понимал, что даже если сейчас Чон отступил от своей цели вернуть принадлежащего ему кисэн, это не значит, что он не сделает этого уже через неделю.       Чонгук от своего никогда не отступится, и если понадобится — сам весь дворец подожжет и династию уничтожит, только чтобы омегу вернуть. И его потом тоже уничтожит без сожаления, если посмеет противиться или просто надоест. Но что-то подсказывало, что в этот раз случилось страшное: то, что дало начало концу и Чон Чонгука, и того мальчишки, к которому он так рвется. В сердце альфы начал распускаться кровавый и ядовитый цветок, что порождает безумие и ничего, кроме боли. Его имя любовь.

***

      На улице уже была глубокая ночь, когда Хосок тихо вошел в их с Тэхеном спальню, хмурясь при виде пустого ложа. Он ведь приказывал этому омеге, что к его возвращению он всегда должен быть в их постели и никак иначе. Послышался всплеск воды, альфа повернул голову и услышал низкий голос, который шептал что-то неизвестно кому. Кындаль через внутренние двери прошел дальше, в глубину собственных покоев, он шел на голос и медленно снимал с себя одежду, что ненужным тряпьем падала на пол. В самой дальней комнате, куда альфа не ходил почти никогда, при свете пяти свечей и скрываемая навесом из ткани, стояла небольшая купель, наполненная до краев. Весь пол был покрыт мелкими лужицами душистой воды, в которой было масел и, кажется, еще лепестков, больше, чем самой воды. Омега, прикрыв глаза, бормотал себе под нос, поглаживая изгибы своего тела ладонями, — большего не позволяли увидеть ткань и освещение. Хосок рыкнул и резко отдернул полог занавеса, заставляя юношу вздрогнуть от порыва холодного воздуха и открыть глаза, невольно обнимая себя руками и прикусывая губу. — Я не нашел тебя в нашей постели и подумал, что ты посмел ослушаться меня. Но ты… обольститель маленький… всю мою злость в желание обращаешь, даже не делая ничего при этом… — мужчина скинул с себя остатки одежды и немедля залез в воду, прижимая влажную и горячую спину к своей груди, губами начиная ласкать шейные позвонки, а грубые сильные ладони проникли между худых бедер, вырывая из омеги несдержанный стон. — Хосок! — почти что пискнул Тэхен, откидывая голову на чужое плечо и носом утыкаясь в подбородок альфы. — Как прошел твой день? — член омеги оказался в плену мужских пальцев, заставляя все новые и новые полувскрики срываться с нежных темно-вишневых губ. — Я провел его в вашем дворике. Мне там хорошо. — рвано выдохнул кисэн, заводя руку назад и вплетая пальцы в волосы альфы, что при свете свечей стали почти что винного цвета. — Хочешь, я прикажу расчистить там все и беседку для тебя построить. Пожелаешь — цветы там посадишь. Только шепни мне об этом. — Я хочу вас… тебя, мой господин… сейчас мне нет дела до того места. Я хочу подарить тебе наслаждение и вкусить твоей ласки. — Тэхен сам не понял, как эти слова слетели с губ, но пути назад не было. Хосок развернул его к себе и посадил на свои бедра, не медля ни секунды, припадая к желанным губам. Юноша обвил руками чужую шею, потираясь промежностью о пах альфы, начиная беспомощно хныкать и просить большего. — Моя спелая вишня такая нетерпеливая! — ухмыльнулся Чон, проталкивая в омегу сразу два пальца. Вода смягчила проникновение, к тому же, у них уже была близость с утра. На рассвете, перед тем, как уйти, Хосок разбудил его требовательным поцелуем, разморенное после сна тело на прикосновения отзывалось с охотой, и на занятия к своим едра альфа ушел с довольной улыбкой.       Сейчас же огонь желания пожирал обоих. Омега, вцепившись пальчиками в сильные плечи, сам насаживался на член, постоянно облизывая губы, пока мужчина жадно терзал и так давно разукрашенную его метками шею. Движения были неторопливыми, спешить было ни к чему, ведь у них была вся ночь. Вода остыла и почти вся оказалась на полу, распространяя по комнате запах масел и страсти. Хосок брал желанное и уже наизусть изученное тело, а единственной самой нужной наградой были громкие хриплые стоны и мольбы не останавливаться. Тэхен пьянил, опутывал собой, как самое прекрасное вино. Самая дорогая и прекрасная драгоценность отныне навсегда принадлежала альфе, он ее будет беречь и прятать от чужих глаз. И убивать тоже будет. Любого, кто хоть слово лишнее его омеге шепнет, ждет холодное лезвие катаны и ни капли сожаления. Тэхён это знает, чувствует и поэтому жмется к груди, где быстро бьется горячее и сильное сердце. Оно живое и влюбленное, но ему не страшно. Омеге тоже не страшно, ведь мелодия его собственного до боли схожа с этой.       Позже Хосок сам расчесывает темные густые волосы, вдыхает их аромат и целует любовно каждую прядку, а после достает твикочжи из золота, камнями драгоценными обсыпанную, и вплетает в эти локоны манящие и носом утыкается, обнимая за тонкую талию.       Еще один шаг к бездне, кисэн.

***

      Чимин не видел господина после того дня уже неделю — он почти не вставал с постели, даже не осмотрев новые покои, что ему выделили. Омега беспомощно упал на ложе, раны жгли и болели, а мази и настойки притупляли пульсирующее чувство лишь на время. Во снах, коротких и душных ему, мерещился запах дыни и теплые сухие ладони. Ми думал, что сходит с ума потому, что мысли об альфе не оставляли его ни на минуту. Юнги… это имя было столь прекрасно, как и его обладатель. Бедное маленькое сердечко трепыхалось в мальчишеской груди, когда он медленно проводил пальцем по шелку того самого платья, прижимая его к себе и надеясь, хоть частичку уже ставшего родным запаха вдохнуть.       Ли снова был с ним, он теперь почти всегда молчал, лишь выполняя свои обязанности. А через пару дней Ми с ужасом понял причину — слуге отрезали язык. Воля господина закон, Ли на свою судьбу не жаловался никогда, лелея надежду, что за его услужливость и муки ему воздастся к старости. Чимин его смирению и покорности завидовал — у него так не получалось, внутри все по прежнему желало жизни и свободы. Хоть каплю, ее уже будет много и достаточно для того, чтобы вернуть к жизни искалеченное и изуродованное к всего лишь шестнадцати годам тело.       Близилась течка, омега уже спрятал под подушкой склянку с сильным снотворным и приказал Ли не приходить, как только первые признаки появятся. Кисэн больше не принадлежал тому господину, хоть от этого унижения жизнь его освободила и он был благодарен, ночами шепча сбивчиво собственные молитвы и просьбы. Хэнсу учил их гордости, взращивал в них стержень, чтобы уберечь от лавины боли будущего. Но в Ми все ростки умерли, их отравили те, кто расписался дорогими мечами у него на теле, завершая то, что начал альфа с безумной улыбкой и до ужаса сильными руками. «Кисэн должен преклонять колени внешне, но никогда не опускаться на них душой». Эти слова, как и многие другие, навсегда останутся у Чимина в памяти, но есть ли в этом смысл? С самого начала его ждала клетка, он к ней готовился и рос для нее, но слишком больно оказалось в нее войти и слишком страшно в ней жить. Даже Юнги, сломав пару золотых прутьев, на этом и остановился. Свободу никто омеге не подарит, ведь он ее цены не стоит.       И это уже даже не больно потому, что так правильно и положено. Он ждал, когда господину Юнги надоест ждать, когда он придет и возьмет то, что хочет. Не силой. Чимин не будет сопротивляться, ему не будет противно, мерзко, но и всё равно не будет. Стыд от собственной грязи, бессилия и неспособности убить в себе желание хоть что-то ощущать. Холод никак не хочет сковать его душу вечными льдами, видимо, время еще не пришло, не все муки испиты и не вся боль на него вылита. Ожидание — кара небесная. А в груди уже растет змейка черная, шипит еле слышно: «Это станет самым большим счастьем в твоей жизни. И концом твоим тоже станет». На эпилог ему плевать, счастье кажется слишком приятным и вкусным, даже сейчас, когда и не было ещё ничего. Одно воспоминание о голосе и руках Юнги, о его внимательных лисьих глазах и улыбке, все это маленький кисэн вознесет на алтарь своего грехопадения, господину даже просить не придется. Глупой птице не жаль своих оторванных крыльев, ран в своей груди не жаль, он место для новых готовит, любовно и осознанно.       Палачу они понравятся.

***

— Чонгук… — тянет Мэй, усаживаясь к альфе на колени, обнимая тонкими руками за шею и страстно целуя. Ему отвечают, сжимая талию и опрокидывая на футон. — Я занят. Сделаешь так без моего позволения еще раз и пеняй на себя. — мужчина отстранился от омеги, поправляя свою одежду. — Господин… — несмело и заискивающе раздалось за спиной. Чон даже лица не повернул, а проворливые пальцы поползли по сильным плечам, разминая мышцы. Чонгуку было приятно, но не более того. У них только час назад был секс, это тело уже надоело, и альфа изучил его до тошноты. Шлюха же решила, что она в фаворитах и может позволять себе такое поведение, ей же хуже. Кындаль стряхнул с себя чужие пальцы и поднялся, бросая на омегу презрительный взгляд. — Если ты не остановишься, то я продам тебя для черной работы. Посмотрим, насколько тебя хватит. — ни капли сожаления не будет, в голосе только безразличие и какая-то пассивная злоба. Мэй просто надоел, а он этого либо не видит, либо видеть не хочет. Чонгуку, в общем-то, плевать, но глупый омега, видимо, искренне верит, что телом сможет привязать альфу к себе.       Это смешно, до ядовитой усмешки и пощечины обжигающей смешно потому, что на груди у Гука цветет роза и две буквы, навсегда определяющие его принадлежность. М И. Маленький хрупкий бутон, ранняя весна, несмелая и холодная. Солнца в ней мало, но воздух уже пьянит разум так же, как и этот мальчишка. Лицо кисэн всегда перед глазами, голос всегда переливами капели звенит в ушах и руки до сих пор помнят мягкость персиковой кожи, сладость и запах мяты. Дядя уже собирает для Чонгука войско, каждодневные тренировки с самого рассвета и обессиленная лошадь после каждой «прогулки» с альфой. Он болен, в его глазах, кроме жажды крови и слепого желания вернуть того, чьим телом он овладел, но чью душу не получит никогда, нет ничего. Старик Хо, когда видит племянника в такие моменты, сразу себя вспоминает и ему страшно становится. Своих грехов он никогда не забудет, но и Чонгуку свои умножать мешать не станет. Это замкнутый круг и история повторяется, только персонажи другие, все начинается из-за омег. Из-за кисэн, которые омерзительно прекрасны и нет уже прежних сильных и стойких воинов. Есть те, кто ради выдуманной и односторонней любви ломают жизни, отнимают их и это уже не кажется неправильным. Гук превзошел всех, то, что взращивает он внутри себя, никто больше никогда не испытает. Но он горя не чувствует, у него на языке победа предстоящая и трофей, нет, добыча. Маленькая, никому, кроме него, не нужная жизнь.

***

      Чинджу, проснувшись, понял, что ночевал он один. Намджун не пришёл, наверное потому, что все ещё злился, а может просто важные дела. У главы забот достаточно, альфе нет дела до кисэн, что по глупости и неумению язык держать за зубами портит ему настроение. Омега скучал, искренне, с тяжёлыми мыслями и готовностью сделать все, чтобы господин его простил.       Чинджу всегда был слишком мягкосердечным, поэтому и открылся так легко, полюбил тоже легко и взамен ничего никогда не потребует. Хэнсу всегда, когда смотрел на него, с жалостью в голосе говорил: — Тебе не жить счастливо, Сокджин. Слишком много отдаёшь хорошего, а принимаешь в ответ все, что дадут. Губишь себя ради других, но поверь, тебя никто спасать не станет, случись что. Захлебнешься в крови, слезах и горе — тогда-то и вспомнишь мои слова, пожалеешь, что родился с сердцем, которое слишком живое и слишком хочет любви.       Кажется, сейчас истинный смысл этих слов наконец-то вышел наружу. Омега не был глуп и наивен, он просто не умел ненавидеть, злиться и жаловаться. И не хотел этому учиться, насмотревшись на злобу в сердцах своих родителей, братьев, чужих людей. Нескончаемый круг ненависти и насилия обошёл его стороной и омега благодарил всех, кого помнил, пусть только ему даруют ещё немного спокойствия рядом с тем, от кого сердце замирало, пропуская удары и забивая биться.       Намджун был почти всегда серьёзным, тени улыбки никогда не было на его лице, Чинджу только страсть его видел, ту, что ему всю плоть до костей выжигала каждую их близость. Он глава, у него самая острая катана и самое безжалостное слово — потому что именно оно вершит правосудие, распоряжается тысячами жизней, но кисэн свою отдал без боя и лишних слов. Омега пал так низко, позволяя себе чувство, даже не зная, как его назвать, — сердце трепыхалось и требовало этого мужчину. Юноша грустно улыбался и шёл к нему навстречу, живя в его объятиях, дыша одним дыханием на двоих и от поцелуев млея. Кисэн ли он теперь? Нарушив самый главный запрет, забыв, что Намджун — его господин, а отныне и хозяин. Влюблённость или любовь? Медленно действующий яд и ничего более. — Господин, наш великий глава желает разделить с вами трапезу. — тихий голос и низко опущенные плечи слуги. Кисэн ярко улыбается и позволяет себе неосмотрительно радоваться, ещё одно правило им позабыто. Дорогие серьги, подарок Намджуна, так же, как и ханбок, что омега с дрожью в теле надевает на себя. Узоры, вышитые золотыми нитями, сочетаются с камнями на украшениях; Чинджу поистине красив, но ещё более прекрасным его делает робкая улыбка, стоит ему ступить в главную залу логова и увидеть своего альфу.       Намджун медленно выдыхает дым сигареты, не обращая внимания на суетящихся слуг, что накрывают на стол, но стоит мужчине увидеть родное лицо, как все остальное становится лишним и незаметным. Чинджу, его жемчужина, кланяется ему и опускается рядом, не сдерживаясь и накрывая ладонь альфы своей. Глава, не раздумывая придвигается вплотную, носом проводит по нежной коже щеки и целует ласково. — Я тебя наказать должен, а кроме, как целовать до боли твои губы, ничего не могу и не желаю. — хрипит Намджун, целуя в лоб. — Мой господин… я скучал по вам, вы уже меня наказали, когда ночью не разделили со мной ложе, оставили в вашей холодной и чужой без вас постели одного. — Чинджу грустно опускает глаза, это его маленькая уловка, но он наперёд знает, что альфа на неё поведётся. — Впредь это не повторится, но и ты следи за своими словами. Я хочу отобедать с тобой, а после… что ты пожелаешь, тем и займёмся. — глава провёл ладонью по пояснице омеги, приступая к трапезе, но Чинджу к палочкам так и не притронулся. — Намджун… могу ли я спросить… — Говори. — Наш хэнсу, ваш воин увёз его тогда, когда приезжал за одним кисэн из моего кибана. Могу ли я узнать о его судьбе? — эта мысль мучила омегу с тех пор, как он оказался в логове. Хэнсу не был виноват, он не заслужил того, как с ним поступил тот альфа. Глава задумался, он смутно помнил того омегу, что приволок разъярённый Чонгук. Кажется, мужчина приказал отдать его своим едра как игрушку для утех. — Не думаю, что от того омеги, которого ты знал, что-то осталось. Я приказал отдать его как шлюху своим братьям. — в голосе Намджуна не было сожаления, ему плевать, это всего лишь один из кисэн и он там, где ему было положено находиться.       Чинджу ахнул и прикрыл ладонью рот — теперь сидеть за одним столом с этим мужчиной было противно до омерзения. Глава это заметил и усмехнулся. — Если ты так печёшься о судьбе своего хэнсу, то нужно заслужить у меня позволение проведать его.       Омега резко поднялся на ноги, гордо подняв голову, поклонился и посмотрел господину прямо в глаза. — Мне нездоровится. Могу ли я вернуться в ваши комнаты, чтобы отдохнуть, великий глава? — голос дрожал, Чинджу внутри ломался и кричал раненым зверем потому, что этот мужчина пугал его, не был ему знаком, он не хотел с таким Намджуном даже говорить. Альфа засмеялся громко в ответ, но глаза его вспыхнули огнём злобы, он перевернул стол с трапезой, поднимаясь на ноги и дёргая омегу на себя. Пощёчина обожгла одну щеку, потом другую, а сильный удар в живот заставил кисэн согнуться и тихо застонать от сильной боли.       Намджун опрокинул его на пол, срывая с ханбока пояс, следом оголяя широкие омежьи плечи, задрал юбку и подол нижнего платья, одним движением разводя ноги Чинджу в стороны и устраиваясь меж них. Альфа не говорил ни слова, не оскорблял, не улыбался ядовито, только облизывал губы, предвкушая и продолжая свои грубые действия. Омега лица не отвернул, смотрел на человека, чья маска спокойствия и мнимой доброты разбилась вдребезги, стоило кисэн хоть как-то проявить непокорность. Чинджу разбился тоже.       Мутная дымка легла на сознание, член альфы ритмично двигался внутри, его губы метили шею и плечи, он даже шептал какие-то комплименты. Кисэн считал минуты до конца, смотря на тёмный потолок логова. Может, и чувства его к этому альфе можно убить, если зайти ещё дальше? В голове билась мысль, что все именно так как и должно быть. Та нежность была фальшивой, она ненужная и лишняя, мужчина просто сам не понимал, что делал. Кисэн вбивал это себе на подкорку сознания, чтобы потом было легче смириться.       Легче не будет.       Последний толчок и громкий рык, а затем зубы смыкаются на шее омеги, прокусывая кожу и вырывая истошный крик, полный боли и беспомощности. Намджун чужую кровь сплёвывает и улыбается. — Мне дорога в ад устлана моей властью, а тебя я за собой потяну. Просто потому, что ты мой и я этого хочу. Отныне и навсегда, Сокджин. И эта метка пусть тебе напоминанием служит. Не сбежишь, не посмеешь даже. А знаешь почему? Ты любишь так же безумно, как я, если не сильнее.       Глава никогда не ошибается, он снова прав и победа снова за ним. Ещё одна жемчужина дополнила кровавое ожерелье. Но теперь уже по собственной воле.