zwei.
7 сентября 2020 г., 12:08
Примечания:
В отступление от примечания в шапке: курсивом в ЭТОЙ главе выделен крупный фрагмент-воспоминание и "внутренняя речь" героя.
«Пал с неба — теперь вмят в землю»
Одинокое пребывание в доме Николаус счёл для себя непривычным. Сегодня мужчина проснулся позже обычного: утомлённый организм потребовал больше времени на восстановление сил. Спустившись вниз, на кухню, Ягер-младший обнаружил на столе остывший завтрак и аккуратный свёрток — свежую газету. Родителей, само собой, дома уже не было. Вскоре наступил полдень. К этому времени Клаус вымыл за собой посуду, полил всю растительность в доме и принялся читать газету, которую отец любезно оставил для него. Два часа после полудня. С лёгкой руки Николауса в семейном книжном шкафу началась ревизия. В первую очередь от пыли были очищены обложки и корешки. После мужчина перебрал и расставил все книги по жанрам, внутри жанров — по алфавиту. Ягер был доволен проделанной работой: его перфекционизм наконец удовлетворён, и эта куча-мала из книг больше не раздражала взгляд. Пробило четыре часа. Клаусу Ягеру совершенно нечем себя занять. Он не представлял, как проживёт в такой рутине ещё десяток дней. Не найдя больше для себя дел дома, Николаус решил прогуляться по окрестностям, пока совсем не стемнело. Накинув старое, но от этого не менее любимое, зимнее пальто, мужчина покинул дом и направился вверх по улице. Под сапогами приятно хрустел снег. Мимо проносилась ребятня с ранцами на плечах — свой уж очень затянувшийся путь со школы они удачно совмещали с игрой в снежки. Чуть впереди ещё одна группка детей лепила снеговика. Вот один снежок попал в проезжавший мимо автомобиль, и водитель недружелюбно прикрикнул на детвору, чем не вызвал у них ни капли раскаяния, а лишь сдавленные смешки. Следующий шарик из снега летел уже в сторону самого Клауса. Тот собирался было увернуться, но силы броска юнца не хватило, чтобы белый ком достиг мужчины — лишь шлёпнулся у самых сапог, вмазываясь в уже втоптанный снег. Когда-то на этой улице также играли и Клаус, и Вольф. За ними ещё всегда хвостиком таскалась соседская девчонка, которую однажды Хайн принял за мальчишку. В то время Николаус вместе с родителями на несколько дней уехал из города, чтобы навестить дедушку и бабушку. Вольфганг скучал по лучшему другу, и пытался занять себя играми дома, но выходило не очень. Вскоре мальчишке наскучило, и он решил выйти на улицу, может, там гуляет кто-то из соседских детей. Выглянув перед выходом в окно, Вольф заметил на другой стороне улицы детский силуэт, копающийся в импровизированной песочнице. Ребёнок был одет в яркую синюю майку. Точно такую же любил носить Клаус. Младший Хайн обрадовался, наивно решив, что его друг уже вернулся, и поспешил на улицу. Но каково было его удивление, когда ребёнок в песочнике оказался девчонкой. С тех самых пор малышка не отлипала от Вольфа. Тогда её звали Адель Леманн, и она была той ещё хулиганкой. Проводить время втроём было весело. По мере взросления всё больше казалось, что Леманн влюблена в Хайна, но парень не испытывал к ней тех же чувств. Сейчас Адель уже вышла замуж за какого-то профессора, сменила фамилию и укатила восвояси. Последний раз Николаус видел её в подвенечном платье. Девушка выглядела счастливой. Ноги привели Ягера на центральную улицу. У перекрёстка раньше была цветочная лавка, там Клаус покупал цветы своей некогда возлюбленной — Петре. До неё у Клауса было несерьёзное увлечение: Доротея, милая фройляйн, но глуповатая и ветреная. Встречались они недолго — оба друг другу быстро надоели. Прошло несколько лет, и Клаусу показалось, что он нашёл ту, с которой готов встретить старость. Петра была полной противоположностью Доротеи. Но, к глубокому сожалению, девушка не оправдала возложенных на неё надежд: казалась умной и рассудительной вначале, но стоило ей привыкнуть к Клаусу, как она позволила себе в устной форме выражать несогласие с действующим политическим режимом. Различия в мировоззрении разлучили пару задолго до того, как Петра набралась смелости и примкнула к одной из групп Сопротивления, поэтому она не успела запятнать биографию идейного Ягера. Скорее всего, девушки уже нет в живых. А вместо цветочной лавки открылась очередная kneipe. За воспоминаниями о прошлых отношениях в голову Клауса аккуратно проползла мысль о женитьбе. Мужчины его возраста редко оставались холостыми, так что Ягеру удалось отличиться и здесь. Правда, из-за этого на службе он нередко становился объектом обсуждения товарищей: одни его жалели, другие не верили, третьи хаяли. Но Николаусу было откровенно плевать на то, как люди относятся к нему. Некоторые даже предлагали в качестве кандидаток в жены своих сестер, подруг, совершеннолетних дочерей. Таких особо настырных, якобы сочувствующих, Клаус слал куда подальше. Уж в чём, а в услугах свахи он не нуждался. Если встретится на его пути та, что сможет заинтересовать мужчину, то Ягер добьётся её самостоятельно. Как добивался всего остального в своей жизни. На город медленно опускались сумерки, становилось холоднее, и мужчина почувствовал, что замерзает. Было принято решение остаток прогулки провести в более тёплом месте за бокалом чего-нибудь горячительного. Так Клаус оказался в пивной на углу центральной улицы. Атмосфера в этом месте была соответствующая: непонятно откуда играла музыка, если эту какофонию звуков можно было так назвать, пьяный и полупьяный народ всячески шумел, пел и танцевал. Звенели пивные кружки, чавкали набитые дешевыми закусками рты. У Николауса оказалось с собой немного денег, их хватило на снифтер коньяка (пива ему не хотелось). Предаваться пьяному веселью с незнакомым людом в планы мужчины не входило, поэтому он мирно сидел за дальним столиком, неспешно смакуя свою выпивку. Ягер был голоден, поэтому алкоголь медленно, но верно туманил его рассудок. Тем временем в питейном заведении дело шло к драке. Примерно в метре от Клауса сидел мужчина лет сорока пяти, а то и старше, и буквально заливался алкоголем, насколько ему позволяли имеющиеся за душой марки. Конечно, если у этого человека ещё была душа… Денег в кошельке мужчины было недостаточно для того, чтобы напиться до беспамятства. Зато их хватило для потери связи между мозгом и языком. В пьянице в один момент проснулась мнимая отвага и несдерживаемая агрессия. Все люди вокруг него вдруг стали свиньями, жадными ублюдками и просто уродами. Под раздачу любезностей попал и Клаус, но настроения собачиться с кем-то у него не было, поэтому он всячески старался игнорировать эту назойливую пьяную муху. В kneipe не приветствуется такого рода поведение, и вскоре изрядно надравшегося клиента выпроводят. Настало время покинуть заведение: коньяк свой Ягер прикончил, денег больше с собой нет, и находиться здесь смысла также нет. На ходу ощупывая карманы на предмет спичек, отпускной офицер вышел на улицу. Город уже окутала сгустившаяся вечерняя темнота, и людишки попрятались по своим домикам-коробочкам. Николаус устало прислонился к стене у входа в kneipe, чиркнул спичкой и поднёс этот маленький-маленький факел к зажатой в губах трубке. По языку скользнул знакомый табачный дымок, принося с собой чувство спокойствия. Он долго терпел, и вот, наконец-то, снова курит. Почти следом за Ягером из пивной выбрасывают того буйного пьяницу, отчаянно пытающегося оказывать сопротивление. Мужчина падает прямиком в снег лицом, сверху на него опускается чья-то тяжелая нога, вдавливая, прижимая к земле. Наверное, внутри всё же завязалась драка, и сейчас определился её победитель. Вжатый в сугроб человечишка брыкался, кричал ругательства, молил о пощаде. Клаусу было мерзко от такого зрелища, но влезать от не собирался. Какое ему до этого дело? Сейчас он немного пьян, пытается отдыхать, и его это не касается. Ягер закрывает глаза, снова втягивая дым, наслаждаясь подзабытыми ощущениями. Хорошим же табаком его снабдил Вольф. Вольф… В который раз за сегодняшний день в голове всплывает образ старого товарища. В который раз за месяц этот парень в воспоминаниях Ягера вырастает из хлипкого мальчишки в красавца-юношу, а после — в мужчину, воина. Одно детство, одна юность, один танк. Два друга. Один злополучный бой, снова и снова встающий перед глазами. В тот день внутри Ягера пылал пожар из гнева, переходящий в лютую ярость. «Вольф, какого чёрта ты ждёшь?!» — гауптман Ягер со всей силы сжимал в руках бинокль. Казалось, вещица вот-вот даст трещину. Сидящий внутри танка Вольфганг был пока в разы спокойнее своего командира, воспринимая этот бой как чуть затянувшуюся игру. Конечно, понимать происходящее как что-то серьёзное было сложно до определённого момента — ведь против них всего один танк. «Я знаю, что делаю» — внимательные глаза Хайна неотрывно следили за вражеской машиной в прицел. — «Чёрт. В лоб не пробью». Танк русских ловко скрылся в глубине деревни. Надо отдать им должное, играют они хорошо. Но игру пора заканчивать. Начался обстрел артиллерийскими орудиями. Снаряды один за другим стремились вниз, от соприкосновения с твердью летела в сторону земля, чуть припорошенная снегом. В деревню двинулась пехота. Тихо-тихо солдатики в белых накидках ходили вокруг и бросали гранаты в окна домов. Откуда-то из кучи дров вдруг началась внезапная атака, штабелями положившая всех, кто не успел среагировать. Игра становится серьёзней — танк не совсем один, он с поддержкой, пусть это и пехота. Тогда Клаус не придал этому особого значения, но после боя в Нефёдово мужчина усвоил раз и навсегда — даже мёртвый русский пехотинец может быть опасен. А живой — тем более. Гауптман Ягер отдаёт приказ: «башню на два часа. Цель в конюшне». Русские стреляют и промахиваются, к тому времени Вольфганг уже нацелился и ждёт команды. «Чёрт!» — шипит спустя секунды — мимо. По команде пехота выкуривает из укрытия танк, и вражеская машина послушно выкатывается, готовясь к манёвру наутёк. Ожидаемо — в их броню врезается снаряд, оглушая команду, и железо замирает. Но «иваны» быстро приходят в себя, кружатся, отстреливаются как попало, и всё же отходят и меняют позицию. Раззадоривают и раздражают. Немецкий танк наступает справа, машины идут вокруг конюшни. Водитель Ягера заводит их на позицию для засады, ломаются внезапно хрупкие стены школы, трещат под гусеницами парты, дуло сбивает к чертям глобус. Иронично — мир в буквальном смысле слова сейчас падает к ногам немецких солдат. «Попался» — ухмыляется Вольф, зажимая рукой спусковой механизм на маховике. Сейчас промахнуться было крайне тяжело. Советский танк резко останавливается, качнувшись, и больше не движется. «Цель уничтожена» — Ягер наконец-то устало выдыхает, опустив голову вниз и расслабив спину. Чёртовы свиньи, они же не боги. Одним танком скосить ряды их роты до двух единиц? Как вообще такое возможно? Неужели сам дьявол сейчас сидит внутри этой адской машины и отдаёт приказ? Другого объяснения такому искусному ведению боя гауптман подобрать не мог. Жаль, что внутри не арийцы, Клаус бы потолковал с командиром о тактике и стратегии… Недолгие размышления прерываются удивлённым полушёпотом Вольфа. «Что?..» — слово с выдохом срывается с губ Хайна, и Ягер сначала не понимает, о чём его товарищ. Но мозги быстро встают на место и мужчина резко одёргивает голову, вновь устремляя взгляд на подбитый танк. Подбитая машина снова на ходу. Сомнений нет, внутри сидит Сатана. «Заряжай!» — вновь отдаёт приказ командир. Неужели выжил весь (или почти весь) экипаж?! Как такое возможно? «Стрелять без команды» — бросает гауптман вращающему маховик наводчику Вольфу. Теперь команд не ждёт и заряжающий: после каждого выстрела сразу бросается за новым снарядом. Но «иваны» всё не унимаются, танк кружит по земле, будто это балетный класс, и все выстрелы летят мимо. «А он хорош» — машет головой Вольфганг, крепче сжимая кулак. Противники наводятся, делают выстрел и сразу отходят. Вольф отчаянно вертит башней, стараясь предугадать траекторию движения, но из засады не успевает ловить их в прицел. Танк скрывается за домом, и вдогонку пущенный снаряд лишь царапает крепкую броню. «Проклятье!» — ругается Хайн, приходя в бешенство. Но тут же раздаётся голос Ягера, который, казалось, поумерил свой гнев. «Спокойствие» — глаза Николауса бегло очерчивали видимый пейзаж, а мозг отчаянно генерировал новую тактику боя. Лишние истерики рядом отвлекали. — «Сохраняй спокойствие, Вольф». Танк Ягера сходит с позиции. Теперь она бесполезна. «Ну, хорошо. Теперь только ты и я» — гауптман делает короткий вдох-рывок и отдаёт приказ. — «Заряжай! Вперёд!». Боевая машина катится по узкой улочке меж брошенных домов. И вот враги в зоне видимости, в их сторону стреляют бронебойным, но с малой неточностью попадают не туда — сшибают голубятню. Белые птицы, панически хлопая крыльями, взмывают в небо. Ягер почему-то это помнил. Танки идут почти вровень, между ними десятки метров — дома, дворики, летящие снаряды. Один из таких попадает прямиком под башню немецкой машины, за малой долей не проходя насквозь, оглушая экипаж. Клаус рефлекторно хватается за голову и кричит, но не узнаёт свой голос. Как будто это кто-то другой вопит где-то далеко, а не он сам надрывает связки до хрипа и боли в горле. «Чёрт» — медленно ощущение пространства вокруг себя возвращается к Ягеру вместе со слухом. Тогда его ушей достигает и тихое нытьё Хайна. «Я ранен. Я ранен…». «Вольф! Возьми себя в руки!» — из первого будущего шрама на щеке Ягера уже крупными струйками сочилась алая кровь, но тот будто бы не обращал внимания и продолжал шипеть на товарища. — «Ты, что, хочешь тут сдохнуть?!» «Я не смогу…» — не унимался Вольфганг, всё смотрел на свою раненую руку. Тогда Ягер отрывается от наблюдения за русскими и, чуть спустившись, наклоняется к раненому. Мужчину вновь переполняет гнев. «ВОЛЬФ!» — кричит гауптман и тяжело дышащий товарищ наконец поворачивает голову назад, смотря на командира. Смерив Хайна недобрым взглядом, Клаус более спокойным тоном продолжил: «Приготовиться к стрельбе, солдат». У самого Ягера тоже с большим трудом получается держать дыхание ровным. Вольф растирает кровь об лицо, разминает руку, сжимая ладонь в кулак и разжимая обратно, будто бы это ослабит боль, но лучше не становится. В это время в голову Николауса прокрадывается очевидный факт. И гауптман идёт на поводу у нового плана, отдаёт новый приказ: «Водитель! Наперерез к стене дома марш!». Он меняет траекторию движения. Уходит резко вправо. Выкатываясь из-за деревянного дома, Ягер видит вражеский танк и дуло, устремлённое влево. Туда, где они сейчас должны были ехать. Туда, где их определённо ждали. Ловко же он их обманул, да? А башня и не двигается. Действительно — его явно не ждали слева. Клаус издаёт что-то нечленораздельное, какой-то первобытный клич для атаки, и Вольф стреляет. И танк подбит снова? Медленно башня противников поворачивается на них. Дело принимает опасный оборот и Николаус вопит: «Чёрт! Заряжай! Целься в бензобак!». Если танк не берут бронебойные и осколочные, его возьмёт огонь. Раздаются выстрелы, взрывается горючее — и вражеский танк горит. Вот она — желанная победа в изматывающем бою, которая принесла бы Клаусу геройскую славу. Беда только в одном. Их танк тоже подбит. Ягер медленно выползает из командирской башенки, с трудом открыв двустворчатую крышку люка. Щека молодого гауптмана поцелована войной, кровь размазана по всей правой стороне лица и капает на форму. Дыхание сбилось, оно рваное, резкое, краткое, а сердце стучит как бешеное. А русский. Русский, вашу мать, стоит на ногах у объятого огнём танка. Стоит и смотрит так, будто бы он не побеждён. И дышит так глубоко, так громко, что Ягер, казалось, слышит его вдохи, почти чувствует выдохи своей кожей. Так бесит, так раздражает, ну почему ты никак не подохнешь?! Что-то напоминающее звериный рык срывается с губ Клауса, и он делает единственный выстрел из своего личного оружия, уже не видя, куда. Да ещё и левой рукой. Попал, не попал — уже не важно, его глаза закрываются и он проваливается в пустоту, прижимаясь здоровой щекой к плечу, чувствуя, как на согнутом пальце повис пистолет. Он больше не слышал, как внизу жалобно выл его лучший друг Вольфганг Хайн, потому что тот замолчал навсегда. Воспоминание растворилось в темноте вечера, и Николаус так и остался стоять с закрытыми глазами у входа в паб. Его друга больше нет, а их последний обмен фразами был такой, будто бы они и не связаны вовсе никак, просто злой командир и напуганный подчинённый. Клаус будет сожалеть об этом всю жизнь. Оставалось только надеяться, что смерть настигла Вольфа быстро. Что тот не корчился в агонии, как после бился в ней Ягер. Николаусу было страшно представлять смерть друга, но мысли об этом навязчиво влезали в его голову: вот броню их танка разрезает чужой снаряд, и Хайн оказывается в железном плену. Рука мужчины мёртвой хваткой сжимает рукоять маховика. Ещё страшнее было понимать, что Хайн мог не умереть сразу. Что наводчик в свои последние минуты сидел у прицела, привалившись набок, и из последних сил шептал: «помогите…». Странно, что сейчас, в воспоминаниях Ягера, у Вольфганга такой тонкий голос, похожий на женский. «…ите…кто-нибудь! Помогите!» Клаус резко распахивает глаза и сначала никак не может сфокусироваться — алкоголь всё ещё туманит голову и размывает мир вокруг. Наконец, к мужчине вернулась чёткость зрения, и взгляд его иглами воткнулся в уже знакомого пьянчугу. Вот только теперь он не жалобно скулил под чьим-то сапогом, а сам норовил загнать под себя кого послабее. Видимо, под горячую руку попала проходившая мимо девушка, и теперь звала на помощь, пытаясь отбиться от цепких лап, но ей банально не хватало сил совладать с противником другой весовой категории. Нет, ну это уже не лезло ни в какие ворота, и Николаус не может больше терпеть подобный беспредел. Он срывается с места и в несколько больших шагов пересекает улицу поперёк. Оказавшись рядом с девушкой, Ягер резким движением цепляется за руку мужчины чуть ниже локтя и, сжимая ладонь, резко дёргает на себя. Элемент неожиданности своё дело сыграл, и Клаусу удаётся освободить девушку от нападавшего. Та чуть было не рухнула на землю, на секунду потеряв равновесие. Тем временем офицер одним рывком припечатал мужчину к стене дома, правым предплечьем прижимая его горло почти вплотную к твердой поверхности, додавливая локтём. Явно не понимая, что происходит, несостоявшийся насильник махал руками из стороны в сторону, и вскоре один из ударов чисто случайно достигает своей цели, коей оказывается правая щека Клауса. Тот недовольно шикает, одним ударом коленом в живот заставляя согнуться оппонента пополам. Теперь его руки во власти Клауса, и из этой хватки выхода нет. Ягер резко разворачивает мужчину к себе спиной, заламывает ему руки и вмазывает лицом в холодную кирпичную стену, не оставляя ни единого пути к отступлению. — Ты кто такой?! Да пусти! Урою, гад! — не унимался пьяный товарищ по кабаку, дёргая плечами, ногами, пытаясь зацепить пятками Клауса и каким-то чудом ускользнуть. Но пока не выходило. — На твоём месте я бы помалкивал, — Николаус сам удивился своему ровному тону, настолько быстро успокоился алкоголь в его крови. — Ты. Позор арийской нации. Пьяная свинья. Чем ты лучше этих грязных нелюдей? — Пусти! Пусти, сука! — всё не унимался мужчина, но Ягер остался слеп к такой деликатной просьбе, лишь крепче сжал его запястья и сильнее придавил к стене. — Будешь продолжать брыкаться, и я отделаю тебя так, что твои внутренности станут наружностями, — поведение пьяницы выводило Клауса из себя. — Я ясно изъясняюсь? Озлобленный мужчина в последний раз резко дёрнул плечом в немом протесте, и попытки вырваться прекратились. Осталось только недовольное сопение. Так дышит загнанный в угол пёс. — Вот и славно. Мы друг друга поняли. Имя, звание? Мужчина молчит и смотрит волком. Клаус повторяет. — Имя. Звание. Ответа не следует. Глаза, что злобно смотрели в упор, теперь стыдливо опущены вниз, потому что по-другому от Ягера сейчас не скрыться. — Всё ясно, — офицер выдыхает. Этот человек действительно пропащий. Все нормальные люди сейчас на войне, приносят себя в жертву на благо Родины. А он!.. Николаус не ослабляет хватки, и в нём будто бы снова просыпается подобие азарта, вместе с палящей грудную клетку злостью. Желая подбавить ещё эмоций этой новой игре, Ягер склоняется к уху мужчины, отчего последний заметно напрягается всем телом. — Рано ты выполз из своего подвала, — ледяным тоном сказал офицер. — Сдать бы тебя за уклонение куда следует. Результатом Клаус остался доволен — у прижатого к стене пьяницы с лица сошла краска, и он сделался белым, почти молочным. Принялся что-то лепетать, но Ягер уже его не слушал. К ним тем временем подоспели стражи порядка, и негодяя заботливо передали в их руки. Девушка молодец, не стояла и глазела, отметил для себя офицер. Хотя, признаться, сам Николаус уже про неё и подзабыл… Тем не менее девушке хватило ума пробежаться по улицам и привести подмогу. Пока один полицейский пытался сдерживать буйного, второй хотел выслушать версию Николауса о произошедшем. Но до этого дело не дошло — пьяньчуге-таки удалось какими-то змеиными манёврами выскользнуть, освободиться и броситься бежать. Будто бы это его спасёт. Молодые напарники в форме вдвоём бросились в погоню, оставив Клауса и спасённую им девушку на, так сказать, месте преступления. Почти из каждого окна к этому времени выглядывали люди, которых привлёк странный шум, и сейчас они просто наблюдали. Девушка приваливается правым плечом к стене, пытаясь перевести дух. Поднимает левую руку и лбом упирается в ладонь. Растрёпанные светлые волосы закрывают её лицо. Сам Клаус больше не подходит к стене. Немного качается, но стоит. Снова закуривает. Так они простояли несколько минут, пока блондинка не нашла в себе силы заговорить. — Я не знаю, как… Как Вас отблагодарить за спасение… — Будет достаточно простого «спасибо», — после своих слов Николаус вновь чувствует жжение в щеке и цокает языком. Он отворачивается от девушки, чтобы она вдруг не увидела его перекошенную физиономию. — Спасибо, — девушка кивает, её голос становится чуть громче. Видимо, она подняла голову и сейчас смотрит прямо на Клауса. — Ваша щека… — Не надо о ней, — резко обрывает Ягер. На кой чёрт она вообще его сейчас рассматривает? Прошла какая-то секунда, и блондинка вновь заговорила, но голос её теперь стал более твёрдым. Будто бы это не она сейчас тут чуть было не простилась с честью, или хуже — с жизнью. — Но Вам надо остановить кровь. Что-что? Кровь? Какую кровь? Клаус берёт трубку в левую руку, освободившейся правой тянется к щеке и легко её касается, чуть размазывая алую жидкость по коже. Выставляет ладонь перед собой. Подушечки пальцев окрасились в красный. Кровь. Но откуда? Не может быть, чтобы в руках у того парня было какое-то лезвие или осколок. Удачно же он его задел — открылись ещё слабо зажившие раны. Ягер чувствует, как на его плечо ложится женская ладонь и немного тянет на себя. Мужчина послушно поворачивается и на секунду сталкивается с укоряющим взглядом серых глаз. В их обладательнице он узнаёт свою новую знакомую — учительницу фрау Дойчер. — Я живу неподалёку, — Дойчер говорила тихо, ей явно было неловко. — Дома есть аптечка. Вы позволите? Тело девушки била слабая дрожь, и Клаус удивлялся ей: попытка изнасилования — сильная травма для хрупкой женской психики, а у этой дамы хватало сил держать голос относительно ровным и предлагать свою помощь. Что ж… Вы позволите? Он позволит.***
Квартира, принадлежащая Дойчер, действительно была близко, всего в нескольких минутах пути. Вдоль узкой улочки, ведущей прямиком к школе, раскинулся небольшой жилой массив. В одном из трёхэтажных многоквартирных домов, на самом углу, и жила учительница. Николаус поднялся вслед за девушкой на второй этаж. Дойчер провернула ключ в замке и отворила дверь, впуская за порог своего ночного гостя. Оба перед входом сбили с обуви налипший, не успевший растаять снег. Молодые люди прошли на кухню, где хозяйка сразу предложила Клаусу стул и, сняв своё пальто, скрылась в темноте коридор. Видимо, направилась за аптечкой. Пока её не было, мужчина успел бегло осмотреть помещение и понять, что учительница живёт не богато. Как, в принципе, почти каждый в этой стране. Старая мебель, местами сколотая на стенах краска — не критично, но в глаза бросается. У одного из кухонных шкафчиков чуть покосилась дверца, и через образовавшуюся щелочку были видны белые чашки. Рядом на полках аккуратной стопкой было сложено несколько светлых кухонных полотенец. На крючках висела скромная кухонная утварь: одна разделочная доска, половник, лопаточка; на плите — единственная кастрюля. У обеденного стола стояло всего два стула, один из них занял сам Ягер. В холодильник Клаус заглядывать не стал. Где-то в коридоре половые доски противно скрипнули под ногами, и на кухню вернулась Дойчер. В руках она держала небольшую коробку. Внутри оказалась вата, дезинфицирующее средство, присыпка, йод… Сам Николаус считал, что получил просто мелкую царапину, а девушка натащила так много всего. Женщины всегда всё так усложняют? Учительница прикладывает вату к бутылочке с антисептиком, предупреждает мужчину, что будет неприятно. Тот молча кивает — ему не привыкать — и поворачивается к девушке правой щекой, чуть придвигаясь навстречу женским рукам. Сам при этом искоса поглядывает на неё. От внимательного взгляда Клауса учительнице не скрыться. Он отмечает, что девушка почти всё время сверлит своими серыми глазами только вату, которая постепенно впитывает в себя кровь. После Дойчер спешно опускает голову вниз. Она не смотрит на него. Почему? В дело вступает внутренний голос, который озвучивает обидные, но очевидные вещи. Клаус, почему? И дураку ясно, почему. Ей же просто противно. Или страшно. Что удивительного? Ты же видел себя в зеркале. Боже, да пусть она скорее закончит, чтобы офицер смог быстрее убраться отсюда восвояси. Ягер чувствует, как у него затекает шея, и он немного поворачивает голову вправо. В ответ на его движение Дойчер вздрагивает, бегло скользит глазами по лицу мужчины и убирает ладонь от щеки, но спустя секунду снова прикладывает к ней вату. Тем временем Николаус сосредотачивает взгляд на руках девушки. Приходит к выводу, что она ими много работает: ногти коротко подпилены, сама кожа рук сухая, даже пересушенная, и пахнет хозяйственным мылом, который узнаётся даже сквозь запах спирта. Что самое главное — Клаус замечает полное отсутствие колец на девичьих пальцах. — Так Вы не замужем, «фрау» Дойчер? Вопрос непроизвольно срывается с губ, и голос офицера как острый нож разрезает нависшую тишину. — Нет, герр Ягер, — учительница убирает использованную вату в сторону и складывает руки на коленях. — Я закончила. Наконец-то. — Хорошо, что это так. Тогда выходящий поздним вечером из Ваших дверей мужчина не вызовет подозрений у соседей. Клаус поднимается со стула, и смотрит сверху вниз на девушку. Она следит за его движением, но стоит их взглядам встретиться, как Дойчер тут же снова опускает голову вниз. В груди Николауса неприятно кольнуло от пришедшей в голову мысли: «Как я и думал — она меня тоже боится». — Говорите, не стоит бояться чужих шрамов… — Ягер вздыхает и снимает со спинки стула своё пальто. Девушка сжимает руки на коленях, но всё ещё не смотрит на него. Клаус молча надевает верхнюю одежду и отходит обратно к входной двери. — Что ж. Спасибо за первую помощь, — наконец подаёт голос мужчина, уже касаясь пальцами дверной ручки. — Доброй ночи. Когда он уже готов был уйти, за спиной вдруг раздаётся тихая женская речь. — Я боюсь не Ваших шрамов, герр Ягер. Николаус слегка поворачивает голову в направлении звука, секунду-другую смотрит боковым зрением на поникшую девушку. Не шрамов? А чего же она тогда боится? Действие алкоголя уже почти полностью выветрилось из головы, и мужчина осознаёт, что, возможно, зря пошёл следом за ней. Дойчер была в шаге от изнасилования, само собой, она напугана до чёртиков, пусть даже с виду это не совсем так. А тут ещё и он со своей страшной рожей и не менее страшной биографией, о которой девушке вообще лучше не знать. Но было ли лучше оставить её тогда одну? Может, страх перед военным выместил испуг от несостоявшейся попытки изнасилования. Клин клином? В любом случае, девушку можно понять, и Клаус понимает. Он всегда всё понимает. — Возможно, вы боитесь правильно. Не ходите больше по улицам так поздно, фройляйн Дойчер. С негромким скрипом дверь за Клаусом закрылась, но Урсула Дойчер ещё долго смотрела на неё затуманенным из-за слёз взглядом.
