Бесценная ставка

      Призрачный город. Длинная оживленная улица, украшенная бесчисленным количеством горящих фонарей, которой нет конца. И огромный ярко-красный игорный дом, в котором повисла звенящая тишина: никто не осмеливается произнести ни звука, когда играет градоначальник.              Он впервые за все сотни лет, что существует дом, решил обучить кого-то: уже доселе невиданное проявление внимания и невероятной доброты по отношению к сопернику. Более того, Хуа Чэн не посчитал действительным ни первый раунд, ни второй, ни даже третий, но разве может кто-то возразить или упрекнуть его в этом?              — Вот так? — интересуется Се Лянь, на что Хуа Чэн лишь кивает, совсем немного изменяя положение их рук.              Тук-тук, тук-тук, тук-тук.              На костях выпадает по пятерке.              С каждым разом число все увеличивалось. Любому в помещении стало ясно, что еще один бросок, и Се Ляню точно выпадет шесть на обеих игральных костях.              Однако низкий приятный голос разрезал тишину, когда градоначальник спросил:              — Гэгэ, ты, кажется, еще не сказал, что будет, если я выиграю?              Все замерли. Хозяин обратился к невзрачному на вид монаху как к «гэгэ», что заставило каждого без исключения вытянуться по струнке и навострить уши, приготовившись внимать пуще прежнего. У Ши Цинсюаня и припечатанного к потолку Лан Цяньцю в жилах застыла кровь, а сердца, кажется, перестали биться на несколько секунд.              Се Лянь же не придал этому никакого значения, всерьез задумавшись над вопросом. Он ведь от волнения совсем забыл о ставке!              Хуа Чэн, видя едва уловимый огонек паники в глазах Его Высочества, слегка приподнял уголки губ.              — Какую вещь при мне ты считаешь достаточно ценной, чтобы принять ее в качестве ставки?              — Мне все равно. Ты что-нибудь с собой прихватил?              Сань Лан почувствовал, как Се Лянь чуть сильнее сжал игральный стакан, видимо пытаясь вспомнить, если ли у него что-нибудь, достойное ставки.              До этого Се Лянь видел, как человек ставил на кон года жизни собственной дочери, поэтому идея поставить доули показалась ему до безобразия нелепой: пусть он и так являлся посмешищем всех трех миров, но отчего-то совершенно не хотелось, чтобы над ним посмеялся Сань Лан.              — Боюсь, что у меня нет ничего подходящего. Поэтому я поставлю… себя.              Если до этого все в игорном доме испытали потрясение невероятной силы, то теперь оно стало еще сильнее: некоторые демоны раскрыли рты настолько сильно, что челюсти буквально попадали на пол; у других же глаза вылетели из орбит, и бедняги были вынуждены настолько тихо, насколько возможно, ползать по полу в попытках найти их. Цинсюань издал удивленное «ах», поспешив прикрыть рот рукой, а Цяньцю, мгновенно оправившись от шока, стал еще сильнее брыкаться, чтобы отлепиться от потолка. Он хотел было закричать, что Се Лянь — глупец, раз позволил себе не только задуматься о подобной ставке, но и вслух озвучить ее, но Цинсюань, словно почувствовав это, показался ему на глаза и предупреждающе покачал головой, во все глаза уставившись на двух игроков.              У всех демонов без исключения в голове был лишь один вопрос: разве никчемная жизнь этого человека стоит хоть одного гроша?              Хуа Чэн, услышав ставку, выгнул бровь и удивленно взглянул на Его Высочество, который уверенно смотрел на демона. В самом деле, Сань Лан был готов согласиться на любое предложение Се Ляня, будь то лента Жое, шляпка доули или какая-то старая черствая маньтоу.              От взгляда на непоколебимого Се Ляня аккуратные губы сами растянулись в притягательной улыбке, и Сань Лан, усмехнувшись, едва заметно кивнул.              — Ставка принята.              Все поняли: следующий бросок точно зачтется. В помещении мгновенно стало шумно: и демоны, и люди, и даже два небожителя разразились кто бранью, кто восхищением.              — Наш градоначальник получит еще одного слугу!              — Посмотрите на него: красивый, высокий. У градоначальника прекрасный вкус!              — Градоначальник соизволил принять подобную ставку! Воистину огромное сердце!              Одна из девушек у красного полога, стоило галдежу усилиться, поспешила сказать:              — Тишина! Игрок бросает кости.              Время остановило свой ход, когда Се Лянь снял стакан с подставки. На игральных костях суммарно выпало три, и Се Лянь, про себя выдохнув, слабо улыбнулся.              Если бы на костях выпало что-то больше четырех, он бы удивился куда больше, а так жизнь с собственной сказочной неудачей не казалась ему чем-то выходящим из ряда вон.              — О, гэгэ, я выиграл, — Хуа Чэн чуть сильнее сжал холодные руки в своих, не спеша убирать их.              Стоило ему сказать это, как вновь раздались полные восхищения и благоговения возгласы:              — Что и следовало ожидать от градоначальника!              — Потрясающая удача!              Однако ни Се Лянь, ни Хуа Чэн не обращали на них никакого внимания. Краем уха они слышали брань Цяньцю, начисто лишенную хоть каких-то слов, кроме матерных, когда тот чертыхался, буравя взглядом игральные кости.              Хуа Чэн аккуратно забрал из рук Се Ляня стакан и отставил в сторону: его моментально забрала служанка. Он приподнял красный полог, выходя из-за него, и многие демонессы застыли в восхищении, мгновенно принявшись нахваливать очередной облик. Мужчины же, стоящие рядом с ними, раздраженно пихали их локтями в бока, заставляя замолчать.              — Гэгэ, пойдем, — произнес Хуа Чэн, протянув Се Ляню руку. Совсем как тогда, на горе Юйцзюнь, и небожитель не мог не засмотреться на длинные ровные пальцы с аккуратно повязанной красной нитью на среднем. Во взгляде Хуа Чэна сквозило тепло, и Се Лянь уже хотел протянуть свою руку, как его прервал громкий голос откуда-то сверху:              — Ты и правда собираешься взять демона за руку? — Цяньцю не унимался. В его глазах Собиратель цветов под кровавым дождем был никем иным, нежели отвратительной тварью, что когда-то прилюдно опозорила небожителей, поэтому он отказывался понимать и принимать представшую перед его глазами картину.              За одно мгновение тепло во взгляде Сань Лана сменилось ледяной сталью, стоило ему взглянуть на пойманную минутами ранее надоедливую игрушку. Се Лянь, заметив это, поспешил спасти ситуацию:              — Сань Лан, — тихо прошептал он, чтобы его мог расслышать только стоящий рядом человек, — могу я попросить тебя об одолжении?              — Для гэгэ все, что угодно.              — Отпусти его, — Се Лянь взглянул на утихомирившегося Цяньцю, и Хуа Чэн сделал слабый жест рукой.              В эту же секунду небожитель свалился с потолка с громким стуком, но мгновенно поднялся на ноги, силясь не потерять своего достоинства.              Лан Цяньцю смотрел на Хуа Чэна с нескрываемым презрением, наплевав на все слова Цинсюаня о том, что нельзя привлекать к себе слишком много внимания. Небожитель перевел взгляд на Се Ляня и не без удивления заметил, что тот смотрит на демона с каким-то странным… доверием? Во взгляде не было ни отвращения, ни страха, и это поразило Цяньцю, заставив его хватать ртом воздух подобно выброшенной на берег рыбе.              — Ты что, в самом деле…?              — Я проиграл, — Се Лянь кивнул, а у Цяньцю будто застряли в горле все слова, которые он хотел сказать минутами ранее. Младший небожитель не понимал, как Се Лянь сохраняет спокойствие: разве его не выворачивает от одной мысли о том, что с ним может сделать Хуа Чэн?              Се Лянь не может более игнорировать протянутую ему руку, поэтому аккуратно вкладывает в нее свою: Сань Лан слегка сжимает пальцы, так, чтобы едва касаться тыльной стороны ладони Его Высочества. Они медленно, но уверенно идут к выходу из игорного дома, и все младшие демоны расступаются, без лишних слов позволяя пройти и лишь восхищенно глядя вслед.