Бесценная ставка

      Хуа Чэн вел его по городу неспешно, но не слишком медленно: ровно так, чтобы Се Лянь мог рассмотреть все, что находилось по обеим сторонам улицы. Однако все демоны, стоило им заметить градоначальника, низко кланялись, прекращая заниматься своими делами: кто-то бросал готовку на середине, кто-то спешил вернуть свою голову, оторванную в процессе уличного выступления, на место. Однако Хуа Чэн никого из них не удостоил даже взглядом, продолжая смотреть ровно перед собой.       — Сань Лан, — позвал Се Лянь, — куда ты меня ведешь?       Услышав вопрос, Хуа Чэн тепло взглянул на Его Высочество и произнес:       — В Дом Блаженства.       Подобное название наталкивало на определенные мысли практически любого, кто его слышал, и Се Лянь не был исключением. Глубоко задумавшись, он стал представлять различные картины, которые не слишком сильно отличались от того, о чем пытался предупредить его Цяньцю, и Се Лянь слегка нахмурился.       Хуа Чэн, заметив это, спросил:       — О чем думает гэгэ?       — Я никогда не посещал публичных домов, заранее прошу простить меня за неопытность.       Се Лянь, честно сказать, даже не подумывал о подобном. Из-за выбранного пути самосовершенствования ему запрещалось удовлетворять низменные желания, и за восемьсот лет он еще ни разу не нарушил это правило.       Хуа Чэн же, услышав, какие мысли посетили голову Его Высочества, удивленно выгнул бровь.       — Дом Блаженства — моя резиденция. Я, как и ты, никогда в жизни не был в публичных домах.       Услышав это, Се Лянь не смог скрыть удивления.       Как раз в этот момент они дошли до берега озера. У воды находилось величественное здание, из стен которого доносились едва слышимые звуки песнопений, никогда, казалось бы, не прекращавшиеся.       Се Лянь замедлил шаг, вскоре и вовсе остановившись. Хуа Чэн также встал рядом, не отпуская чужую руку, вместо рассматривания дома уделяя все внимание Его Высочеству.       — Так значит, это твой дом, — Се Лянь не переставал разглядывать великолепное строение, разительно отличающееся от любого другого в Призрачном городе, которое ему довелось увидеть.       — Резиденция. Не дом, — поправил Сань Лан, на что Се Лянь удивился.       — Разве есть разница?       — Конечно, есть. Дома есть домашние. Место, где ты живешь один, домом не зовется.       Се Лянь перевел взгляд на Хуа Чэна, продолжающего смотреть на него. Он почувствовал какую-то едва уловимую грусть в чужих словах и неосознанно сжал прохладную руку чуть сильнее. Сань Лан на это улыбнулся одними уголками губ, но улыбка эта удивительной теплотой сквозила во взгляде, когда он смотрел на Се Ляня.       Прежде, чем небожитель успел обдумать свои слова, он, руководствуясь велением сердца, произнес:       — Теперь я буду жить с тобой. Возможно, резиденция станет для тебя домом.       Хуа Чэн, услышав это, не смог скрыть удивления. Однако уже очень скоро оно сменилось счастьем: он улыбнулся шире и чуть наклонил голову, заметив, как вспыхнули щеки Се Ляня, стоило ему понять смысл сказанного.       — Пойдем, гэгэ, — Сань Лан аккуратно повел потупившего взгляд наследного принца за собой.       Оказалось, стоило им войти в дом, как Хуа Чэн сразу провел Се Ляня в главный зал. Он приподнял завесу из нанизанных на нити бусин, пропуская небожителя вперед.       Несколько очаровательных девушек пели и танцевали, легко ступая босыми ногами по толстому меховому ковру, но, заметив Хуа Чэна, поклонились ему и поспешили покинуть помещение, оставляя мужчин наедине.       Сань Лан повел Се Ляня к длинной кушетке из черного нефрита, предлагая сесть, и, стоило Его Высочеству сделать это, сам присел рядом. Одна служанка поспешила принести кувшин с вином и сразу покинула зал: когда она вышла, нити с бусинами издали едва уловимый приятный звук.       Се Лянь не знал, что будет делать Хуа Чэн, но по непонятным причинам совершенно не переживал: в глубине души он был уверен, что тот ни за что не совершит чего-то, что не понравится Се Ляню.       Сань Лан в это время протянул руку к вину, наполнил чашу и спросил:       — Гэгэ, выпьешь?       Избранный путь самосовершенствования также запрещал Се Ляню пить алкоголь, но иногда — крайне редко — это правило можно было нарушать. Отчего-то Его Высочеству захотелось сделать это именно сегодня, поэтому он кивнул в ответ, принял чашу и сделал несколько крупных глотков, осушив ее наполовину.       Хуа Чэн, хмыкнув, наполнил собственную и припал к ней губами. Се Лянь оторвался от разглядывания красного вина и взглянул на пьющего Сань Лана, дольше положенного задержавшись на дергающемся с каждым новым глотком выразительном кадыке. Хуа Чэн, сделав последний глоток, перевел взгляд на смотрящего на его шею Се Ляня и, отняв чашу ото рта, усмехнулся.       — Сань Лан, что мы будем делать? — выпив еще немного, поинтересовался Се Лянь, облокотившись на спинку кушетки и вытянув ноги. Он уже слегка расслабился, ведь, несмотря на то, что ему не одна сотня лет, устойчивости к алкоголю как не было, так и нет: он не так часто пьет, чтобы она выработалась. А вот Хуа Чэн, напротив, нисколько не пьянел ни от одной чаши, ни от сто одной.       — А что бы тебе хотелось? — Сань Лан по новой медленно налил вино и себе, и Се Ляню, а затем повернулся к нему, оперевшись локтем о спинку кушетки и подтянув под себя одну ногу. Он снова улыбался, и улыбка эта удивительным образом притягивала к себе взгляд: Се Лянь задержался на красивых красных губах, блестящих от вина, и Хуа Чэн проследил за светло-карими глазами, цвет которых чуть потемнел — совсем немного, но это не скрылось от внимательного Сань Лана.       Когда Се Лянь снова поднял взгляд, Хуа Чэн почувствовал, что тонет. Его Высочество с легким румянцем на щеках, ярким взглядом и чуть приоткрытыми губами выглядел настолько притягательно и невероятно красиво, что Сань Лан, кажется, влюбился в него по новой. Он убрал свою чашу, и Се Лянь, сделав несколько глотков, повторил действие Сань Лана: все-таки у него на дне теперь плескалась лишь пара капель.       Повинуясь минутному порыву, Хуа Чэн наклонился ближе, легко касаясь своими губами чужих. Он не прикрывал глаз, следя за реакцией Се Ляня, который замер, удивленно смотря на Сань Лана. Хуа Чэн, ожидая, когда Его Высочество ответит на поцелуй, не спешил углублять его, даря лишь невесомые прикосновения. Се Лянь же не знал, как поступить: он еще ни разу в своей жизни не целовался, поэтому растерялся и смутился, но почему-то сердце стало биться быстрее, словно ему, трепещущему в грудной клетке, отчаянно хотелось ответить Сань Лану.       Се Лянь, прикрыв глаза, принялся неумело отвечать на поцелуй, но вдруг почувствовал чужой настойчивый язык на своих губах. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но тем самым лишь позволил Хуа Чэну углубить поцелуй.       Теперь-то Се Лянь растерялся окончательно. Отчетливо почувствовав чужой язык, коснувшийся его собственного, он открыл глаза, уставившись на Сань Лана. Се Лянь коснулся руками сильной груди, слегка надавливая: этого было достаточно, чтобы Хуа Чэн сразу же отстранился. Он коснулся длинных послушных волос, пропуская пряди через пальцы, и посмотрел на Се Ляня все с той же неизменной теплотой, только теперь небожитель видел во взгляде еще что-то, практически неразличимое.       — Сань Лан…       — Прости, гэгэ. Тебе было неприятно? — стоило ему задать вопрос, как это «что-то» во взгляде усилилось, и теперь Се Лянь понял: Хуа Чэн переживал.       Спустя минуту, показавшуюся Сань Лану вечностью и потраченную небожителем на разбор собственных ощущений и чувств, Се Лянь произнес:       — Нет, я просто… — он запнулся, не решаясь договаривать фразу, на что Хуа Чэн лишь слегка приподнял бровь. — Не знаю, что мне делать.       Услышав это, Сань Лан улыбнулся, заправив прядь за ухо наследного принца.       — Просто повторяй за мной. Гэгэ не стоит переживать.       Се Лянь кивнул, и Хуа Чэн снова поцеловал его. Он все еще не убрал руки с груди Сань Лана, поэтому, вновь почувствовав чужой язык, сжал в них красную ткань дорогих одежд, попытавшись повторить движения Хуа Чэна: он сплел свой язык с чужим — медленно, неспешно, — определив темп поцелуя, и стал шумно дышать через нос. Се Ляню казалось, что весь воздух выбили из легких, а сердце, будто взбунтовавшись, начало быстро отбивать удар за ударом, что громко отдавались в ушах.       Сань Лан определенно умел целоваться. За талию он аккуратно притянул принца ближе к себе, и тот расслабился в его руках, наслаждаясь. Се Лянь переместил одну руку на щеку Хуа Чэна, нежно касаясь ее: для Сань Лана это прикосновение оказалось приятным горячим жаром, и он, некоторое время позволив Се Ляню гладить холодную кожу, в конце концов накрыл чужую ладонь своей, отнимая от лица и переплетая пальцы.       Се Лянь чувствовал, будто температура его тела резко подскочила на несколько градусов и, разорвав поцелуй, обессиленно уронил голову на чужое плечо. Хуа Чэн неспешно поглаживал его ладонь, и вся сложившаяся ситуация казалась до безумия правильной.       Будто они должны были сидеть вот так еще много-много лет назад.       — Все хорошо? — тихо спрашивает Сань Лан, и от звука его низкого вкрадчивого голоса у Се Ляня пробегаются по телу мурашки. Вместо ответа он трется лбом о чужое плечо, и от этого действия совсем рядом раздается смешок. Хуа Чэн касается губами его виска, и Се Лянь сильнее сжимает руку.       Почувствовав, что где-то в районе паха произошло то, чего ранее не случалось, Се Лянь не знал, как себя вести. Он не думал, что его может возбудить один лишь поцелуй, и теперь смиренно ждал, когда ноющее чувство поутихнет, но оно все никак не хотело ослабевать.       Се Лянь поднял голову и взглянул во внимательные глаза напротив.       — Что-то случилось? — интересуется Хуа Чэн, а наследный принц лишь отводит глаза и предательски краснеет, не в силах сказать. Сань Лан, будто поняв, что произошло, улыбается: — Гэгэ, если хочешь, я могу помочь.       Се Лянь снова поднимает взгляд и теперь смотрит с какой-то призрачной надеждой, смешанной с сильным смущением, и Хуа Чэн понимает его без слов.       Он легко коснулся чужой груди, и Се Лянь, убрав доули со спины, послушно лег на кушетку, а под его голову Сань Лан сразу же подложил большую мягкую подушку, находившуюся ранее недалеко от него. Хуа Чэн принялся медленно развязывать пояс монашеского одеяния, а Се Лянь лишь неотрывно следил за его действиями.       Почему-то ему вовсе не хотелось прерывать Сань Лана, хотя в голове крутились правила запрета. Но в голову ударил алкоголь, да и к тому же он уже сознательно нарушил сегодня одно.       Хуа Чэн тем временем уже разобрался с поясом и теперь распахнул одежды, оголяя белую грудь с двумя алеющими бусинками сосков. Се Лянь, заметив, с каким взглядом тот смотрит на него, зардел еще сильнее, прикрывая лицо рукой.       Сань Лан, увидев, что возлюбленный пытается закрыться, осторожно коснулся его запястья, отводя руку в сторону:       — Гэгэ, не прячься. Посмотри на меня.       Се Лянь в очередной раз послушался, взглянув на нависающего над ним мужчину. Хуа Чэн приблизился, успокаивающе целуя, и Се Лянь на секунду забылся, от чего из груди вырвался тихий стон наслаждения. Услышав его, Сань Лан улыбнулся в поцелуй.       Он коснулся возбужденного члена через ткань легких штанов, на что Се Лянь выгнулся дугой, разорвав поцелуй и запрокинув голову: он был слишком чувствительным, и теперь, когда другой человек трогал его там, не мог сдержаться. Се Лянь прикусил губу, стараясь подавить стоны, от чего получались какие-то невнятные мычания, когда Хуа Чэн дорожкой поцелуев спустился к шее. Он коснулся языком чуть солоноватой кожи, и Се Лянь зарылся рукой в черные непослушные волосы, прикрывая глаза.       Сань Лан оторвался от шеи и коснулся соска, облизывая горошину, вбирая в рот и посасывая, при этом гладя рукой чужое возбуждение. Се Лянь от ярких ощущений попытался свести ноги вместе, но Хуа Чэн не позволил, вставив между ними колено. Чувствуя, как Се Лянь с каждой секундой возбуждается все сильнее, он выпустил сосок изо рта с негромким звуком и отстранился.       — Гэгэ, приподнимись, — Хуа Чэн говорит тихо, но от возбуждения голос звучит еще ниже, чем обычно, и Се Лянь слушается, позволяя раздеть себя.       Затуманенным легкой дымкой взглядом он смотрит на Хуа Чэна, опустившегося к его члену, и неуверенно произносит:       — Сань Лан, не стоит…       Но тот игнорирует его, вместо этого вбирая член в рот.       Хуа Чэн обводит головку языком, при этом неотрывно следя за реакцией Се Ляня: он стонет, не успев прикусить губу, и смотрит на Сань Лана из-под длинных ресниц. Тот начинает двигать головой, вбирая член наполовину, и помогает рукой. Се Лянь совсем легко подмахивает бедрами, будто неуверенно, и Хуа Чэн, расслабив горло, берет еще глубже, заставляя любовника вновь выгнуться. Дыхание Се Ляня становится сбивчивым, сам он покрывается капельками пота, чувствуя, как Сань Лан горячим языком обводит ствол, касается уздечки, заставляя любовника сжать его волосы.       Хуа Чэн посасывает головку, и Се Лянь чувствует, что больше не выдержит. Он чуть тянет черные пряди, и мужчина сразу же отстраняется, вопросительно глядя на любимого.       — Сань Лан, — он вновь повторяет имя, которое от возбуждения теперь звучит совсем по-другому — интимно, полушепотом, — заставляя Хуа Чэна едва заметно вздрогнуть. Его зрачок расширяется, стоит ему услышать: — Если ты не перестанешь, я…       Сань Лан все понимает, приподнимаясь. Он смотрит на растрепанного раскрасневшегося Се Ляня с нескрываемым желанием в глубине глаз: небожитель осознает, что ему наверняка трудно сдерживаться, но он все еще находит в себе силы на это.       — Гэгэ, мы можем остановиться на этом, — произносит Хуа Чэн, на что Се Лянь, чуть подумав, лишь отрицательно покачивает головой. Сань Лан некоторое время смотрит на него, а затем, улыбнувшись, говорит: — Дай мне минуту.       Он выходит из зала, оставляя Се Ляня одного, и возвращается уже с небольшой бутылью какого-то ароматного масла. Стоит ему убрать пробку, как помещение заполняет приятный запах. Однако определить, какому растению он принадлежит, Се Лянь так и не смог, быстро переключив внимание на Хуа Чэна, выливающего это самое масло на длинные тонкие пальцы.       Сань Лан аккуратно касается ануса, и Се Лянь испуганно открывает глаза.       — Не бойся, гэгэ, я не причиню тебе боль, — несмотря на то, что наследный принц за свою долгую жизнь уже много чего повидал и почувствовал, еще никто и никогда не трогал его там, поэтому он не знал, чего ожидать. Однако слова Хуа Чэна и уверенность, с которой он их произнес, успокоили Се Ляня, и он лишь кивнул.       Мужчина проталкивает смазанный палец внутрь, и это, как он и говорил, не доставляет никакого дискомфорта: появляются только непонятные ощущения заполненности, незнакомой ранее Се Ляню. Хуа Чэн действует очень аккуратно, стараясь никак не навредить любимому, когда постепенно вводит внутрь еще два пальца. Он долго и терпеливо растягивает Се Ляня, подготавливая к своему размеру, и глаза наследного принца шокировано раскрываются, когда Хуа Чэн вставляет четвертый.       — Ты… — Се Лянь приподнимается на локтях, чтобы посмотреть на Сань Лана.       Хуа Чэн лишь кивает, задевая простату, от чего все слова застревают в горле Се Ляня, и он беззвучно открывает рот, откидываясь обратно на подушку. Его растягивают еще некоторое время, после чего Сань Лан вынимает пальцы, и теперь Се Ляню непривычным кажется уже чувство пустоты.       Он слышит, как Хуа Чэн возится со своей одеждой, снимая только низ — нетерпеливо, шумно, будто не желая заставлять ждать ни себя, ни любимого, — а затем вновь берет масло. Теперь Сань Лан размазывает его по члену, и Се Лянь краем глаза замечает, что у Хуа Чэна действительно такой размер, которому необходимо четыре пальца.       Сань Лан приставляет головку к анусу, и Се Лянь рефлекторно сжимается.       — Расслабься, — шепчет Хуа Чэн и целует возлюбленного, отвлекая его от того, что сейчас должно произойти. Стоит Се Ляню в самом деле расслабиться, как Сань Лан начинает входить, и старший, зажмурившись и нахмурившись, мычит в поцелуй.       Ощущения неприятные настолько, что у Се Ляня в уголках глаз собираются слезы, но Хуа Чэн, заметив это, не позволяет им пролиться, нежно сцеловывая. Он перестает двигаться, позволяя Се Ляню привыкнуть к нему, и касается губами складки между бровей, лба, щек, покрывая красивое лицо поцелуями.       Спустя некоторое время Се Лянь слабо кивает, и Хуа Чэн начинает двигаться. Ему хочется наращивать темп, но он в первую очередь думает о Се Ляне, поэтому сдерживается, толкаясь достаточно медленно.       Се Лянь дышит шумно и сбивчиво, но, стоит Сань Лану снова попасть по простате, как срывается на полустон, обнимая мужчину ногами за талию. Поняв, как двигаться, Хуа Чэн вновь целует возлюбленного, выпивая стоны Се Ляня, которые учащаются по мере того, как Сань Лан наращивает темп.       По залу разносятся звуки шлепков бедер о бедра, температура вокруг Се Ляня повышается настолько, что еще немного, и он явно начнет плавиться под Хуа Чэном. Сплетаясь языками с Сань Ланом, он сжимает в руках темно-бордовую ткань, которой застелена кушетка, и сам не замечает, когда начинает подмахивать в такт движениям Хуа Чэна, самостоятельно насаживаясь глубже и требуя большего.       Разум окончательно помутился, когда он, разорвав поцелуй, словно в бреду стал раз за разом шептать имя.       — Сань Лан… Сань Лан… — с каждым новым толчком голос все больше срывался, и Се Лянь то шептал, то выкрикивал имя того, кто дарил ему невероятное наслаждение.       Хуа Чэн дразнил его, то замедляя темп, двигаясь совсем медленно, то ускоряясь, отчего шлепки становились еще громче.       Се Лянь приоткрыл блестящие глаза и посмотрел на Сань Лана сквозь легкую дымку, и Хуа Чэн, увидев, с каким выражением тот смотрит на него, одними губами произнес:       — Гэгэ…       Стоило Се Ляню заметить это, как он кончил с громким вскриком, начав мелко подрагивать в сильных руках. Хуа Чэн, почувствовав, как сильно тот сжал его в себе, толкнулся еще несколько раз, излившись внутрь. Он не спешил вынимать член, заглядевшись на Се Ляня, что смотрел на него с легкой полуулыбкой.       Се Лянь протянул руку и коснулся чужой щеки, Хуа Чэн же, аккуратно взяв кисть в свою, легко поцеловал ее, смотря на мужчину с такой любовью, которой, казалось бы, вообще не могло существовать в мире.       Расслабленный Се Лянь почувствовал, как его веки с каждой секундой становятся все тяжелее, будто наливаясь свинцом, и прикрыл глаза, проваливаясь в сон.