Комета

Время текло. Деревня уже залечила раны и стерла острые углы из памяти. Но для двоих, отмеченных невидимым клеймом, оно было другим — вязким, тяжелым, отмеряемым не годами, а взглядами, брошенными вслед, и горькими уроками, выученными раньше азбуки. Пёс следил. Это стало его второй натурой, ритуалом, более важным, чем любой приказ из Корня. Он наблюдал, как из беспомощных комочков в пеленках они превращались в детей, способных ходить без помощи. Каждый их шаг, каждое новое слово, каждая царапина и улыбка — все это незримыми нитями привязывало его к ним. Сильнее, чем он мог предположить. Сильнее, чем было безопасно. Они росли прекрасными. В этом была жестокая ирония судьбы. Наруто — неугомонный вихрь солнечной энергии. Его смех, громкий и заразительный, был вызовом мраку, что витал над ними. Он был наивен до боли, но уже сейчас обладал крепкой волей. Он еще не мог по-настоящему защитить сестру, но уже пытался — вставая перед ней, раскидывая худенькие ручонки, сжимая кулачки, готовые биться за нее, даже если противник был вдвое выше. Наруко была его полной противоположностью. Она редко говорила, предпочитая наблюдать. Она пряталась — в капюшоне слишком большой оранжевой куртки, в тени брата, в глубине собственных мыслей. И мир не заставлял себя ждать. Ненависть не утихла. Она лишь приняла другие формы: от откровенных плевков и оскорблений до «случайных» подножек и краж их скудных пайков. А иногда, особенно в темных переулках или когда деревня отмечала очередную годовщину победы над Лисом, находились «смельчаки». Пьяные, озлобленные неудачники, шиноби низшего ранга или просто отбросы, которым хотелось почувствовать себя сильными, избивая тех, кто слабее. Тех, кто «не совсем люди». Именно в такие моменты холодная ярость Пса достигала точки кипения. Стоя в тени, невидимый, он сжимал кунаи до боли в суставах. Он видел, как в их глазах — в широких, синих глазах Наруто и в прищуренных, умных глазах Наруко — вспыхивал не детский испуг, а привычное, глубокое понимание: опять. Бежать. Спрятаться. Переждать. Он видел, как мимо них равнодушно проходили «нормальные» жители, отворачиваясь, делая вид, что не замечают. Их взгляды говорили яснее слов: «Мусор. Сами виноваты». — «Если они — демоны, то кто вы?» — этот вопрос висел в воздухе, невысказанный, отравляющий. И Пес задавал себе другой, более личный, более яростный: «Какое право у этих тварей поднимать руку на детей Минато? На детей человека, который сто раз погиб бы за их никчемные жизни?!» Они не знали. Но это не было оправданием. Это была приговорка их собственной, человеческой, низости. Этот мальчик, этот «солнечный джинчурики», нёс в себе чудовище, чтобы деревня жила. И деревня платила ему ненавистью. Ирония была настолько чудовищной, что от нее хотелось либо смеяться, либо разрушать всё вокруг. Он всегда вмешивался. Бесшумно и эффективно. Наутро эти «смельчаки» просыпались с поломанными рёбрами и стёртой памятью о вчерашнем вечере. Но он не мог быть повсюду. В такие моменты единственным якорем становился старик. Ёсоку. Его неприметная фигура в поношенном кимоно, появлявшаяся в нужный момент на пороге магазина или на углу улицы. Он не лез в драку. Он просто возникал. И его появления было достаточно. Взгляд из-под нависших бровей, холодный и не по-стариковски острый, заставлял самых рьяных «патриотов» бледнеть и поспешно ретироваться. Ёсоку забирал детей домой. Молча обрабатывал ссадины, ставил на стол простую, но сытную еду. Его забота была безмолвной, протокольной, но от этого не менее надежной. Он был их официальным прикрытием, живым щитом от излишнего внимания Совета и Данзо. Пес сидел на крыше их дома, и его единственный глаз был устремлен в темноту, но видел лишь ярость. Ярость и страх. Страх того дня, когда ненависть, которую они вбивали в Наруто каждый день, найдет выход через трещину в печати. И тогда они пожалеют. Но мир, даже самый жестокий, редко бывает абсолютно черным. Проблески света пробивались сквозь толщу мрака, и АНБУ цеплялся за них, как утопающий за соломинку. Холодным, дождливым днем, когда близнецы, промокшие и продрогшие, жались под крошечным козырьком, дожидаясь, когда Ёсоку заберет их, смотрели, как мягко распахнулась занавеска в «Ичираку». Теплый пар, пахнущий бульоном и ностальгией, хлынул на улицу. — Эй, птенчики! Вы тут замерзнете! — крикнул добродушный Тэучи, его улыбка была шире его лица. — Заходите, согреетесь! Первая порция рамена — за счет заведения! Аяме, его дочь, уже ставила на стойку две огромные тарелки. Это не была жалость. Это была простая, немудреная доброта, которая не требовала объяснений. И впервые за долгое время Пёс увидел, как напряжение спадает с худых плеч Наруко, а Наруто заливается своим настоящим, беззаботным смехом. Были и другие знаки. Таинственный человек с инициалами «М.У.», чьи посылки с теплой одеждой, книгами и иногда даже сладостями появлялись на их пороге с завидной регулярностью. Для детей это было чудом. Для Пса — загадкой, которую он предпочитал пока не расследовать, чтобы не спугнуть источник этого милосердия. И была еще одна реальность, параллельная их детству. Темная, сырая, наполненная тишиной, нарушаемой лишь каплями воды и мерным дыханием гигантского зверя. Кьюби. Курама. Он не был буйным, истеричным демоном. Его ярость была холодной, многомерной. Он ненавидел людей. Всю их жалкую, короткую, грязную расу. Их страх, порождавший жестокость. Их слабость, маскируемую под силу. Их лицемерную «любовь» и готовность предать. Он не кидался на решетку при каждом появлении Наруто. Чаще он просто лежал, прикрыв глаза, игнорируя мальчика, как игнорировал бы назойливую муху. Их «общение» началось не со взрыва, а с долгого, тягучего молчания, которое первым не выдержал неугомонный Наруто. — Эй! Большой и пушистый! Как тебя зовут? — крикнул он как-то раз, усевшись по ту сторону решетки. Огромный глаз приоткрылся. Взгляд, полный скуки и презрения. — Уходи. — Не уйду! Я буду тут каждый день приходить, пока ты не скажешь! — Назойливое насекомое. — А тебе не скучно тут одному? Я бы на твоем месте сошел с ума! Наруто, однако, не отступал. Он что-то кричал, размахивая руками, пытаясь доказать что-то невообразимому гиганту. Лис лишь воротил морду, издавая терпеливое, подобное грому ворчание, и время от времени придавливал лапой воду рядом с мальчиком, поднимая ледяные брызги. Курама наблюдал. Пять лет в этой новой клетке, тесной и холодной, прошли в привычном для него режиме: спячка, прерываемая вспышками беспричинного гнева, и размышления о мести. Он надеялся дождаться, пока сосуд окрепнет, и тогда… Тогда можно будет попробовать сломать его волю, вырваться на свободу. План был прост и прямолинеен, как коготь. Но этот мальчишка… Он был настырен. Как комар. И абсолютно бесстрашен. Он приносил сюда шум, движение, цвет — воспоминания о солнце, о вкусе еды, о каких-то глупых, ничтожных ссорах. Сначала Курама игнорировал его, делая вид, что спит. Но тишина и темнота были ещё невыносимее этого щебетания. Но постепенно, очень медленно, это молчание стало другим. Не пренебрежительным, а… выжидательным. Он, нехотя, начал отвечать. Сначала рыком. Потом — отдельными словами, пропитанными сарказмом и презрением. Прошли месяца, прежде чем их «общение» сошлось на чём-то, напоминающем диалог. Однажды, когда Наруто в сотый раз начал рассказывать о новой выходке против злого продавца, из темноты раздался низкий, вибрирующий голос, похожий на отдаленный гром: — Твоя тактика примитивна. Если хочешь ему насолить, нужно действовать тоньше. Используй его жадность против него самого. Наруто замер, глаза стали размером с блюдца. Это была не просто реакция. Это был совет. Так родился их странный диалог. Нечастый. Прерывистый. Полный недоверия с одной стороны и наивного упорства — с другой. Курама не торопился. У него были века. Он наблюдал, анализировал. Мальчик был любопытен. Глуп. Невыносимо назойлив. Но в его упрямстве была та же сила, что когда-то заставила его, Девятихвостого, остановиться. Сила духа, не сломленная ненавистью. — Твое имя — Кьюби? Или это прозвище? — спросил как-то Наруто. Молчание. Потом, будто нехотя: — Курама. — Приятно познакомиться, Курама! Что-то давно забытое, наверное недоумение, шевельнулось в глубине. Он отвернулся, сделав вид, что снова погрузился в сон. Но мысленный процесс был запущен. Этот ребенок был… иным. Курама начал осторожно, по капле, сливать малую толику своей чакры, устанавливая тончайшую связь. Не для захвата. Пока нет. Для наблюдения. Он видел мир глазами Наруто, слышал его ушами. И это было спасением от вековой темноты и тишины собственной темницы. Он стал направлять мальчика, требуя от него знаний, заставляя читать, анализировать. Часто это выглядело как придирки: — Эта книга — примитивная пропаганда. Возьми ту, что на верхней полке. Там, по крайней мере, есть схемы тактических построений. Наруто ворчал, что лис стал занудой, но послушно тянулся к книге. Курама поглощал информацию с жадностью умирающего от жажды. История, тактика, теория чакры — всё было лучше, чем вековая тьма. А Наруто нравилось, что кто-то с ним разговаривает, даже если это был запертый демон. Курама не стал мягче. Его ненависть к людям, к их страхам и предательствам, никуда не делась. Но Наруто перестал быть просто «сосудом». Он стал… явлением. Назойливым, шумным, но постоянным. Их «общение» стало долгим, но частым ритуалом. Наруто приходил, чтобы пожаловаться, похвастаться, просто поболтать. Он спрашивал, почему вода здесь мокрая. Рассказывал, как Наруко научилась готовить простую яичницу. Спрашивал мнение Курамы о том, какой цвет лучше для рисунка на заборе (лис прошипел: «Кроваво-красный»). Курама отвечал с холодной, отстранённой снисходительностью, подтрунивая, давая колкие, но зачастую точные советы. Тёмная темница наполнялась красками внешнего мира, пусть и опосредованно. Но была и другая странность. Трещина. Курама чувствовал, как часть его чакры, крошечная, почти неощутимая, утекала не в Наруто, а куда-то в сторону. Будто кто-то подключился к его "трубопроводу" сбоку и этот кто-то был явно не почившим Минато. Это «кто-то» было тихим, почти неощутимым присутствием где-то на задворках его сознания. Он ловил смутные отголоски: вздох, шелест ткани, тихое, ровное дыхание, отличное от Наруто. Это была девочка. Сестра. Однажды, когда Наруто в очередной раз верещал о чем-то, Курама внутренне вздрогнул. Он почувствовал не просто пассивное поглощение чакры, а… легкое, едва уловимое прикосновение к этим утекающим энергиям. Будто кто-то осторожно, с любопытством, пробовал их на вкус, на ощупь. Не для силы. Для понимания. Он прикрыл глаза, делая вид, что дремлет, но все его внимание было приковано к этой призрачной «трещине». — «Интересно», — подумал Курама. Возможно, его план обрести свободу нуждался в… корректировке. Возможно, сосуд таил в себе не двойную угрозу, а двойную возможность.