Сад изящных слов: Запертые в клетку

      Ким Намджун стал главой почти десять лет назад; он без промедления взял власть в свои руки и ни об одном своём решении за эти годы не пожалел. Намджун не был жестоким тираном — он не убивал просто так, а во всем искал странную для его положения справедливость. Но предателей, слабаков и льстецов казнил без сожаления.       Глава не был таким, как Чонгук или Хосок, его эмоции были спрятаны слишком глубоко — слишком избирательный, осторожный и спокойный. Альфа никогда не знал каких-либо чувств помимо ненависти к своим врагам, отцовской любви к своим братьям и подданным, да иногда желания к телам доступных омег. Но сейчас внутри полыхал огонь. Ким никогда не знал, что такое непокорность, он с детства привык к подчинению, так как был из высшего сословия.       Намджун знал только один способ неповиновение подавить — уничтожить. Но разве он смог бы свою жемчужину убить? Чинджу… а теперь уже Сокджин, прекрасный омега, с самым добрым сердцем, в котором была любовь. Мужчина это чувствовал, кисэн полюбил его, тонкая красная нить связала их судьбы. Но уже не в первый раз Джин ему противился, гордо показывал, что он — не те омеги, что кроме раболепия не знают ничего более. Намджун это из него вырвать собирается, стереть в пыль эти цветы войны внутри души омеги, потому что сам боится последствий того, если кисэн его разозлит.       Они не виделись три дня, глава уезжал на встречи с союзниками, проверял своих едра. Новое сражение приближалось, но после убийства хозяина кибана его брат прислал Намджуну голову его мирного посла, что был отправлен с извинением и золотом. Один союзник был потерян. Это не было проблемой, недостатка в воинах у кындаль не наблюдалось, все новые потоки юношей и даже мужчин, недовольных беспределом чиновников и Вана, хотели перемен, они вручали свои жизни Намджуну и готовы были умереть за него. Альфа и Чонгуку письмо отправил, тот наверняка уже был в пути. Хосок недавно закончил обучать один из самых сильных отрядов. «Безжалостные». Так назвал их Чон, глава лишь усмехался — название себя оправдывало и не раз. Тех, что полегли в боях, Хосок быстро заменял новыми ещё более сильными, выносливыми и со льдом в глазах, да горящей катаной в руках.       Намджун таким не был, глава почти что в каждом сражении участвовал, но не было в нем этой тьмы. Он убивал, но кровь чужая кровь его не влекла. У мужчины своё райское яблоко было — власть. Вкусив однажды, остановиться сложно, особенно, когда слишком много голов перед тобой склонились, когда ораву жизней держишь в руках, когда можешь ещё больше получить. И снова тот же камень преткновения — Джин, он отдался альфе сразу же, ни слова против не шепнув, сам покорно разделил с ним ложе. Он любил сам, а не просто позволял чувствовать это по отношению к себе. Намджун его понимал отчасти, доброе сердце юноши хотело всем добра, он не нарочно так поступал. Причина их последней ссоры — кисэн желал спасти своего старшего омегу, вырвать из рук едра, да только глава специально не позволил. Он видел, что с этим хэнсу стало — ему жить не больше месяца, каждый день у него было по десять альф, они не стеснялись в своих желаниях и унижали бесчеловечно. Мужчина понимал, что он мог этого несчастного спасти, да только ничего хорошего жизнь ему не сулила — обесчещенный, с искалеченным телом и изуродованным лицом, его дома больше не было, хозяин мертв и замуж даже ни один из его насильников не возьмет. Слишком грязный и уничтоженный. Чинджу ему бы не помог своей добротой и заботой, а только унизил бы еще сильнее, довел до точки, границы разума и терпения. А все, что мог сделать Намджун — отдать приказ и облегчить страдания, либо вручить в руки ерой-доси и после приказать с почестями похоронить.       Стоя у дверей в их с Джином спальню мужчина думал о том, что вины он не чувствует, но он не представлял, как ему быть, если в любимых глазах он увидит отвращение и ненависть. Ему впервые стало тяжело от собственного поступка, сомнения грызли, не давали думать о более важном и сосредоточиться на подготовке к сражениям. Книги более не успокаивали и не помогали, а еще слуги постоянно доносили, что молодой господин отказывается есть, не покидает комнаты и запрещает кому-либо входить. Когда Намджун отворил двери и тихо вошел, то увидел смысл своей жизни в одном лишь ночном платье, со спутанными волосами и вмиг потерявшим все краски лицом. Джин сидел на полу, прижав колени к груди, и смотрел в одну точку, на шее ярким пятном выделялась метка, капельки засохшей крови никто так и не стер. Глава молча подошел и опустился рядом, дотронулся до ледяных рук, юноша не отпрянул, но и не отреагировал, все также смотрел куда-то за спину альфы, будто бы не моргая. Мужчина взял ладони в свои, поднес к губам, начал согревать своим дыханием, его поцелуи такие же тяжелые и клеймящие, как и он сам, были. — Я тебя еще не раз вот так обижу, ты сам это знаешь, но любовь моя все равно сильнее окажется. Без тебя ничего не хочу, не буду жить, но и с тобой мне тоже тяжело, понимаешь? Джин, я не стану просить прощения, прикрывать свою боль дарами и мнимой лаской, но ты чувствуешь то же, что и я. Ты должен понять, принять меня, ведь все равно придется, даже если и силой. — кисэн мягко ладони высвободил, приподнялся и через голову стянул с себя запачканную одежду, оголяя тело с бутонами синяков. Намджун сглотнул, провел двумя пальцами по шее, задевая ключицы и чуть надавливая на плечи. Сокджин за запястье обхватил руку мужчины, опустил ниже, останавливая на своем животе, посмотрел своему альфе в глаза и усмехнулся. — Я тебя люблю больше всего на этом свете, но равносильно этому чувству я взращиваю в себе ненависть к тебе. Ты в этом помогаешь значительно. Однажды я сойду с ума, когда ты окончательно перейдешь границы, ведь они есть только в моей голове, у тебя же их не было и не будет никогда. Будь проклят тот день, когда ты свою власть получил, она тебя сожрет, мой господин! — Джин выдохнул последние слова и замолчал, забрался к мужчине на колени, обнимая за шею и впился в его сжатые губы поцелуем.       Это не было страстью и даже желанием не было — избавление одного от кусков боли, что сидела внутри. Намджун эту черную и тяжелую отраву принимал, позволял влить ее в себя через поцелуй, крепко цепляясь за тонкую талию, избавляя свое тело от одежд и укрывая своим существом омегу, придавливая к холодному полу, безжалостно ломая еще больше. Что будет дальше? Не знали оба, но кажется к хорошему и не привыкли. Джину теперь учиться со своими чувствами жить, а Намджуну от своих хоть как-то спастись. Чтобы не сгубить свою жемчужину окончательно. Когда спустя несколько часов, а может, на самом деле, всего лишь минут, Джин устало опустил голову на сильную грудь со шрамами, мужчина в ответ только вплел пальцы во влажные пряди.       Утром же во время молчаливого завтрака, когда омега насильно заставлял себя пережевывать и проглатывать пищу, альфа бесшумно отложил свои свитки и кивнул слуге, что стоял в дверях. Следом отворились тяжелые двери главной залы логова и вошли незнакомые омеги уже преклонного возраста. Сокджин безэмоционально посмотрел на них, перевел вопросительный взгляд на Намджуна, а тот рукой дал знак прибывшим и те достали из тяжелых сундуков белоснежные ткани лучшего качества. Кисэн сглотнул нервно, боялся свои пришедшие на ум догадки подтвердить. — Выбери любую из предложенных, а не понравятся эти — так скажи и получишь любую. Нужно сшить тебе хварот. — спокойно пояснил глава, допивая из своей чаши и отставляя ее в сторону. — Нет! Ты не посмеешь! — выпалил юноша, вскакивая на ноги. — Не делай этого, мы оба пожалеем, Намджун… — Это мое решение, ты не имеешь права противиться. Через неделю будет свадьба. Очищай свое тело для храма, я к тебе в это время не прикоснусь, клянусь. Не выберешь ткани, за тебя это сделают другие. А теперь отправляйся к себе, Сокджин, у меня много дел. — голос альфы был пропитан уверенностью и хладнокровием.       Джин резко развернулся и направился к дверям, но замер уже на пороге, глубоко вдохнул будто бы перед прыжком в никуда и дрожащим голосом произнес: — Даруй моему хэнсу милость. Единственное, о чем теперь смею просить.       Намджун усмехнулся — даже в такой ситуации этот кисэн думал о других, но альфа только кивнул на просьбу. — Он в твоей власти теперь. Сам решай его судьбу, дарю тебе этого омегу. — прозвучала неприкрытая насмешка.       Джин дал знак омегам, те собрали ткани обратно в сундуки и последовали за ним, оставляя главу одного. Намджун совершал непоправимое: он привязывал к себе, не оставляя выбора, пленил того, кого любил, сам не зная зачем. Просто потому, что хотелось и казалось правильным. Глава отослал всех своих омег, в слугах оставил только замужних. Он не желал чувствовать чужие противные запахи, только аромат Джина, его чистота с тонким шлейфом тяжести из-за метки. Всем союзникам разосланы письма-приглашения, через семь дней Джин войдет в храм, очистит свою душу и примет новую судьбу. А выйдет уже свободным от положения кисэн омегой, замужним, принадлежащим одному из самых опасных и жестоких альф в этом государстве, станет господином, законным супругом, ему сделают татуировку, специальную заколку с символами Намджуна и все омеги и низшие едра будут склонять перед ним голову. Только вот глава забыл Джина спросить, нужно ли ему это или нет. Правда в том, что как бы юноша рабом так и останется, навсегда во власти Намджуна, у его ног, исполняющий его приказы и не смеющий противиться. — Зачем это все? — в отчаянии вечером спросил омега, когда альфа позвал его на прогулку. — Чтобы ни один пес не смел смотреть в твою сторону. Все должны знать, что ты мой и для меня. К тому же, я хочу детей, они родятся в законном браке и унаследуют мою власть.       Он все уже решил, и смысла более обсуждать это Джин более не видел. Пусть будет так, он подчинится, исполнит волю своего господина, наденет белоснежные одежды, примет новый ранг, а после подарит своему мужу наследников. Не об этом ли он мечтал, засыпая в объятиях чужих ему мужчин несколько месяцев назад? Отвечая на этот вопрос сейчас, Сокджин думал о том, что жить с вырванными крыльями оказывается очень больно.

***

      У Чимина горело все тело, тугой узел крутил живот и заставлял бессильно дышать сквозь плотно сжатые зубы. — Воды… — обессилено выдохнул омега, немного приходя в сознание. Глотая холодную жидкость, он мечтал нырнуть в ту холодную реку после дождя и остаться в темных водах навсегда. Вся постель под ним стала такой же влажной, как и его тело. Лишних мыслей в голове не осталось, только желание освободиться от этого всего, от надоедливой жажды чужих рук, что разбудили его сущность. Плотское «хочу» билось в голове, приказывало отдаться тому, кто сейчас заботливо протирал уставшее и напряженное лицо. — Юнги… — прохрипел из последних сил, цепляясь пальцами за бледное запястье. — Тише, Чимин, не переживай, я рядом, и скоро это пройдет. Тебе станет легче. — были бы силы, омега бы усмехнулся, ядовито и безжалостно. Легче ему уж точно не станет, дальше только нескончаемая тьма будет и течка только ненадолго перекрыла ее собой. — Юнги, прекрати издеваться и сделай это! Я хочу не только из-за течки, и тебе это известно. — странная смелость и удушающее отвращение к себе. Что с ним стало? Можно ли упасть еще ниже? Оказывается, что падать можно бесконечно и легко. — Ты слишком слаб, мульквисин мой. Мы отложим это на лучшее время. — Если ты не хочешь, чтобы я тебя возненавидел, то сделаешь это. Разделишь со мной ложе, подаришь мне близость с тобой, станешь моим альфой и позволишь забыться в твоих объятиях. — Ми обхватил губами палец мужчины, бесстыдно начиная посасывать его и смело глядя своими затуманенными похотью глазами.       Он впервые желал сильно и безудержно, до боли во всех окончаниях, до криков беспомощности. И Юнги не смел не подчиниться. Он стянул с себя дорогую и мешающую ткань одежд и накрыл маленькое тело собой. Провел носом по щеке и уткнулся в манящую шею, ладони опустил на худые бедра и развел их в стороны, поглаживая нежную кожу. Чимин поцеловал жадно, отчасти грубо и чуть кусая тонкую губу альфы. Никакую нежность, что так хотел подарить ему мужчина, он не принял, высмеял ее и отверг, обрушивая на альфу всю свою боль, добавляя желание и перерождая свою слабость и любовь в силу. Тяжелый выдох прошелся по спальне, когда Юнги вошел в податливое тело, Ми со всей пылкостью и со слезами в глазах подался навстречу, простонал имя мужчины совсем тихо, почти бесшумно, закусывая губы, не желая ни на минуту закрыть своих покрасневших глаз. Юнги двигался резко, порывисто и быстро, так как нужно было им обоим. То, что происходило, стало их клятвой — Чимин себя с этим мужчиной связал бесцветными нитями, больше он никого и никогда кроме него, даже если этот день последний, и утром омегу уже ждет плаха или разлука с альфой. Это не важно, сколько бы времени ни прошло, нити не исчезнут, любовь не умрет и сердце для него одного биться будет. Ми больше не кисэн, он главное правило нарушил: он полюбил и сам же себе приговор этим подписал. Соленые капли остались на щеках и подушках, влажное лицо Юнги и его обеспокоенный взгляд; все стало слишком размытым и будто бы ненастоящим. — Чимин! — хрипло выдохнул альфа, мальчик только разбито улыбнулся, смахнул со лба Мина влажные пряди слипшихся волос и коснулся губ, уже более мягко, спокойно, уже без былой страсти и нетерпеливости. Юнги же сделал несколько плавных толчков, и омега почувствовал внутри набухающий узел. Он приготовился к боли, сжал кожу на плечах мужчины и зажмурился. Все прошлые разы было ужасно, неприятно и нестерпимо унизительно, омега не ждал ничего хорошего даже с Юнги, но и половины той боли не было, только чуть тянущие ощущения и несдержанный вскрик мужчины над ухом. Сцепка, кисэн всхлипнул, кончая и безвольно обмякая в руках альфы, следом внутри разлилось тепло. Темноволосая голова опустилась на грудь Ми, он успокаивающе провел по волосам своего господина, но не прошло и пары минут, как тот поднял лицо и омега сжался от внимательного и серьезного взгляда Юнги. — Твоя вина, что позволил. Моя, что слишком легко сдался. — Нет ничьей вины, я хотел этого и ты желал не меньше. Хоть раз в жизни, поступив так, как мне хотелось, я не собираюсь корить себя за это. И это случится еще не раз, я собираюсь насладиться близостью с тобой сполна, очистить свое тело твоими руками, навсегда оставить твой вкус на своих губах и просто любить, пока дозволено, пока никто не отнял тебя.       «Пока нас не разлучат, моя любовь», — добавил омега и снова приник к вечно сухим губам, впервые за долгое время позволяя себе искреннюю улыбку.       Кажется прошло около суток, когда они выбрались из постели. Юнги на руках отнес Чимина в цимдильбан, мальчишка противился совместному купанию, это было запрещено традициями, но альфа только усмехнулся и усадил обессиленного и расслабленного омегу к себе на колени и снял с него легкую ткань шелкового халата. — Такой прекрасный… — прошептал мужчина, смывая цветочной водой с тела юноши усталость. Течка отступила, Ми уже мог более ясно и спокойно соображать, он понимал, что завтра предстоит обед у королевы-пи, и не думать об этом не получалось. Он слышал, что это женщина необычайной красоты и редкого ума, покорившая сердце Вана настолько, что он даже наложниц не имел. Омега видел ее спокойной, величественной и с превосходством во взгляде холодных глаз. Пока Юнги шептал ему на ухо нежные слова, медленно омывая теплой водой, Ми лишь молил о новом дне рядом с ним. — Поставь мне метку. — вдруг выпалил кисэн, пока альфа надевал на него чистые вещи, прекрасный темно-синий ханбок с причудливыми узорами на юбке. — Только в день нашей свадьбы. — К чему ждать? Я хочу сейчас, Юнги. — Чимин уткнулся носом мужчине в шею, млея от того, как сильные руки обняли его. — Есть обычаи, и мое желание их не нарушать. Завтра я сообщу моей великой госпоже, что я избрал тебя, попрошу позволения на наш брак и начнется подготовка к этому великому дню, мой мульквисин.       Ми только поджал губы и ничего не ответил. Мечты Юнги были такими беспечными, чистыми, омега не смел их рушить своей правдой, но и поверить в них, как бы не силился, тоже не мог. Слишком прекрасно для того, чтобы стать явью. Кисэн поцеловал бледные и тонкие пальцы своего господина, запоминая их мягкость и тепло, подавляя волну боли изнутри и с тяжелым камнем на душе укладывая ладонь на родную грудь, где билось то, ради чего Чимин отдал бы всего себя не раздумывая. Его господин был таким счастливым, улыбался и с улыбкой рассказывал сюжет какой-то одной из своих любимых книг. Лисьи глаза своим светом и умиротворением ненадолго залечивали раны внутри омеги. Он, не отрываясь, смотрел в них, наслаждаясь низким и хрипловатым голосом, а Юнги целовал ласково и шептал о том, что скоро Чимин наденет на себя лучшие одежды, сядет в лучший паланкин, и главный храм столицы откроет для него свои двери.       Ми только кивал, гладил мужчину по щеке и умирал внутри. Он хотел этого всего больше, чем Юнги, ему бы закричать от того, как желала душа счастья, как просил он о капле сочувствия у судьбы, небес, но, кажется, он отдал слишком мало, чтобы получить эту милость. Чаша страданий не наполнилась еще, и боль еще более сильная, безжалостная ждет, пока ее выпьют, шипит ядовито своими кровавыми каплями и ждет. Чимин тоже ждет, засыпая в руках своего господина, бесшумно льет слезы и целует альфу в лоб. Хоть надышаться им пока можно, чтобы после осталось хоть что-то. — Мне бы еще день с тобой и этого уже много, Юнги.

***

      Было позднее утро, когда Тэхен выбрался из постели, кутаясь в верх одежды Хосока. Он первым делом отправился в свой сад; на улице было прохладно, небо заволокло тучами, а ветер оставлял колючие поцелуи на коже. Омега велел, как всегда, принести ему завтрак, а сам удобно устроился у ожившего благодаря ему прудика, смотрел на трех рыбок, что пару дней назад подарил альфа, и опустил кончики пальцев в воду. — Мой господин прислал вам новые ханбоки, приказал выбрать один для свадьбы главы на следующей неделе. — тихо шепнул слуга, подавая чашу с рисом и склоняя голову. Тэхен резко повернул голову, шокировано пытаясь понять, не послышалось ли ему. — Глава и Чинджу заключат брак? — прислужник только кивнул, следом покидая сад и возвращаясь в дом.       Аппетит резко пропал. Омега направился прямиком к Хосоку за объяснениями и причинами таких решений. Альфа как всегда тренировал бойцов, не спуская внимательного взора со своих едра, не стесняясь в выражениях и громко крича при ошибках. Увидев кисэн, Чон улыбнулся неприкрыто счастливо и притянул к себе за талию, зарываясь носом в темные пряди волос. Тэхен уперся ладонями в сильные плечи, не позволил себя поцеловать и хмуро посмотрел на своего мужчину. — За что он так с моим братом? В чем он провинился? Джина ведь и не спросил никто. Приказали и швырнули в лицо золотом, чтобы сверкал на зависть другим, да? — Тэ обиженно отвернул лицо, на что Хосок силой заставил его посмотреть ему в глаза. — Не мне и уж точно не тебе решения главы обсуждать! Не наше дело, вишня! Намджун пожелал этого брака, значит он будет заключен, и больше не о чем говорить! Думай о себе, а не о других, этот омега больше не брат тебе, он — жених главы Ссан Ен Пха. Новая жизнь, новое положение и власть в его руках. Ты будешь перед ним склонять голову, понимаешь? Я не буду потому, что альфа, но тебе придется. Забудь о прошлом. Ступив на порог этого логова, ты должен был понять, что как прежде не будет, Тэхен. Перестань такие речи, иначе я накажу тебя, брошу в подвал к пленникам, поверь, я это могу, и то, что души в тебе не чаю, не поможет. Ты должен повиноваться, жить по нашим правилам потому, что ты мой омега. Свое имя позорить я не позволю даже тебе. А теперь уйди с глаз! — Чон оттолкнул кисэн от себя и дал знак одному из едра, тот мягко коснулся плеча юноши и указал рукой на вход в логово. Тэ только усмехнулся и сплюнул под ноги своему господину, а затем в мгновение ока выхватил у бойца небольшой нож из-под пояса. Без сожаления собрал свои прекрасные волосы рукой и отрезал, кидая к ногам Хосока пряди и оружие. — В подвал его. — низко прорычал альфа и отвернулся. Кричать и вырываться Тэхен не стал, слишком много гордости в нем было, в темном и сыром помещении он только забился в угол и заплакал горько. Он не мог сказать, что своего господина любил, что чувства к нему сердце сильно ранили, нет, но он ему доверял безропотно, любой приказ Хосока выполнил бы, не задумываясь, и думал, что это обоюдно. Все оказалось намного проще — отношения хозяина и раба, не более. Тэхен верил до этого дня, что слова «мой омега» правдивы, что Чон его уважает, не считает только шлюхой личной. Ошибся. Почему он также, как и остальные его братья, так хотел этого странного счастья, любви и покоя, если изначально было понятно, что этого не будет. Потому что несвободны. Их скорее растерзают, чем дадут из клетки выпорхнуть, пусть даже хоть на мгновение. Омега провел ладонью по остаткам волос и усмехнулся, ему было не жаль, стало легче, свободнее. А когда через пару часов тяжелая дверь темницы отворилась и вошли трое больших и сильных альф с недвусмысленными улыбками на губах, Тэхен сам стянул с себя одежду, сам откинулся на ледяной и сырой пол и не посмел глаз закрыть ни на секунду. Смотрел, терпел, и когда бедра окрасились теплыми яркими каплями, даже звука не произнес. Хэнсу был бы им доволен.

***

      Чонгук равнодушно смотрел на Мэя, что помогал ему одеться. Омега молчал, только расправляя складки на одежде и улыбаясь сдержанно. — Мы скоро уезжаем, господин? — Да, пора возвращаться обратно к братьям, скоро будет сражение и наконец-то я смогу подобраться к этому гадюшнику, что зовут дворцом. — Чхандоккун? Вы и в правду туда отправитесь? Я слышал это место поистине прекрасно и… — Мэй осекся, заметив тяжелый взгляд альфы на себе. — Это место я сожгу вместе с крысами, что там обитают. Они посмели позариться на то, что принадлежит мне. Забрали моего Ми, держат его там на своих золотых цепях и касаются своими уродливыми лапами! Всех их ждет смерть! — Чонгук отошел от омеги, обводя взглядом уже ставшей привычной спальню.       У Мэя внутри снова пожар ревности разгорелся, обида глодала ему нутро — ради какой-то шлюхи его любимый господин готов был дворец спалить дотла, а ему только оскорбления и грубая, лишенная каких-либо чувств близость на уже осточертевшем футоне в маленькой спальне. — Я сейчас же выезжаю домой, ты же собирай все свои вещи и приедешь через пару дней. Можешь взять с собой своих слуг, если они тебе нужны, а нет — так в логове их более чем достаточно.       Альфа молча вышел, даже не коснувшись омеги на прощание. Мэй со ступеней дома наблюдал, как он вскакивает в седло и стремительно уезжает. Господин Хо с усмешкой наблюдал за поджатыми от досады и злости губами. Глупый омега думал, что раз Чонгук позволил ему перебраться в столицу вместе с собой, раз сделал одной из своих шлюх, то дорога к его сердцу рано или поздно будет открыта. — Ты умрешь, Мэй потому, что хочешь сражаться уже заранее в проигранной тобою войне. — сказал мужчина, опрокидывая тонкое тело на постель. — Что мне тот омега? Я его изничтожу, ты меня знаешь, господин, я не остановлюсь! — на выдохе усмехнулся юноша, когда альфа резко вошел в него. — Ты слишком глуп! Ты глаза моего Чонгука видел? Когда он о нем говорил, к примеру, да я не удивлюсь, если трахая тебя, он его лицо видел, его запах вспоминал и из его губ стоны выбивал! — Я не сдамся! Я сам лично эту тварь прирежу, а утешение Гук найдет в моих объятиях. Рожу ему альфу, а затем еще и еще, пока силы не иссякнут. Супругом стану тоже я, метку носить моя шея будет и татуировку хранить под кожей мне! — омега захлебывался в своих планах, утопал в мечтах, пока мужчина вдалбливал его в смятые простыни. Хо уже видел, с какой болью жизнь будет тело этого юноши покидать, как по крупицам он сам себя и разрушит, видя то, как Чонгук на руках носит не его, а того, который желанен и нужен подобно воздуху. — Не отступлю и пускай впереди меня ждет ад, но я пройду его. Мой господин со мной будет, моей любви хватит на двоих, не сомневайся.       Ошибаются все, но Мэй делал это целенаправленно — видимо, не понял до конца, что у Чонгука к Ми и насколько сильно.

***

      Альфа скакал обратно домой, чувствовал силы, приближаясь к городу, но, ступив в него, не в логово коня повел. На холме остановился, откуда вид был как на ладони и обратил свой пылающий взгляд на величественный и кричащий о своей силе дворец, который он готовился уронить прахом к своим ногам. С Чонгуком и его яростью, тоской и любовью совладать никто бы не смог, даже у него самого не получилось. — Я уже иду к тебе, моя весна. Подожди только еще немного, Ми. Скоро твое солнце снова согреет меня своим теплом, мой маленький… — мужчина развернул коня, бросая последний взгляд на резные ворота. Он еще не ведал, а может, никогда бы и не хотел знать о том, что его смысл нашел счастье в руках другого и ему сердце отдал. И Чимину стоило молиться о том, чтобы его личный ад оставался за пределами дворцовых стен как можно дольше.