Комета

Конохагакурэ.

Деревня Скрытого Листа.

Место, где под сенью могучих деревьев и кротким взором ликов каменных Хокаге пульсировала жизнь — шумная, упорная, яростная, потерпевшая ужасающее крушение из-за Девятихвостого Демона Лиса. Горизонт, еще недавно кровавый от огней пожаров и ярости Девятихвостого, теперь был чист. Воздух, пропитанный гарью и страхом, постепенно выветривался. Спасение пришло ценой, которую деревня предпочла бы не платить. Четвертый Хокаге, Намикадзе Минато, Молния Конохи, загнал лисьего демона обратно в человеческую оболочку. И умер. Не увидев, как его деревня, истекая кровью, начинает зализывать раны.

«Героический поступок!»

Почему это слово в его уме всегда обрастало невидимыми кавычками, колючими, как шипы? Третий Хокаге, Сарутоби Хирузен, отложил папиросу и потянулся к холодному чаю. С одной стороны — да. Щит, принявший на себя главный удар. Последний рубеж. Он спас всех. Ну, или почти всех. Спас, обрекши на вечное проклятие двоих. Два сердца, едва начавших биться, стали тюрьмой и клеймом одновременно. Что может быть ужаснее, чем быть ненавидимым за то, чего ты не совершал? За то, что ты есть. Живое, дышащее напоминание о боли. И люди, эти странные, жестокие, испуганные существа, сбрасывали на них весь свой ужас той ночи. Камни. Плевки. Взгляды, от которых стынет кровь и хочется провалиться сквозь землю. Желание, чтобы ты исчез.

Тогда скажи, что сделали мы?

И правда, что же могут сделать эти две новые души? Ничего. Но людям всегда нужна была точка приложения для своего страха и горя. Живое воплощение катастрофы, которую можно презирать, стало идеальным выходом. Они не понимали слов ненависти, но впитывали ее интонацию. Не видели логики во взглядах, но чувствовали леденящий холод, исходящий от взрослых. В их мире было только три точки опоры: тепло кроватки, смутный образ улыбающихся силуэтов в самых светлых снах и друг друга. Их крошечные ручки, даже во сне, бессознательно искали и находили друг друга, сцепляясь в тугой, нерушимый узел. Хирузен нервно перебирал кипу отчетов на столе. Кабинет, такой знакомый и родной, теперь казался ему склепом, где были похоронены его покой и совесть. На этой неделе — шесть попыток. Шесть. И это не считая первого, самого страшного года, когда ярость была свежа, а раны — слишком болезненны. Если бы не Пёс… Хирузен закрыл глаза, вспоминая их последний разговор. Молодой шиноби стоял по стойке смирно, пустой взгляд устремлен в стену. Но когда Третий отдал приказ о круглосуточной охране «объектов», что-то дрогнуло. Не просто дисциплина. Что-то более острое. Личное. Последняя просьба, которую не успели озвучить. Просьба, застывшая в воздухе в момент гибели. Именно он, рискуя карьерой и жизнью, пресекал самые отчаянные попытки расправы в первые месяцы. Именно он, молчаливый и холодный, оказывался рядом, когда детский плач становился слишком одиноким. Хирузен издал указ о неприкосновенности джинчуурики. И назначил к ним, помимо Пса, еще двух из АНБУ — «Сову» и «Росомаху». Но в его отчетах было ясно: только Пёс действовал не по уставу, а по какому-то своему, внутреннему закону. Старик потянулся к отдельной папке — медицинским заключениям. Минато был гением даже в смерти. Он не просто запечатал зверя — он разделил его. Темную, хаотичную, разрушительную ярость Кьюби он унес с собой в могилу, используя как часть сделки с Шинигами. А в младшего ребёнка, Наруто, заключил чистую, гигантскую, но лишенную злого умысла энергию — светлое ядро чакры Девятихвостого. Ребенок был здоров и весел, физически ничем не отличаясь от обычных новорожденных, но всё-таки требующий постоянного мониторинга из-за связи с Кьюби. Старшая, девочка Наруко почти не отличалась от брата. К радости, в ее системе каналов не было ни намека на чужеродную чакру. Лишь странные, слабые колебания ее собственной, аномально чувствительной и пластичной. Главный медик представил теорию: пренатальный и постнатальный контакт с чудовищной энергией как собственных родителей, так и жгучей и опасной чакры лиса. Уверили, это не проблема. Чакроканалы целые, работают исправно, и это кратковременное изменение картины чакры придет в норму самостоятельно. Но проблемы доставляли даже суеверия. Старое, забытое в веках поверье всплыло, как гнилое бревно: женщина может зачать от одного мужчины только одного истинного наследника. Если же рождаются близнецы, то первый, прорвавшийся вперед, — дитя тьмы, подменыш, демон. Второй — чистый, благословенный ребенок. Те, кто застали еще живую повитуху, заклеймили демоном и первого ребенка — Наруко, и второго Наруто, по поверью считавшегося чистым, сочли оскверненным. Те, кто не видел смысла вдаваться в подробности, автоматически решили, что «демон» — Наруто. А Наруко, его точная копия, лишь «доказала» его природу. Разве могла честная женщина родить двух одинаковых детей? Значит, и она — от того же духа зла. Проще уничтожить обоих. Логика страха безупречна в своем безумии. — «Легче уничтожить…» — прошептал Хирузен, и его рука сжала ручку кресла так, что кости затрещали. Именно это предлагал ему Данзо. Его старый «друг», чей зловещий шепот раздавался в самых темных коридорах власти. Полная изоляция. Строжайшая дрессировка. Превращение в идеальное, послушное оружие без имени и прошлого. Хирузен лишь раз посетил детей после того, как Данзо ушел. Увидел, как они во сне тянутся друг к другу. Как Наруко, хмурясь, бессознательно поправляет одеяло на брате. Как Наруто спит, прижав к щеке край ее пижамки. В тот момент все доводы, вся холодная политическая целесообразность рассыпались в прах. Нет. Никто не отнимет у них детство. Никто не сделает их оружием. Никогда. Но одной его воли было мало. Проблемы росли, как головы у гидры. Деревня лежала в руинах. Кланы требовали компенсаций, ресурсов, политических уступок. Внешние враги вынюхивали слабину. И главное — Минато, при всей своей славе, нажил за свою стремительную карьеру немало врагов. Мстительных, скрытных, могущественных. Отомстить мертвому герою нельзя. Но можно… отомстить его наследию. Его детям. Приняв тяжелейшее решение, Хирузен стер «Намикадзе Минато» и «Узумаки Кушина» из родового древа близнецов из публичного пространства. Хокаге умер вместе со своей женой и детьми в день нападения, а правда о джинчуурики была засекречена под печатью высшего уровня. Для мира и для нового поколения Конохи Девятихвостый был остановлен и запечатан Четвертым ценой его жизни — точка. Никаких детей. Никаких сосудов. — «Я верю… — тихо сказал он, глядя на прорезающий ночную тьму серебряный серп луны. — Верю, что их будущее будет светлым. Таким же светлым, как это небо, которое он нам подарил». Но детям нужен был официальный опекун. В детский дом их сдавать опасно. Нужен кто-то, кто не вызовет вопросов, кто будет абсолютно нейтрален и неприметен. Кто-то, чья лояльность будет вне подозрений, потому что она будет обеспечена не идеями, а простой, ясной сделкой. Таким человеком оказался старик Ёсоку. В Конохе он жил тихо, неприметно, настолько серый и не выбирающий сторон, что его лояльность никогда не ставилась под сомнение. Он был словно тень от пыльного шкафа в углу канцелярии — все знали, что он есть, но никто не обращал внимания. Он не был сильным шиноби, не входил в клановые дрязги. Говорили, он когда-то был простым ремесленником. Снимал небольшую квартирку на окраине, рядом с заброшенной улицей. Ни с кем не ссорился, ни к кому не льнул, не высказывал мнений. Просто жил. Выполнял несложные миссии низкого ранга, пока позволяло здоровье, а потом ушел на покой, жил на пенсию за прошлые заслуги (небольшие, но документы были в порядке) и, казалось, не имел ни малейших амбиций, выращивая помидоры на крохотном огороде. Именно эта совершенная непримечательность и сделала его идеальным кандидатом в глазах совета. Ему можно было доверить «сирот войны» — он не имел ни влияния, ни амбиций, чтобы использовать их в игре. Но была и негласная, главная условие: он будет докладывать. Обо всем. О поведении детей, о визитах, о малейших отклонениях. Ёсоку покорно склонил голову. Он выглядел пожилым, сгорбленным, с тусклыми глазами, в которых читалась лишь усталость от жизни. Идеальная марионетка. — Я знал Кушину-тян, — тихо сказал он на прощание. — Добрая была девчонка. Шумная. Всегда угощала мандаринами, если видела. Не бросала старика. Это была единственная личная нота в их беседе. Для Хирузена и этого было достаточно. Значит, не будет саботажа из жестокости. А все остальное — обеспечит сделка. *** Ночь в Конохе была не просто темным временем суток. Это было состояние. Глубокое, всепоглощающее, лечебное затишье. Мир людей замирал, затаивал дыхание. Улицы пустели, и только редкие фонари, отбрасывали желтые островки света на еще не зажившие раны земли. В одной из скромных, но безопасных квартир на тихой улице, у окна стояла фигура в маске. Пес замер, облокотившись о косяк, его единственный видимый глаз был устремлен не на звезды, а вглубь комнаты, где в большой совместной кроватке спали двое детей. Он не слышал их дыхания — звук гасили толстые стены и привычка ниндзя к тишине. Но он чувствовал их присутствие. Два слабых, но неразрывных огонька чакры, сплетенных воедино, как корни одного дерева. Он прислушался. Сегодня Ёсоку должен был вернуться из еженедельного устного отчета в административном здании. Пёс поначалу встретил это назначение с ледяным недоверием. Но после нескольких визитов в квартиру, где теперь жили близнецы, он был вынужден признать: старик делал свое дело безупречно. Квартира была чистой, дети — ухоженными, накормленными, одетыми в простую, но качественную одежду. Ёсоку не проявлял к ним ни показной ласки, ни скрытой неприязни. Его забота была методичной, почти профессиональной. Как у хорошего садовника, ухаживающего за редкими, хрупкими саженцами. И в его отчетах Хирузену не было ни слова лишнего — только сухие факты: «спали хорошо», «аппетит в норме», «учились ходить, держась за руки». Никаких оценок, никаких эмоций. Но иногда… Иногда Пёс, чьи чувства были отточены годами выживания, ловил на себе взгляд старика. Взгляд из-под нависших седых бровей. Взгляд не уставшего чуунина, а нечто более острое, глубокое. В такие моменты Какаши чувствовал легкий холодок по спине. Этот человек видел больше, чем показывал. Знает больше, чем говорит. Но кто он? Шпион? Страж? Или что-то еще? Пока старик не делал ни одного враждебного движения, а дети под его крылом были в относительной безопасности, Какаши предпочитал наблюдать. Но его собственные визиты стали еще более тщательно скрываемыми. Он подошел к кроватке, движения его были бесшумными, отточенными до автоматизма, но в них не было механистичности. Он поправил сбившееся одеяло, аккуратно накрыв сначала девочку, потом мальчика. Его взгляд скользнул по их личикам. Они были похожи. Беспомощно-младенческие черты уже несли в себе обещание будущего: овальное лицо, пухлые щеки, светлые, почти белые ресницы. Но в спокойном сне угадывались прообразы родителей: разрез глаз и форма маленького рта — точь-в-точь как у Кушины. А вот эти торчащие во все стороны пучки светло-песочных волос — всецело Минато. Сэнсэй… Что-то острое и тяжелое сжалось у него под маской, в районе солнечного сплетения. Это был незнакомый спазм. Не боль потери — с ней он уже смирился, она стала частью его жизни. Это было что-то другое. Чувство чудовищной несправедливости. Неуместное желание… защитить. Не по приказу. А вопреки всему. Вопреки логике, которая говорила, что они — угроза. Вопреки шепоту Данзо в коридорах. Вопреки даже собственной усталости и желанию сбежать в очередную бессмысленную миссию. Пес покачал головой, отгоняя призраков. Прошлое не исправить. Можно только пытаться склеить осколки настоящего. Он легко, почти невесомо, провел пальцами в перчатке по головам детей — сначала по взъерошенным вихрам Наруто, потом по более аккуратным, но таким же светлым волосам Наруко. Под маской его губы дрогнули, пытаясь сложиться в нечто, похожее на улыбку. Получилось криво. Слишком непривычно. Но тепло, которое он пытался вложить в этот жест, было искренним. Единственное, что он мог им дать, кроме своей жизни в бою. Развернувшись, он ступил на подоконник, готовясь раствориться в ночи. Его взгляд в последний раз упал на спящих. На их сцепленные в слабом, но упорном объятии руки. В эту секунду Наруто во сне кряхнул и прижался лбом к плечу сестры. Наруко, не просыпаясь, повернулась к нему, обнимая его свободной ручкой. Пёс замер. Затем, не сказав ни слова, исчез в черноте за окном, оставляя за собой лишь легкое движение занавески. Ему нужно было на квартиру. Забрать купленные днем вещи: новые пеленки, две одинаковые, но разных цветов мягкие игрушки (он долго выбирал, что подойдет), пачку специального питания. И книгу. Детскую, со сказками. Про храбрых ниндзя и добрых зверей. Может, когда-нибудь он найдет в себе силы прочесть им ее. Не сейчас. Но… может быть. Дверь открылась беззвучно, и в комнату вошел Ёсоку. Он снял простые сандалии, повесил на крючок свой поношенный плащ. Он подошел к столу, где стоял чайник, и начал неторопливо готовить себе чай. Все, как всегда. Но затем его взгляд упал на кроватку. И случилась перемена. Она не была резкой. Это было подобно тому, как лед под весенним солнцем теряет свою твердость, оставаясь все тем же льдом. Его сгорбленные плечи чуть выпрямились. Он медленно подошел к спящим детям. Не прикоснулся. Просто смотрел. Его взгляд скользил по их личикам, по песочным волосам, по маленьким рукам, сцепленным вместе. — «…» — это было не слово, а всего лишь движение губ, беззвучный выдох, который не унесла даже ночная тишина. Потом он сделал несколько сложных, едва заметных знаков одной рукой — движения, которые не значили ничего для постороннего, но были наполнены смыслом. В воздухе на секунду что-то дрогнуло, и пылинки в луче ночника закружились в странном узоре. Секретный сенсорный барьер. Не для защиты от вторжения извне. Для сокрытия того, что происходит внутри, от любых посторонних «ушей». Только тогда он протянул руку. Его шершавый, покрытый шрамами палец с нежностью, невероятной для такого бесстрастного человека, коснулся сначала лба Наруто, затем — Наруко. От прикосновения к коже девочки по его руке пробежала едва видимая рябь, словно ответное эхо. Он простоял так еще несколько минут. Они наследие. Кровь от крови почти уничтоженного народа. И он, человек без прошлого и будущего, будет их невидимым щитом. Он убрал руку, снова сгорбился, и в его глазах погас тот странный огонь, вернувшись к тусклому, безразличному блеску. Он потушил ночник и ушел в свою маленькую комнату, оставив близнецов спать под его защиты.